Work Text:
Шакки Шакс любит цветы.
Любит их она, представляя себя в лёгком белом платье посреди необъятного цветочного поля в то время, как ветер нежно ласкает её волосы и лепестки цветов. Любит, когда мужчины дарят ей букеты, и всегда восторженно виляет хвостом при этом, хотя, впрочем, наивная мечтающая о любви дурочка Шакки будет рада даже такой безвкусице, как одна-единственная роза в плотной прозрачной упаковке, которую букетом при всём желании сложно назвать. Правда, обычно она и этого не получает — почему-то все думают, что Тёмной Материи цветы не нужны совсем. А Шакки ведь нужны. Очень.
Любит Шакки даже цветы на подоконннике дома, хоть и поливать их чаще всего приходится Лиду, а то они уже давно превратились бы в гербарий. Шакки всё равно очень хотелось бы, чтобы цветы дарили ей почаще. Это своё желание она, конечно, не связывает с тем, что у неё уже с неделю царапает горло. Ничего серьёзного, демоническую простуду подцепила, думает она, покупает леденцы, спрей с резким охлаждающим вкусом, и идёт на работу, где директор Анри поражается её невесть откуда взявшемуся усердию, совершенно никак не связанному с недавней встречей с Малиусом Фантомом, ведь обычно для Шакки такое было бы поводом взять больничный и с чистой совестью уйти в запой — народный метод лечения демонической простуды, ничего такого. Но сейчас Шакки нужна трезвая работающая голова, которая поможет ей поймать наконец-то проклятого Малиуса Фантома. Не сдалась ведь ей на самом деле эта демоническая застава, Шакки решительно всё равно было бы, сгори она завтра, ей только Малиус и нужен.
Шакс Шакки одержима. Одержима, что яростно отрицает, ведь правда, ни о каком Малиусе Фантоме и уж тем более Андро М Роке она не думает, а если и думает, то только с той целью, чтобы наконец-то поймать его и... И что? Шакки ещё не решила. Но она совершенно не одержима, она просто так каждый вечер кидает дротики в его фотографию, висящую на стене. Не-одержимость тем временем пускает в ней ростки, прорастает корнями, когда она этого всё ещё не знает и всё ещё думает, что просто простудилась.
Одним совсем не прекрасным утром во время сборов на работу Шакки, стоя в ванной, откашливает цветок демонической азалии.
Шакки тупо смотрит на него, отказываясь в это верить. Конечно же, она знает про старую легенду о цветах, растущих прямо в организме из-за чувств, на которые нет ответа, Шакки, с малых лет желая любви, знает все сказки, легенды и предания о ней, какие бы там ни было, с хорошим концом или плохим, но ведь это же просто легенда, да? Не могло же это постичь именно её, Шакс Шакки? Да и она ведь не влюблена ни в кого, в самом-то деле. Что за глупости. Разозлившись от этой мысли, Шакки швыряет влажный цветок с пятнами крови в мусорку и удовлетворённо вытирает руки. Вот так, там тебе и место. Нечего беспокоить её. Нечего намекать, что ничего она не забыла — она ведь забыла, точно-точно. Ей бы мужчину нормального, а не... вон то, что было. После этого Шакки на какое-то время становится лучше, боль в горле пропадает и она втайне гордится своей несгибаемой силой воли, излечившей ту самую болезнь из легенд. Правильно, ещё она будет страдать из-за какого-то там...
Приступ кашля и ещё несколько — Деви, их уже больше, и так скоро — окровавленных цветков в раковине этим же вечером упрямо показывают ей, что всё же будет. Шакки зло сгребает в горсть и отправляет в мусор и эти. Если что-то игнорировать, как игнорировала мать запах чужих духов на вернувшемся домой поздно ночью отце, то этого нет, этого не существует. Шакки тоже проигнорирует. Шакки выдержит. Шакки сильная. Что сильной быть ей совсем не хочется, а хочется уткнуться кому-нибудь в плечо и позорно расплакаться, этого Шакки никому не скажет. В общем-то, это Шакки и делает, уродливая трещина расползается на её самообладании, только вместо тёплых рук у неё — холодная плитка в ванной. От того, что её ждёт, хочется рыдать от безысходности и биться головой своей дурной, что такое допустила, о кафель. Своё прекрасное личико ей, правда, портить всё ещё не хочется, поэтому Шакки только рыдает, громко, как в детстве, прижимаясь лбом к полу. Совсем не красиво, совершенно не изящно и не очаровательно. Такую её в ответ никто не полюбит, даровав исцеление. Такой её Лид, прибежавший на звук — удивительно, что не в наушниках сидел — и находит.
