Work Text:
— Я надеюсь, ты не приказывал Дунку поддаваться? — Сказал Лионель, как только пришел в себя.
— Я бы не посмел так оскорбить тебя. — Я сидел у его постели, и вглядывался в изменившиеся, но такое знакомое лицо. — Взрослые дети – беда и благословение. Прости меня.
Он отвернулся от меня и вперился взглядом в стену.
— Мои претензии были смыты кровью, ваша светлость.
Он все еще обижался.
В тот день, как у него родилась дочь, мы много пили и смеялись. Девочка была чудесна, и я в чувствах пообещал, что она станет королевой. Лионель долго отнекивался, но шли годы и мы заключили помолвку официально.
— Вспомни, каким был я в его годы, Лионель. Я сбежал от отца, и сам женился вопреки его воле. — Я с теплотой вспомнил те времена. — Неудивительно, что мой сын похож на меня. Конечно, я не додумался женится на простолюдинке, но тот мезальянс обсуждали с десяток лет, это точно.
Из рта Лионель вырвался сухой кашель. Сир Дункан не пожалел старого друга. То было настоящее побоище: два великана, одни из лучших воинов своего времени сошлись в поединке, преданные друзья и ярые противники. Они нанесли друг другу множество глубоких ран, и я был уверен, в будущем эти двое будут смеяться, вспоминая эту битву и глядя на шрамы. Но не сейчас.
— Я заставил Дунка отречься. — Он наконец посмотрел на меня, удивление смешалось в его темных глазах с неверием. — Будущий король не должен ставить личное выше чести и блага государства. — Жестко ответил я на невысказанный вопрос. То решение далось мне не легко. Дунк всегда напоминал мне давно покойного теперь Дейрона, с той лишь разницей, что не пил. Ты можешь наслаждаться жизнью, пока королевский венец не лежит на твоей голове, но как только ты надел его на голову, себе ты более не принадлежишь. История знала примеры слабых королей, и не было для народа напасти хуже. Казнокрады начинают наглеть, потому что знают, что их за это не повесят, придворные, вместо того, чтобы работать, занимаются лишь развлечениями короля. Рыба гниет с головы. Даже если бы я простил Дункану это, рано или поздно он бы увлекся, и народу пришлось бы пожинать плоды моего малодушия. Этого я позволить себе не мог[1].
— Я не виню тебя в том, что ты поднял восстание, Лионель. Я сам был в бешенстве, когда узнал о том, что мой первенец, сын и наследник посмел женится против моей воли на деревенской ведьме. Мне так жаль Аргеллу. Ты же знаешь, она мне как дочь. Я считал дни до того, как она бы стала мне ею на самом деле. Девушка не заслужила подобного позора.
Лионель сжал челюсть и произнес сквозь зубы:
— Я поклялся перед Семи ликами, что отзову свои претензии, если проиграю, Ваша Светлость. Поединок был славным. Я проиграл.
— Лорд Баратеон, хозяин Штормового Предела, может, и отозвал претензии, но не мой друг и старший товарищ Лионель. Я не хочу втаптывать годы нашей дружбы в грязь из-за моего строптивого сына.
— Я рад, что вы осознаешь, какой позор причинил моему дому.
— Ты не мог поступить иначе. Только не лорд Великого Дома.
— Ты всегда был такой сочувствующий, Эгг. Люди этим пользуются.
— Только самые близкие. — Я поглядел на его изрезанное шрамами лицо. Самый первый он получил, когда встал на сторону Дунка в испытании семерых. Последние мы зарабатывали вместе, усмиряя непокорных лордов. Этот человек всегда был на моей стороне, и только смертельный удар его чести смог поставить его против. Борода его давно стала цветом, как мои волосы, но даже в самых тяжелых и дальних походах я не слышал от него ни слова жалобы[2].
— Я всегда говорил, что ты слишком балуешь своих детей.
— И я поплатился. Мой сын потерял не только прекраснейшую из девушек, но и железный трон.
— Не пытайся купить меня грубой лестью, Эгг.
— Я когда-нибудь тебе врал?
Он посмотрел на меня, подняв брови. Ребенком я был не самым послушным.
