Work Text:
🍓🍌
Илья узнает о кастинге, когда приходит на собеседование в издательство.
Его не интересуют деньги: даже официально завершив карьеру фигуриста, он по-прежнему будет выступать в ледовых шоу, и этих денег достаточно, чтобы обеспечить его всем необходимых.
Илье нужна рукопись.
Его любимый автор — парень рискованный и жутко капризный, и ему тяжело угодить. Он пишет эротический роман о гомосексуальных фигуристах, и в прошлом Илья бы сказал, что таким грязным ходом завоёвывают симпатию жюри ISU, чтобы они завышали оценки за прокат, и это несправедливо в отношении гетеронормативных фигуристов, но теперь он не столь категоричен, потому лично комментирует главы на форуме, и это делает роман популярным. Илья любит хорошие истории, и он считает, что это прекрасный шанс порекомендовать любимую новеллу.
СМИ распространяет псевдоним автора, делая тираж бестселлером, но даже так автор жутко ненавидит общественность и старается не привлекать их внимание, залегает на дно, давая повод подумать, что он оставит историю незаконченной. Это не первый раз, когда он оттягивает сдачу финальной главы в издательство, ссылается на давление в соцсетях и кормит пустыми обещаниями.
И Илья готов ждать, сколько нужно, если это значит получить финал, который он жаждет всем сердцем, но он выбирает взять дело в свои руки, ведь эта книга — его гиперфикс. И всё, о чём он тайно мечтает, — лично пообщаться с автором.
Даже если это значит прикинуться безработным парнем, который ищет временную работу, и забрать рукопись как актёр первого плана и помощник редактора на полставки.
🍓🍌
По ту сторону экрана Миша остаётся на подхвате, чтобы прикрыть спину лучшего друга, когда он настойчиво стучится в дверь.
Илье объяснили правила. Никаких комментариев на счёт веб-романа. Никаких вопросов про его прошлое. И не стоит пытаться заручиться поддержкой, чтобы тебя продвинули на роль в анонсированной экранизации, автор дал понять, что хочет получить честный отбор.
Новички долго не задерживаются, поэтому его настоятельно просили следовать полученным рекомендациям, ведь если Илья ему не понравится, его даже на порог не пустят, а это усложняет коммуникацию.
Рукопись обещали закончить к трём, но Илья приходит раньше времени и использует всё своё обаяние, чтобы разрушить первый барьер.
Но он совершенно не готов увидеть человека по ту сторону двери.
Собранные в хвост волосы, открывающие шею. Очаровательные ямочки на щеках. Мягкая, чуть рассеянная улыбка, от которой внутри всё переворачивается. Бесформенная футболка, спортивные штаны с заплаткой в виде логотипа Rammstein. Длинные музыкальные пальцы, узкие щиколотки и аккуратные ступни. Плавные движения, чёткие линии, вычурность в каждой дорожке шагов и глубокий прогиб в пояснице. Слишком спокойный, слишком возвышенный, как колокольный звон к заутрене.
Илья хочет сказать слишком много. Спросить за многочисленные упоминания на интервью, под которыми его отмечали фанаты. За рискованный роман об однополых отношениях, где в главном герое Илья видит себя. За потерянный лутц и переезд в Штаты. И за внезапное признание в день закрытия парижской олимпиады.
Всё ещё хуже, чем могло быть.
Тишина нависает тяжестью олимпийского золота. Глаза краснеют из-за пересушенного кондиционером воздуха, и где-то внизу визжит тормозами машина, посылая столб пыли и приглушенный расстоянием смех, но здесь, на съёмной квартире, время замирает.
— Золото, — Илья всхлипывает, поднимает глаза, затравленные и дикие, полные такой боли, что Пётр невольно отшатывается и пытается закрыть щеколду, но Илья бросается со скалы в море, стремительно хватает за воротник, комкает футболку и притягивает за грудки так, что нельзя вырваться. — Ты сказал, что я — твоё золото. Что тебе плевать на провал. Второй в моей карьере. Единственное, что ты боишься, что я поверю СМИ и решу, что недостаточно хорош. Для спорта. Для медали. Для тебя.
Илья держит хватку, вцепившись в добычу, как коршун, а Пётр и не сопротивляется, лишь протягивает руку к его лицу, когда Илья чувствует непривычное жжение в глазах. Влага собирается у ресниц, застилает взгляд, и его голос предательски дрожит.
— И если я решу всё бросить, ты поедешь со мной. А если останусь и продолжу тренироваться для следующих отборочных — ты сменишь гражданство и будешь тренироваться рядом. Даже если сезона не будет, потому что я не смог восстановиться из-за травмы и вернуть прыжки, ты будешь рядом, верить в мою реабилитацию. Потому что я — твоя победа. Так скажи, — его голос срывается, но он продолжает говорить твёрдо, — почему ты сбежал?
Пётр молчит, гладит заплаканные глаза и румяные щёки, уши и шею, и это ощущается так хорошо, что Илья плавится от внутреннего пожара как догорающая свеча, но этих ласк настолько недостаточно, что он сейчас взвоет и навсегда угаснет. Хватает чужие запястья, петины ладони ложатся на его талию, и место соприкосновения жжётся калёным железом. Прижимается ближе, вплавляется настолько сильно, чтобы уже не разъединило.
