Chapter Text
Давным-давно, в Тридевятом Царстве… Нет, это из другой сказки.
В общем, когда и где не знаю, а врать не буду, но сидела в летней светлице у открытого окошка красна девица Марья Марьевна, дочь Марьи Ягинишны, внучка Яги Акулинишны. Сидела не просто так, а за рукоделием: рубаху себе вязала, да не простую, а кольчужную. Вязала да вздыхала, мол, куда как долго вывязывать петли из железа калёного под светом лунным да звёздным, и надо тех петель видимо-невидимо, мерено-немерено, чтобы перси её прикрыть, белые да пышные, в матушку. А не прикроешь, так сама матушка и засмеёт, и на охоту удальскую не возьмёт на будущий год, за оленем-золотые-рога. Потому что срамно на такого оленя без брони хоть самой захудалой идти, он ведь копытом махнёт — улочка, другим — переулочек! Тут уж вздыхай-не-вздыхай, а спицы колдовские не покладай.
Только — чу — натянул ветер тучи чёрные, закрыли они и луну, и звёзды. Выглянула Марья в окошко: ну всё, небо сплошь заволокло, какое уж тут рукоделие. Ждать придётся не менее часу, а то и двух, пока хмуриться перестанет.
Запалила она от лучины две лампы заморские, херосиновые, да к столу подсела. Хотела было перечитать-пересмотреть лубок свой любимый, про девицу Алёнушку, чудище косматое да цветочек аленькой — очень уж диковинную лохматую морду в том лубке чудищу намалевали. Да передумала: свету от ламп немного, а читать — это вам не железо на спицы навивать едва не в ощупочку.
Заместо того достала Марья Марьевна из сундука кованого подарок матушкин, а той от её матери подаренный, от баушки Яги, то бишь. Цацку зачарованную, какие заморские прохвессора ар-ти-хвактами кличут, а на Руси просто прибамбасами. Расписное блюдечко с наливным яблочком.
Понюхала яблочко, покрутила в руках — не, вроде не спортилось. Покатила его по блюдечку, приговаривая фразу заветную:
— Катись, катись, яблочко по блюдечку, показывай мне города и поля, и леса, и моря, и гор высоту, и небес красоту! — а про себя загадала, чтобы показало ей блюдечко того, с кем её девичье сердце трепетать будет.
Занялся свет от блюдечка, заглянула в него Марья, и видит избушку-заимку охотничью, ровно в окошко заглянула. А в той избушке в горнице за столом три парня. В середине молодец — сажень в плечах, кулаки пудовые, кудри буйные да бородка от печки рыжим пламенем отсвечивают, а на щеках конопушки мелкие. Дичину запечённую на части пальцами рвёт играючи, только кости хрустят. По правую руку от него парень телесами пожиже, власа волнистые цвета пшеничного в короткую косу заплетены, глаза прищурены ласково, а лицо — девкина погибель. Рыбиной лакомится, косточки деликатно выбирает. По левую же руку юнец чернявенький да плюгавенький, в чём душа держится, непонятно. Нос в свиток сунул, волосёнки коротенькие взъерошил задумчиво, а про еду и вовсе забыл, пока ему сосед кусок дичи не сунул прямо под нос с усишками малыми.
Поглядела Марья Марьевна на молодцев, закручинилась да махнула рукавом через блюдечко. Опять скукоту всякую показывает, лубок про цветочек аленькой и то интереснее. Может, в яблоке червяк завёлся? А то медовое, наливное, чего б и не погрызть какой козявке. Подняла она яблочко да прищурилась, через него на лампу глядючи да червяка высмотреть пытаясь — а тут как раз матушка да баушка в светлицу зашли. Матушка с охотой своей верной да дружиной с объезда лесных угодий вернулась, а баушка со своей заимки, как обычно, солений да варений привезла полакомиться.
Баушка только руками всплеснула:
— Что ж ты, внученька, не весела? Али с яблочком что не так, касаточка моя?