— Но тебе-то никогда. — Ответил я на его невысказанный вопрос.
— Твой Дункан подлец и мерзавец.
Я молча кивнул.
— Я поклялся отомстить на крови, чтоб ты знал. — Он посмотрел на меня выжидающе.
— Я знаю, Лионель. — Ответил я тихо. Друг никогда не был сторонником полумер.
— Аргелла любила его, любила искренне, а не как возможность стать королевой. Она проплакала неделю без остановки и не съела ни крошки[3].
Эти слова ножом врезались в мое сердце. Единственная дочь, и самая младшая из детей Лионеля, она была вместилищем всей нежности, которую он не мог выражать ни нелюбимой жене, ни сыновьям. Пока она была маленькой, он несколько лет не выезжал на пиры и охоты, только чтобы нянчится с нею, а позже везде брал с собой. Она и сама пошла в отца. Черноволосая и голубоглазая, высокая и громкая, она становилась душой компании, как только появлялась в ней. Если бы она так же искренне не любила отца и не желала не доставлять ему горя, он бы много натерпелся, пока она росла, но ему повезло. Что такая девушка нашла в меланхоличном мечтателе Дункане, я до сих пор не понимал, но сердцу, как известно, не прикажешь.
— Мне жаль.
— И это все?! — Вскричал он и подорвался с кровати. Бинты разошлись на его мощном теле, открывая свежие раны. Две служанки подбежали к Лионелю, и попытались уложить его обратно, но это было сродне попытке усмирить вулкан. Его яростный взгляд был направлен на меня.
— Твой ублюдский любитель крестьянских прелестей обидел мою девочку! Боги свидетели, если бы не клятва, я бы лично размазал его по площади! И все, что ты можешь мне ответить – мне жаль?!
— Я не могу разорвать их брак, Лионель. Даже если б смог, он не женился бы, слишком уж строптивый, и была бы Аргелла счастлива в таком браке? Ты же не хочешь обречь дочь на мужа, который будет ее ненавидеть.
— Раньше надо было думать.
— Сделанного не воротишь, и не заставишь любить против воли. Ты знаешь это по себе. Твоя Аргелла – чудесная девушка, и я уверен, она найдет себе мужа, который будет ценить ее по достоинству.
— В этом я не сомневаюсь. Кого-то получше твоего позорного нытика.
Я слабо улыбнулся. Последние недели вымотали все мои нервы, и даже легкая надежда на применение с Лионелем сияла передо мной сейчас, как летнее дорнийское солнце.
— Я все еще хочу скрепить наши дома кровью, Лионель. Хотя бы ради того, чтобы тебе не пришлось отрекаться от клятвы.
— Едва ли у тебя это получится. Ты едва можешь уследить за своими детьми. Я не хочу доставлять боль еще кому-то из собственных.
Он откинулся на подушки и тяжело простонал. Бинты окрасились кровью из заново открывшихся ран, и слуги копошились вокруг, готовя новые перевязки.
— В этот раз получится, слово короля. Рейль отправится к тебе, как чашница и компаньонка твоей леди-жены. Ты сам будешь за ней следить, и когда придет срок, сбежать у нее не получится[4].
Лионель промолчал. Он закрыл глаза и не издал ни звука, пока слуги меняли бинты. Наконец, когда они остались одни, он произнес:
— Это не искупит боли Аргеллы, но я принимаю твое предложение. — Он сжал челюсть. — Ормунд Баратеон возьмет Рейль Таргариен в жены, когда придет возраст. Я приму эту виру за оскорбленную честь семьи и разбитое сердце дочери. Но только ради нашей давней дружбы, Эгг.
Когда еще был жив отец, я мысленно осуждал его за то, как он воспитал нас. За его отстраненность, солдатское воспитание и грубость. Я мечтал о том, что с моими детьми я буду им другом, и они всегда будут слушать меня. Но я вырос и сам стал отцом, и мои воздушные замки рухнули. Дети не глиняные фигуры, из них не получится слепить, что захочешь. Мейкар не был плохим отцом, он делал, что мог. Теперь делаю, что могу, я. И только потомки рассудят, кто из нас справился лучше.