Work Text:
Барон Беседин изволил предаваться отдыху. Как и всё, чему он изволил предаваться, этому нелегкому делу он отдавался со всем пылом и страстью, на который только был способен.
— Один, два, три… — щёлкнули спицы, перекидывая набранные петли. Барон, в расшитом турецком халате, на который небрежно была накинута шаль-”паутинка”, сидел у камина, с вязанием в руках. Пару лет назад, на одном из приёмов, кто-то заметил, что ему стоило бы найти занятие для успокоения нервического раздражения и сумрачных настроений, например вязание, про кое барышни говаривали, что оно умиротворяет. Барон, отмахнувшись поначалу от советчика, как-то незаметно для себя самого решил попробовать, и оказалось, что занятие то действительно успокаивало. По крайней мере, пока он, стремясь не сбиться с набранных петель, вывязывал замысловатый узорчик на шарфе, вызвать кого-нибудь на дуэль за один лишь недостаточно почтительный взгляд в сторону возлюбленной хотелось чуточку меньше. Сама прекрасная Дарьюшка, княгиня Дарья для остальных, на это только посмеивалась, пряча лукавую улыбку за веером, да с удовольствием носила ажурный палантин, с любовью вывязанный для неё. Любовь свою барон скрывал ото всех, прятал в мимолётных взглядах, незаметных касаниях, тёплых улыбках на балах и приёмах, не желая делить ни с кем кроме обожаемой, и показывал лишь наедине, со всем пылом и страстью, ему присущими. Ему хотелось бы ставить эту любовь, чтобы никто более не знал о ней. Чтобы не говорили шёпотом об эдаком мезальянсе, который позволяет себе приличная барышня, княгиня, вдова к тому же, отвечая на ухаживания барона всего лишь с маленьким именьем где-то в отдалённой губернии.
Дарьюшка, хрупкая и тонкая в массивном тяжелом кресле, сидела за вышивкой, всецело поглощённая этим занятием. Барон нет-нет, да поднимал взгляд, любуясь безупречной осанкой, тонким станом, тем, как очерчивал свет камина скулы, ведьмовским каким-то огнем блистал в глазах, путался в небрежно уложенных волосах, любуясь всем её видом, краше которого не было.
— Милостивая госпожа, гость к вам нежданный, — в гостинную с поклоном вошёл Фёдор, старый слуга княгини. Был то человек преклонных лет, знавший Дарьюшку не иначе, как с детства, и любивший, словно родную дочь. Дарья верила ему, словно самой себе, вверяя сердечные тайны и самые сокровенные секреты, какие не доверила бы более никому, а потому доверял ему и барон. Давно минуло то время, когда он опасался, что кто-то из прислуги выдаст его столь частые визиты. — Прикажете впустить? А то ведь сам войти не постесняется…
— Кто же… — начала было она, но докончить не успела.
Широко распахнув дверь, в гостинную, нисколечко не стесняясь, вошёл мужчина в некогда явно дорогом, а сейчас просто опрятном бархатном камзоле французской моды, с шейным платком, заколотым элегантной булавкой. Усов вошедший не носил, а коротенькая бородка была тщательным образом подравнена, как и, едва достающие до шеи русые волосы. Более всего походил он на какого-то небогатого дворянчика из тех, что стараются, впрочем несколько безуспешно, следить за последней модой, стремясь во всём походить на тех вхожих в высшее петербургское общество, до которого им никогда не добраться. Всё это успел заметить барон за те мгновения, пока вошедший говорил:
— Ты уж меня извини, что…
Дальнейшее потонуло в радостном крике. Дарьюшка, до того замершая с пяльцами в руках, вскочила, нисколечко не заботясь об упавшей вышивке, и, вопреки всем приличиям, бросилась незнакомцу на шею, с весёлым смехом обнимая его.
— Миша! Мишаня! — в какой-то крайней веселости воскликнула она.
