Work Text:
Но если пыль создана, чтобы рассеяться
И если мы созданы из пыли, то что же делает нас разными?
Sleeping At Last - The Projectionist
Чон Чонгук родился в 3:25 утра, в день, который позже был вписан в историю, как самый больший звездопад когда – либо зафиксированный в цифровом виде.
– Это было так, как будто бы, – несколько лет спустя в интервью заявил астроном, глаза которого все еще сияли, вспоминая это, – звезды говорили нам «привет».
Крошечный ребенок, лежа в кроватке, конечно же, ничего не знает о звездах, астрономах или интервью в научных журналах, но он спокойно лежит у окна и наблюдает за космическим дождем, падающим яркими брызгами в ночном небе, махая своими крошечными ручками.
– Он наблюдает за звездами, – говорит его мать медсестре, улыбаясь своему сыну и пристальной концентрации на его лице.
– Нет, дорогая, – медсестра фыркает, заправляя теплое одеяло, одеялом теплее. – Он всего лишь новорожденный, он не может сосредотачиваться на чем– то в роде этого. – И она качает головой.
Улыбка матери Чонгука не исчезает с ее лица, и она просто улыбается и кивает медсестре, пускай она думает так, как хочет. В конце концов, матерям виднее.
Когда отец Чонгука возвращается обратно в комнату – покидая ранее всего на одну минуту, чтобы позвонить родственникам и сообщить о новом пополнении, произошедшем так быстро и так тихо в ночи – он замечает, как Чонгук открывает и закрывает рот, не издавая ни звука из своей крошечной груди.
– Я думаю, он разговаривает со звездами, – говорит он, садясь рядом с женой, сплетая в тепле их руки.
– Хм, – хмыкает она усталым, но счастливым голосом. – Интересно, о чем они говорят.
Звезды продолжают падать по небу, на самом деле не попадая на землю, да и не падая в действительности вовсе. Маленькие карие глаза ловят мерцание, его пальцы тянутся к чему то, что одновременно на расстоянии световых лет, но все еще, казалось бы, в пределах досягаемости.
В первый раз Чонгук слышит пианино, когда приходит домой со своими родителями из больницы. Это дневное время, и спокойный, тихий ночной ребенок становится нервным в солнечном свете, лицо сморщивается в недовольстве, пока он машет кулакачками и громко плачет, выражая свое глубокое неудовольствие из–за…чего то.
– Он был таким спокойным в больнице, – говорит его мать, глядя на ребенка в сиденье автомобиля рядом с ней, испуг вырисовывается в крошечные линии вокруг ее глаз и рта. Она пытается успокоить его, но Чонгук не поддается.
– Тише, – хмыкает его отец за рулем, но Чонгук только плачет еще громче, маленькое личико только скручивается в расстройстве. Его мать прикусывает нижнюю губу.
Чонгук все еще плачет, когда они идут вверх по ступенькам, совершенно не впечатленный консьержем и зеркальными стенами лифта. Его отец укачивает его на руках, розовое фланелевое одеяло приоткрывается у его ножек.
– Почему ты плачешь, мой маленький расстроенный мальчик? – Его мать вздыхает. Она пытается покормить его, но он не голоден, и не зацикливаясь на этом, продолжает бушевать в своей вселенной. Его отец проверяет подгузник Чонгука, но никаких изменений.
Глаза Чонгука мелькают взад и вперед, скользя по бледным стенам и занавескам, плавающим по ветру из открытого окна, но, ни отец, ни мать этого не замечают.
– Может быть, он переутомился, – наконец предполагает его отец, сгребая извивающегося ребенка в свои руки, пока переносит его в спальню и укладывает в люльку. Никакой разницы; Чонгук просто сглатывает, открывая рот, чтобы издать другой громкий вопль, когда первые звуки чего–то всплывают в воздухе откуда–то из дверного прохода.
Это пианино, клавиши такие яркие, словно они рисуют небо, полное сверкающих звезд, и Чонгук снова закрывает рот, тихо и с широко раскрытыми глазами, пока смаргивает слезы из своих крошечных детских ресниц.
Он засыпает в течение нескольких минут.
До тех пор пока у него есть ночное небо и последовательные звуки клавиш пианино, Чонгук очень счастливый ребенок.
– Почему Чонгук еще не спит? – спрашивает его тетя однажды вечером. Уже поздно, совсем темно, небо купается в звездах, а Чонгуки тихо бормочет, лежа на своем детском матрасе, тыкая пальцами в мобиль солнечной системы, подобранной однажды его отцом, потому, что тот не смог устоять перед ней.