— Нее-чан? — Лид мнётся неловко на пороге ванной, не решаясь зайти.
— Уйди нахуй! — Шакки поднимает голову от плитки лишь чтобы бросить на него злобный взгляд исподлобья, но тут же об этом жалеет. Может, хоть сейчас от него была бы хоть какая-то польза. Лид послушно удаляется — видимо, пошёл искать, как дойти туда, куда Шакки его отправила — но спустя какое-то время неожиданно для Шакки возвращается и накинув ей на плечи плед из её спальни, просто молча опускается на колени рядом. Ему даже хватает ума не спрашивать ни о чём, и Шакки даже стыдно становится. И за слабость свою, некрасивую такую, совсем не как в книгах про благородных дам, которых спасают рыцари, и за такое открытое этой самой слабости проявление перед младшим, и за то, что в очередной раз накричала, и за то, что в целом, она знает, никогда не была хорошей старшей сестрой, а ещё за то, что Шакки самой по себе в целом никогда не достаточно, так почему же она ещё вообще на что-то надеется... От этого всего у Шакки снова слёзы на глаза наворачиваются, а за ними новый ком цветов к горлу подступает — сдержать не получается, и она снова корчится в приступе кашля тяжелее, чем предыдущие, в этот раз под удивлённым взглядом Лида.
— Это... что? — спрашивает Лид, когда Шакки заканчивает и сидит, пытаясь отдышаться. Нерешительно тыкает пальцем в один из розовых цветков с расплывающимися по краям неровными красными пятнами, которые частью окраса цветка не являются точно. Шакки хочется огрызнуться, ответить как-нибудь вроде «а не видишь, что ли?», но сил на это нет.
— Ханахаки. Болезнь такая, — устало отвечает она, откидываясь спиной на стиралку и прикрывает глаза, чувствуя одновременно опустошение и странное облегчение. Вот она и произнесла вслух то, что с ней происходит. — Она от... — Шакки не заканчивает. Слишком позорно.
— От чего? — Лид всё ещё рассматривает цветы на плитке.
— От того, что я дура, — тяжко вздыхает Шакки, думая, свяжет Лид это с истыканным дротиками и ножами фото в её комнате или нет.
— Так, может, к врачу? — вполне логично предлагает он. Шакки неожиданно для себя покладисто соглашается и говорит, что запишется. Вот сегодня же и запишется. Ну а вдруг — хоть она и знает, что того, чем лечится её болезнь, ей не видать, но, может, есть другие способы?
Все её надежды несколькими днями позже разбивает мужчина в белом халате, угрюмо качающий головой. Шакки от него слышит, что да, это правда та самая болезнь, и что цветы в таких случаях иногда возможно удалить, радостно кивает, уже предвкушая, как избавится от этой цветущей гадости внутри себя... только затем, чтобы пройти все необходимые для этого тесты и узнать, что в её случае это невозможно — слишком уж глубоко укоренились чёртовы цветы, удалять их в её случае значит истечь кровью прямо на операционном столе. Такой исход не устраивает ни её, ни врача, способного лишь развести руками со словами, что он бы попробовал, но риск намного перевешивает вероятность благоприятного исхода операции, поэтому он может предложить лишь предсмертный уход, так что Шакки, даже не благодаря и не прощаясь, выходит из кабинета, комкая в руках результаты анализов, а после и вовсе выбрасывает бесполезные бумажки в первое попавшееся мусорное ведро. Дорога домой проходит, как в тумане, будто это и не ноги Шакки несут её домой, а чьи-то чужие, будто и не она это уже. Но сделать небольшой крюк и зайти в магазинчик принадлежностей для садоводства она не забывает. Ничего запах азалий змей не изгоняет, враньё всё это. Зато изгоняет кое-что другое.
Вернувшись из школы, Лид снова находит Шакки в ванной на полу, только в этот раз с выпавшей из ослабевшей руки пустой бутылочкой гербицида.
На похоронах молодой перспективной полковницы демонической заставы, всецело преданной своему делу — Шакки бы рассмеялась в лицо, услышав такие слова о себе самой — почти никто не замечает в стороне держающуюся чёрную тень — откуда узнал только? — а если и замечает, то не придаёт значения. Тень стоит там всё время и так же незаметно, как появилась, ускользает под конец. Лид бы набросился на него с кулаками, если бы увидел. Андро М Рок знает, что заслужил бы это.
Никто не видит, как Андро М Рок тихо закашливается и на его платке остаётся соцветие гиацинта, как и никто ещё не знает, что всего через неделю Малиус Фантом навсегда отойдёт от дел.