Названный Мишей легко поднял её, так, что только платье зашуршало, со смехом закрутил в объятиях, запечатлевая на щеке поцелуй. Фёдор, замерший в дверях, только головой покачал, будто эдакое нервическое поведение княгини, бросавшейся на шею странным незнакомцам, не было ему в новинку. Барон почувствовал, как с хрустом ломается деревянная спица в пальцах. Этот незнакомец ему решительно не нравился: ни то, как он вопреки всем правилам приличий заявился без приглашения, ни то, как он сейчас обнимался с Дарьей, тоже, между прочим, наплевав на этикет, будто перед ним была не княгиня, а крестьянская девка. Барон собирался было заметить то, когда незнакомец наконец поставил Дарьюшку на пол.
— Ты чего не предупредил, а, подлец ты эдакий?! И раньше не зашёл! — топнула она ножкой, упирая руки в бока. Барон видел, как сверкают её глаза, как кривятся губы от сдерживаемого смеха. Не знал он до того, что с кем-то ещё она может вот так запросто общаться, думал, лишь для него одного предназначался легкий, искристый смех, лишь наедине.
— Каюсь, юная княжна, — опустил голову незнакомец, уставившись на свои руки с зажатой коробочкой, обитой голубой тканью. — Сюрприз сделать хотел. А раньше не зашёл потому, что я только два дня как вернулся, никто ещё не знает. Перво-наперво тебе решил визит нанести.
— Так уж и перво-наперво? — с прищуром посмотрела Дарья. — Да и не княжна я давно, Мишенька, княгиня.
— И ни в одном письме не слова… Принимай тогда поздравления, прекрасная княгиня, — будто только после этих слов заметил незнакомец присутствие в гостиной кого-то ещё и внимательно, словно оценивая, вскинул на барона взгляд. — Представишь меня благоверному?
— Это… — смутилась Дарья. Барон прекрасно понимал её заминку: гибель её мужа, донельзя странную и окутанную сплошными загадками, высший свет перестал обсуждать лишь недавно, хотя со смерти пошёл уж второй год. — Мой супруг погиб полтора года назад. А это мой...
— Неужели лёгкое увлечение? — усмехнулся незнакомец.
Барон всё-таки поднялся, оставив в кресле шаль и сломанные спицы, которые более всего сейчас хотелось использовать отнюдь не для вязания. Внутри клокотало жгучее раздражение на незнакомца, одним своим неуместным появлением разрушившего неуловимое умиротворение, царившее до того, да к тому же смевшего выдвигать постыдные для благородной дамы предположения.
— Сударь, хоть мы с Вами пока друг другу не представлены, но за одно это ваше предположение в отношении княгини, я бы мог вызвать вас на дуэль, — барон посмотрел на незнакомца сверху вниз, отмечая поражённо вскинутые брови, с которым тот оглядывал его фигуру. Незнакомец показался ему каким-то маленьким, как, впрочем и большинство тех, с кем когда-либо виделся барон.
— Помилуйте, и помыслить не мог, — поднял руки незнакомец. В коробочке, которую он держал, зашуршало что-то тяжёлое.
— Миша, позволь тебе представить, — Дарья пристально посмотрела на барона, одним взглядом говоря, как сильно не по нраву ей будет дуэль, если они всё-таки её затеют. — Святослав, барон Беседин, мой… — она на секунду нахмурилась, и видно что-то для себя решив, тихо выдохнула, опуская взгляд, — мой возлюбленный. Святик, это Михаил, граф Сидоренко, дипломат и мой дорогой друг.
Неловкое молчание после этого можно было бы ножом резать. Михаил пристально, нисколечко не скрываясь, рассматривал барона. Он всей кожей чувствовал этот тяжёлый, оценивающий какой-то взгляд, присущий скорее военному, чем дипломату, которым Дарьюшка предоставила графа. Сам барон, впрочем, отвечал ему таким же пристальным взглядом. Все сказанное никак не отменяло вопроса: отчего же ему прощалась вся эта бесцеремонность, которую благовоспитанная княгиня не простила бы более никому.