Мать Чонгука пожимает плечами.
– До тех пор, как он счастлив и здоров, я не думаю, что то, что он не совсем такой, как другие дети, имеет значение. – Его отец кивает, и тетя Чонгука опускает эту тему, делая еще один глоток вина, не смотря на то, что если складка между ее глазами довольно ясно показывает, что она ничуть не убеждена.
Чонгук действительно бодрствует всю ночь, увлеченный звездами. Его мать наблюдает за ним, говорящим детскими угуканиями, и другая звезда проносится по небу. Иногда она задается вопросом, а слушают ли его звезды.
Вместо того, чтобы спать в течение ночи, Чонгук предпочитает отдыхать в течение всего дня, занавески развеваются в окне и звенящий звук клавишей фортепиано, как крошечные колокольчики, заполняют воздух, пока его глаза пребывают закрытыми. Сначала его отец считает, что, возможно, ребенок просто фанат инструментальной или классической музыки, но от недовольств Чонгука из–за отсутствия фортепиано в записях симфонических оркестров, действительно стынет кровь, и его родители просто учатся собирать вырезки частей с фортепиано, и в современной, и в классической музыке.
– Интересно, когда он вырастет, он будет пианистом? – Задается вопросом его мать. Чонгук сидит в детской переноске, привязанной к груди своего отца, сотовый телефон его отца понижен до должности mp3–плэера, пока его мама сворачивает в секцию фортепиано в местном музыкальном магазине
– Я могу вам помочь? – спрашивает консультант, глядя на ребенка и музыку, издающейся из телефона с некоторым замешательством.
– Есть ли у вас какие–либо новые записи игры на фортепиано? – интересуется мать Чонгука, а продавец предлагает пойти посмотреть в подсобке.
– Возможно, вместо этого, он будет космонавтом. – Предполагает отец Чонгук. А Чонгук сонно машет руками, подергивая головой, пока его веки начинают закрываться.
Консультант выходит из подсобки, с извиняющимся выражением на лице.
– Боюсь, это все, что у нас есть. – Говорит он и мать Чонгука благодарит его, прежде чем они поворачиваются и уходят.
– Вы задумывались о покупке пианино? – Выпаливает помощник, затем краснеет, когда оба родителя Чонгука смотрят на него и теряется. – Просто… – Он машет руками в воздухе, пытаясь таким образом объяснить то, что у него, видимо, не получается озвучить, – если вы вот так ищете записи фортепиано, то, почему не создать свои собственные?
Мать Чонгука задумчиво хмыкает.
Первый раз, когда мама Чонгука садится за пианино, чтобы сыграть, Чонгук на самом деле не обращает на нее внимания. Солнце уже село, звезды выглядывали одна за другой через тонкую завесу темноты, растянутую через всю яркость космического пространства.
С первой же вибрацией молоточков, ударяющихся о струны фортепиано, слабое «плинк, планк» от ее пальцев при нажатии клавиш, яркое звучание возникающих нот, звенящее в воздухе и содрогающееся через половицы, прямо под ковриком, на котором играет Чонгук, полностью пленяет его. Ему только девять месяцев, он в самом начале какой–либо возрастной категории, и мать Чонгука поглядывает на него сквозь свои парящие над клавишами пальцы, когда крошечные пальчики цепляются за ткань ее брюк.
Чонгук, одной рукой придерживая себя на коленях, глядит на пианино, яркие глаза сияли от восторга. "Ба ба ба ба ба", говорит он, указывая назад на окно.
– Хочешь, чтобы я сыграла звездам? – Спрашивает его мать, и Чонгук кивает, придвигаясь к ней, чтобы сесть рядом с ней на сиденье фортепиано, пока она играет вступление Лунного света. Он тянется вперед своими собственными пальчиками и случайно добавляет минорный незначительный диссонанс, одинокая красная звезда сдвигается в сторону, когда другие голубые пребывают в ожидании. Его мать вздрагивает сначала при его дополнениях, а также тогда, когда ее собственные пальцы запинаются; это было несколько лет назад, и, несмотря на это, игра на инструменте, совсем немного как езда на велосипеде, никто никогда не обещал, что все кровавые болячки на коленках можно было бы избежать.
Песня подходит к концу, заключительная нота звенит в воздухе, и Чонгук смеется, в восторге хлопая в ладоши. Его мать не может устоять – несмотря на то, что уже поздно и даже при том, что Чонгук все еще по–прежнему не следует обычному режиму сна, он всегда тих в ночное время в своей комнате, в детской кроватке под окном, – она в очередной раз отправляет свои пальцы танцевать по клавиши, с уже более уверенным темпом.