Пригорюнилась Марьюшка и поведала матушке и баушке свою печаль-беду. Мол, вместо интересу её сердечного блюдечко каких-то парней показывает. Ну, разные, так и что с того. Расспросила её матушка, какие-такие добры молодцы в блюдечке были, да усмехнулась незло:
— Ишь ты, доченька, переборчивая, ни светленький, ни чёрненький тебе не люб, даже рыжий не глянулся. Так на других глянь. Вон, в городище к северу удалец есть молодой, да власами седой оттого, что зимой семь дён на дереве сиднем просидел, под которым сотенная стая волков караулила. На южной околице есть зеленовласый добрый молодец. Говорят, матушку его зельем волшебным в лягушку превращала соперница, вот оно и аукнулось. А на восточных выселках чинский монашек приблудился, так тот и вовсе лысенький, зато телом крепок и руками-ногами машет — любо-дорого посмотреть.
Обиделась Марья, что матушка её дразнит, поднялась из-за стола, хотела в свою горенку-спаленку уйти, да баушка за рукав поймала и в лоб поцеловала:
— Не кручинься, внученька. То беда невелика, что не глянется тебе пока никто. Беда — когда глянулся, а сам нос воротит. Аль если случится с любым что. Вот тогда беги ко мне на заимку, подсоблю, чем смогу. А и сейчас гляну, глядишь, и высмотрю что.
Подобрала баушка Яга со стола наливное яблочко да в рученьки белые Марье вложила:
— А яблочко съешь, оно сладкое да медовое, а от червяка заговорённое, не боись. Покушаешь, может и полегчает на сердечке.
Ушла Марья Марьевна, а её матушка да баушка переглянулись усмешливо: припомнили, как годков двадцать с небольшим назад Марья Ягинишна над этим же блюдечком бушевала да посуду била, что вместо богатыря ей какого-то книжника сутулого показывает. А вот ведь скушала яблочко — и сложилось у ней с Серым Волхвом мирком да ладком. Хоть и рыскает тот большую часть времени по полям да лесам в шкуре волчьей да в перьях соколиных, а семью навещает исправно. И дочка, вон, ладная вышла. Так что примета верная.
◆◇◆◇◆◇◆◇
Долго ли, коротко ли, а Марья Марьевна и думать позабыла об огорчении с прибамбасом дальноглядным. Не до того ей стало — взялась Марьюшка себе охоту верную собирать по примеру матушкиному.
Из табуна, куда матушкин Каурка похаживал да на кобылиц поглядывал, молодую кобылку себе приглядела — круп цвету медового, а грива с хвостом палевые, да только стати у кобылки отцовские, не по крестьянской сохе. Ну так Марьюшке того и надо было — чтобы везти и её, и снаряжение, и под дичью набитой не шататься. За масть соловую да ржание ласковое назвала кобылку Соловушкой да объезжать взялась. И так, и сяк, и галопом с иноходью скакать, и по лесу за дичью меж дубов петлять, зайцев пудовыми копытами в прыжке подшибать.
После неведомо откуда прибилась к ней собачонка кудлатая буренькая. Марьюшка её пожалела, к дому привела да родниковой водой шерсть кудрявую промыла. Да вот беда, пока она на кухне кость из борща вылавливала, собачонка та в батюшкины припасы пролезла да набедокурила: флакон с жар-птичьим молоком разбила. Гоняла её за то Марья веником, гоняла, аж притомилась, а собачонка всё одно лужицу мимоходом-мимоскоком вылакать умудрилась. Проболела три дни, в жару метаясь, но выжила. А только шерсть у ней стала огненно-рыжей от того молока, да в темноте гореть начала лучше лампы заморской, хоть лубок читай. Повздыхала Марьюшка, а оставила собачонку при себе, да назвала Жаркой. И не прогадала — оказалось потом, что у Жарки нюх на дичь остёр, да хватка сильная. Как вцепится в горло аль хребтину хоть медведю, хоть кабану — втроём не отцепишь, пока сама не отпустит зверя задавленного.
Да ещё подобрала Марья воронёнка-слётка. Мальчишки деревенские пошалили, камнем ему крыло подшибли, так пока оно под нашёптанными заговорами не срослось, Вранко по земле за Марьей бегал, а то на плече ездил, да баять по-человечьи навострился.
А после совсем ладно вышло: Марья на Соловушке скачет, у копыт Жарка семенит, дичь вынюхивает, над головой Вранко вьётся, всё выглядывает, а потом с плеча обсказывает. Где река течёт, где овраги да буреломы, где кабаны желудями лакомятся, а где медведь от диких пчёл отмахивается. Хорошо!
Так и повелось: ночью Марья рубаху кольчужную вяжет, до полудня в горенке своей почивает, а потом с охотой верной по лесам да лугам скачет, на дичь разную, простую да волшебную натаскивает.