— Хочешь поговорить? — Пётр смотрит прямо не моргая, и Илья замечает, как его зрачки расширяются, сливаясь с радужкой. Попытка взять себя в руки почти засчитана, но Илья замечает дрожащие пальцы, теребящие собачку его рванной джинсовки, и бегающий вверх-вниз кадык. — Сейчас не самый лучший момент.
— Нет, Лего собирать собирался. Или перетереть рабочие моменты, — Илья захлопывает входную дверь, не беспокоится, имеет ли при себе Пётр ключи, чтобы отпереть её, одним путём отступления меньше. Берёт на пролом, когда между сведённых колен вжимает своё бедро — провоцирует, чтобы вывести из бездействия, ведь Пётр не может удержаться и отказаться от заветного трения. — Для этого ведь любой момент подходящий, ммм?
Пётр твёрд как Медный всадник на Сенатской площади, во всех смыслах, и Илья не без удовольствия отмечает, что даже через ткань спортивок он чувствует как внизу влажно.
— Это такая месть? — говорит Пётр этими губами, а ведь мог целовать Илью вместо того, чтобы болтать попусту. — Мстишь, что использовал твой образ для дешёвого порно на час? Поэтому постоянно комментируешь, хочешь призвать к моей совести? — гладит костяшки, разминает пальцы, согревая. А ведь может спуститься чуть ниже, по коже, вдоль сетчатой майки, ничего не скрывающей, до застёжки чёрно-белых джинс Balmain и обратно вверх до груди. — Я разорву контракт с издательством, только оставь меня.
— Ооо, я хотел отомстить. И ты так удачно предоставил мне долгожданный повод для нового хейт-поста. Но есть одно "но" — понимаешь, я комментирую твою новеллу не потому, что я главный хейтер. Я фанат, ещё с тех времён, когда никакого контракта не было. Но я и предположить не мог, что ты, мать его засранец, столько лет публиковал свои влажные мечты обо мне, чтобы потом признаться и сбежать, не дав мне шанса ответить? Я ненавижу тебя и хотел бы тебе за это отомстить. Но мне кажется, ты справился с этим самостоятельно.
— Я понимаю, что был несдержан, — смиренно говорит Пётр, и Илью прошибает. — Ты был раздавлен проигрышем, а я полез со своими признаниями так невовремя. Ты имеешь полное право писать в своём влоге обо мне всё, что ты думаешь. Я заслужил это, и я понимаю твою ненависть.
— Нихуя ты не понимаешь, придурок.
Обжигает стыдом и горячим возбуждением, одежда делает всё хуже, чем могло бы быть, но Илье плевать — царапает нежную кожу шеи, когда негнущимися пальцами сдёргивает резинку, стягивающую хвост, и зарывается ладонью в волосы, по-хозяйски натягивает, пока гортанно стонет и сминает чужие губы.
Довёл до ручки. Самолично довёл, вот пусть теперь и разгребает последствия. Илья уже сам не справляется.
— Петь, вот чего ты боишься, скажи мне? — из соседского окна этажом выше доносятся слезливые выкрики безликого ток-шоу, и Илья лениво отмечает, как диктор вымученно давит голос. Совсем как Пётр, от которого он не может добиться ничего связного.
— С тобой так сложно, — Пётр медленно отводит взгляд от прикушенных губ Ильи, смотрит спокойно и отстранённо, точно так он заходит на четверной прыжок, и Илью злит эта холодная выдержка. — Задаешь неудобные вопросы, подмечаешь любые мелочи и не пытаешься конкурировать, а сразу идёшь на сближение. Не держишь дистанцию.
— Если ты пытаешься меня заболтать, то сразу скажу, не выйдет. Ближе к сути.
— Мог бы немного отстраниться. Было бы... проще.
— И дать тебе пути отхода? Нет уж. Говори так, без вариантов.
— Это не вариант, а необходимость, — Пётр зажимается, когда Илья прижимается лбом к его плечу. Вдыхает его запах, проводит пальцами по тёмным прядям, длинным и нетронутым. Родной тупица. — В спорте люди приходят и уходят ещё быстрее, чем в повседневной рутине — травмы, конкуренция, переезды. Сегодня видишь человека на сборах, а завтра его нет в твоей жизни. Как будто никогда и не было. Поэтому проще просто не привязываться. Всё равно ты исчезнешь.
— С чего ты взял?
— Потому что все исчезают.
Тот факт, что Пётр ставит его в один ряд с безликой серой массой, больно бьёт по честолюбию.
— Я не все.
Петр старше на три года, и он не смотрит на мир — разбирает реальность на строчки программного кода, как будто в его алгоритм закралась ошибка.
Илья не считает себя ошибкой.
— Возможно. Но я не хочу проверять.
— Тогда не проверяй. Просто… смиренно прими это. Как гнев божий. У греков есть миф об Антеросе, он приходит мстить тем, кто насмехается на чужими чувствами. Ты посмеялся надо мной. Прими же небесную кару.
Илья прижимает его ближе к себе за плечи, скидывает бесформенную футболку, — он русский, с ним Бог, не околеет от одного раза, — чувствует кожей напряжённые мышцы, и Пётр восхищённо отмечает, что если кто и заслуживает пройти кастинг на главную роль, то только Илья.
Потому что он знает одного Бога, и его настигнет расплата, если посмеет молится другому.