Отец Чонгука стоя в дверях, улыбается при виде их двоих, сидящих бок о бок на скамейке фортепиано. Его жена, счастливая, из–за возобновления старого хобби, и Чонгук, пребывающий в абсолютном восторге от поворота событий, пальцами нажимающий на случайные клавиши, добавляя свой собственный штрих в мелодию, и так часто поворачивающийся к окну и оглядывающийся так, как будто он играет для какой–то аудитории.
Чонгук учится играть на фортепиано, раньше чем учится разговаривать.
– Твоя мама купила апельсины по дороге домой с работы, – говорит его отец, входя в комнату из коридора, и садится на скамью рядом с пианино Чонгука. Ноги Чонгука еще не достают до педалей, но это не имеет значения. Все, что он хочет, это издавать звенящие звездные звуки.
Я смогу сыграть галактики, когда мои ноги станут длиннее, думает он, счастливо кивая в сторону окна. Снаружи все еще светло, но свет такой, особо глубокого золотого оттенка, который типичен для конца лета, врывающегося в широкое пламя заката, и он уже знает, что его друг скоро появиться.
– Хочешь немного? – спрашивает его отец. Чонгук моргает. Апельсины?
«Плинк, Плинк» – его пальцы играют по клавишам в подтверждении.
– Хорошо, – смеется его отец. Он встает с сидения, проводя пальцами по волосам Чонгука. Тот только насупливается, пальцы играет протестующий минорный аккорд на клавишах.
– Знаешь, – его отец добавляет. – Другие дети не смогут понять тебя, если ты будешь говорить только на фортепиано.
«Плинк, Плонк» – Чонгук пожимает плечами на фортепиано. Он не слишком беспокоится о разговоре с другими детьми, которые кажутся ему просто какой–то гипотетической концепцией.
– Ты захочешь поговорить с ними когда–нибудь, – смеется его отец, направляясь на кухню. А Чонгук сомневается.
«Ты должен научиться общаться с другими детьми». – Уже позже говорит ему НДж* 612.
«Я умею говорить», – отвечает Чонгук, нахмурившись. – «Я просто не вижу причин, зачем мне это, если я могу просто говорить с тобой».
«Но мы можем говорить только тогда, когда это у тебя ночь». – Настойчиво говорит НДж 612. Чонгук фыркает. Иногда Ндж 612 звучит так старым, а иногда кажется, что он младше даже самого Чонгука.
«Ты можешь много веселиться в школе, а затем рассказать мне об этом». – НДж 612 продолжает уговаривать, и по какой–то причине Чонгук чувствует, что может быть, Ндж 612 немного завидует. Возможно, ему хочется пойти и поиграть с другими детьми, но вместо этого, все, что он может делать, так это смотреть из космоса и говорить с Чонгуком.
«Хорошо». – Чонгук вздыхает. В конце концов, НДж 612 видел много вещей оттуда, и он, вероятно, знает об этом лучше.
«Не могу дождаться». – Восклицает НДж 612, звезды мерцают, и Чонгук смеется, несмотря на свои личные сомнения.
Чонгук все еще не уверен насчет школы. Он не понимает, почему ему нельзя просто остаться дома, как и раньше, играть на пианино и говорить с НДж 612. НДж 612 знает так много, в конце концов; недавно они говорили об окружающей среде и, какой грязный выглядит атмосфера Земли, по сравнению с той, какой она была раньше.
«Я действительно должен ходить в школу?» – он вздыхает, слишком расстроенный, чтобы даже побренчать по клавишам. – «Мы еще не закончили разговор о ледниках».
«Мы уже говорили об этом», – смеется НДж 612. – «В любом случае у тебя школа в течение дня, так что ты ничего не пропустишь. Мы можем продолжить разговор о ледниках сегодня».
Чонгук уверен, что ему не понравится в школе, даже если НДж 612 говорит, что это весело. В конце концов, не то чтобы, НДж 612 вообще был в школе. Но он должен быть смелым, да и его друг все еще будет, как всегда здесь, когда он вернется
Первое, что видит Чонгук, когда он входит в класс, не считая этой громкой беспорядочно движущейся толпы двадцати с лишним детей, это карта звездного неба, распластанная на одной из стен.
– Это мой друг! – Взволнованно говорит он ребенку, стоящему рядом с ним. Он не уверен насчет ее имени, но она по крайней мере не выглядит пугающей.
– Твой друг? – Спрашивает она, смущенная, и Чонгук, оглядываясь вокруг, осознает то, что, по–видимому, у большинства детей нет такого друга, как НДж 612.
Теперь, когда он думает об этом, ему кажется, что НДж 612 тоже довольно таки странное имя для друга.
– Привет всем! – Зовет учительница, пытаясь привлечь внимание каждого, но просто улыбается, когда дети разлетаются в разные игровые отделы. Чонгук видит водяной стол, стол для рисования песком, то, что похоже на садовые инструменты, и... Это что, костюм космонавта?
– Ты хочешь быть космонавтом, когда вырастешь? – Спрашивает учительница, когда Чонгук направляется в сторону костюма в углу. Чонгук задумывается об ее вопросе, пока он залезает в отверстия для ног. Он никогда не думал ни о чем, кроме как о разговорах с НДж 612 и игре на пианино, и он уверен, что если скажет учительнице, что хочет быть звездой, это заставит ее смотреть на него странно.
– Я хочу полететь в космос и сыграть на фортепиано для звезд, – говорит он, наконец, оборачиваясь, чтобы она могла помочь ему застегнуть заднюю часть костюма космонавта.
Когда он возвращается домой после первого дня в школе, после ужина, когда небо снова темное, он говорит об этом НДж 612.
«Я не могу звать тебя НДж 612 при других людях», – говорит он, морща лоб в раздумье. – «У тебя есть другое имя, которое я могу использовать?»
«У меня много имен», – задумчиво хмыкает Ндж 612.
«Что–нибудь, что тебе нравится», – говорит Чонгук.
«Может быть, будешь звать меня Намджун?» – Предлагает НДж 612. – «Оно мне нравится».
Дувочку зовут Йерим, и она всем говорит, что собирается стать нейрохирургом. Она звучит такой уверенной, что все остальные в классе верят ей. Намджун и Чонгук прежде не обсуждали профессии.
«Кем ты хочешь быть когда вырастешь?» – Спрашивает Чонгук, когда стало тихо, и его родители уже пошли спать. Он зевает; школа утомляет его сильнее, чем он привык, и это расстраивает.
Намджун немного блекнет, облако проплывает, прикрывая часть неба.
«Я просто я», – говорит он. Он звучит немного подавленным, и Чонгуку хочется обнять друга, но его руки никогда не были достаточно длинными для этого.
– Я решил, – говорит Чонгук вслух, стиснув свою челюсть, хотя он сомневается, что Намджун будет с ним не согласен. – Я собираюсь посетить тебя, когда я вырасту.
«В самом деле?» – Намджун звучит взволнованным, немного мерцая, пока облака, кружевной вуалью, движутся по небу. Иногда, когда Чонгук смотрит в космос, он понимает, насколько велик он на самом деле.
«Ага», – говорит Чонгук. – «Я просто должен найти наилучший способ сделать это».
Он наклоняется вперед, прислоняясь лбом к холодному стеклу. Его дыхание испускает пар, закрывающий вид.
– Каким способом лучше всего можно попасть в космос? – Спрашивает Чонгук у своего отца, когда тот помогает ему подготовиться к школе. Он протягивает руки назад так, чтобы его отец мог закатать рукава его куртки вверх.
– Думаю, стать космонавтом, – говорит его отец, после задумчивой паузы. – Вещи могут измениться в будущем, но космонавты это самый безопасный вариант.
Чонгук кивает головой, лицо становится серьезными.
– Что я должен сделать, чтобы стать космонавтом? – Спрашивает он, скользя ногами в свою обувь и принимая свой рюкзак с обедом из протянутых рук отца.
– Скорее, Чонгук, или мы опоздаем, – его мать звонит из машины, но Чонгук задерживается в дверях, ожидая ответа отца.
– Ты должен долго изучать науку, – говорит его отец. – Просто хорошо учись в школе, для начало и это хорошо.
– Хорошо! – Чонгук машет на прощание, пока скачет вниз по ступенькам к машине. Взглянув на небо, он думает о звездах, скрывавшихся за облаками и туманом дневного солнечного света.
Наука это не проблема, думает он, ухмыляясь, пока его пальцы играют счастливую мелодию в воздухе. Намджун может много мне об этом рассказать.
– Если ты изучаешь науку, – спрашивает Тэхён, опираясь о дверь в репетиционной комнате, где играет Чонгук, – зачем тебе основное музыкальное направление?
Чонгук пожимает плечами, его руки все еще плывут по клавишам, даже когда он отвечает на вопрос.
– Почему нет? – Говорит он. – Никто не говорил, что астронавты не могут играть на пианино.
– Ну, между музыкой и математикой есть связь, – уступает Тэхён. Чонгук сидит за роялем, спиной к Тэхёну, пока тот смотрит в зеркало на дальней стене. Помещение наполняется золотым сиянием полуденного солнца, пылинки висят в воздухе, как звезды, и Чонгуку хочется поговорить с Намджуном.
Он привык ходить в школу, все время быть рядом с другими людьми, и даже завел несколько друзей, особенно здесь в научном, а также в авиации, но это не то же самое.
Его телефон гудит в кармане; Чонгук игнорирует его несколько минут, доигрывая последние аккорды, прежде чем он вытаскивает телефон из кармана.
– Это Юнги? – спрашивает Тэхён. Чонгук просто кивает головой, прислоняя трубку к году.
– Хорошо, – отвечает он. – Я буду там.
Один из способов попасть в космическую программу, это присоединиться к военным, а точнее в военно–воздушные силы, но Намджун был не слишком доволен этим предложением, когда Чонгук упомянул его.
«Мне не нравится», это то, что он сказал, и Чонгук не принял бы это настолько серьезно, как у него получилось, если бы не беспокойство, скрытое в его сообщении.
«Что не так?» – спросил он, прислонившись спиной к закрытой крышке фортепиано, подтянув колени и устраивая их под подбородком.
«Ты когда–нибудь видел, как кто–то умирает?» – спросил Намджун, и Чонгук покачал головой, а глаза расширились при мысли об умирающем Намджуне.
На самом деле, он не был уверен в том, что это вообще может произойти, но только сама идея никогда не быть в состоянии поговорить с Намджуном снова было достаточно ужасной.
«Я думаю, есть разные способы», – предложил Чонгук вместо этой идеи, И Намджун с энтузиазмом сияет, а кометы проскальзывает через море звезд.
«Всегда есть разные способы сделать что–либо», – сказал Намджун, и Чонгук гадал, не в первый раз, какие истории Намджун ему еще не рассказал.
Когда шаттл Чонгука достигает космической скорости и выбрасывает себя из атмосферы, он может видеть Намджуна из каждого окна вокруг него. Он задается вопросом, то ли это чувство, которое ощущаешь, когда держишься с вселенной за руки.
«Привет», – шепчет он, пальцы поигрывают песню, которую он хочет сыграть. Чонгук до сих пор помнит то, что он сказал в свой первый день в школе.
«Я хочу полететь в космос и сыграть на фортепиано для звезд».
«Ты здесь», – говорит Намджун, и слова прочищают уши Чонгука, а счастье статистическим зарядом треплет его по голове.
Остальные члены экипажа наблюдают, как отдаляется Земля, но Чонгук только смотрит вперед. В конце концов, Намджун так много раз рассказывал ему, как выглядит Земля. Зачем стоять в дверях и продолжать смотреть обратно на дом, когда ты гуляешь снаружи?
Когда Чонгук выходит из воздушного блока в скафандре, первое, что он чувствует это удивление. Впервые здесь только он и Намджун, ни какого космического корабля на пути, ни какой космической станции или толстого слоя атмосферы, растянувшейся между ним и широтой его друга.
«У тебя получилось!» – Говорит Намджун. Протягивая вперед свою руку, Чонгук знает, что он не может на самом деле дотянуться до звезд сверкающих в пустоте, не может действительно сплестись пальцами с его другом, но это не важно.
«Жаль, что я должен носить этот неудобный костюм», – ворчит Чонгук, но на самом деле не даже беспокоясь об этом. В конце концов, это лишь небольшая цена, которую нужно заплатить, учитывая остальное положение вещей.
Он парит там, глаза впиваются в просторы, позволяя его веки трепетно закрыться, пока он слышит песню в своей голове, песню, которую он бы сыграл, если звук распространялся в этом пространстве.
«Я слышу твою песню», – говорит Намджун, и с закрытыми глазами Чонгук может себе представить, что Намджун стоит прямо позади него, и дыхание щекочет его ухо, и как слова проскальзывают между приоткрытыми губами. И в любой момент, его руки проскользнут вокруг талии Чонгука, держа его близко к себе… эта мысль заставляет что–то в его груди скрутиться, и он открывает глаза снова, чтобы побыть в этот момент здесь, а не в своем воображении.
«Я написал ее для тебя», – говорит Чонгук, и тепло пузыриться в его груди, вынуждая его засмеяться от радости. Находиться здесь, вот так, не просто достаточно…
Для него это все.
Я сохраню тебя своим сквозь время.
astronomyy - Swim Deeper