— Что ж, коли так, то рад знакомству, — отмер наконец, видно что-то для себя решивший, Михаил, подавая руку. Барону ничего не оставалось, кроме как пожать её. Он как раз таки знакомству был не очень рад, но его никто не спрашивал. — Я, к слову, не с пустыми руками. Увы, без цветов, но…
Михаил эффектным жестом распахнул коробочку. В ней, на голубом атласе лежал изящной работы, легкий даже на вид, револьвер с узорчатой рукоятью темного дерева, выточенной будто бы специально под дамскую ручку. Барон опешил: эдакий подарок благородной даме казался ему невероятным, он и помыслить не мог, чтобы подарить барышне, будто бравому офицеру, револьвер, но Дарьюшка и тут смогла его удивить. С счастливым возгласом выхватила она револьвер, с горящими глазами рассматривая тот, вскинула, примериваясь. Стоило признать, в её руках он смотрелся правильно, будто специально для того и сделанный.
— Фёдор, — обернулась она к так и стоящему в дверях слуге, — прикажи, чтоб на заднем дворе подготовили всё. Испробовать хочу!
— Милостивая госпожа, стоит ли… — начал было Фёдор. — Не дело барышне, словно гусару какому, из револьверов стрелять. А всё этот… Приехал, взбаламутил, смутил, только что разбойников своих не взял…
— Ну, не ворчи, — рассмеялась Дарья, — смотри лучше, какой изящной работы. Как же тут не попробовать?!
Ворча про то, что вроде не гардемарин уже, цельный граф, а всё туда же, барыню всякому учить, Фёдор, тем не менее, с поклоном удалился.
***
На заднем дворе, куда барону до того заглядывать не приходилось, оказалась площадка, на одном конце которой выставили деревянный щиток с нарисованной на нем несколько выцветшей мишенью, а на другом — высокий, практически по пояс, узкий столик, где слуги сноровисто разложили изящной работы миниатюрную пороховницу и шкатулочки с пулями и пыжами. Дарья, в изящных перчатках тонкой кожи, сосредоточенно стояла перед столиком, держа в руках револьвер и рассказывала барону причину такой странной радости и такого необычного подарка. Оказалось, давно, ещё до того, как стать дипломатом, Михаил с дружками, гардемаринами из морского кадетского корпуса, учил юную княжну стрелять.
— Идея, как водится, была Мишина, — со смехом рассказывала Дарьюшка, не забывая сноровисто засыпать в револьвер порох, — он у них главный по проделкам был, а мне всегда было интересно, как это офицеры так ловко с оружием управляются. Вот они меня и вызвались учить. Мишаня показывал, Данечка револьвер подготавливал, а Рома на ближайшем дереве сидел, постовым, чтобы кто эту шалость не увидел. Правда на третий или четвёртый раз, всё ж таки заметил то Фёдор. Ох и ругался он тогда…
— Высечь обещал, — со смехом добавил Михаил, — насилу убежали. Не забыла, как целиться-то, а юная княжна?
Он подошёл к Дарье сбоку, слегка разворачивая её за плечи и поддерживая за руку. Совершенно неприлично близко: так, как позволялось только в танце.
— Сама справлюсь, — нахмурилась она, поведя плечиками. Михаил с лёгкой усмешкой отошёл, будто бы говоря: “ Сама, так сама…” Утихшее было раздражение волной захлестнуло барона: этот “дипломат” позволял себе много большее, чем следовало бы.
Хлопнул выстрел. В мишени осталось крохотное отверстие на ладонь выше центра. Дарья победно улыбнулась Михаилу, и вдруг хитро-хитро взглянула из-под опущенных ресниц на барона. Так, как бывало смотрела на балах, замечая, что он любуется ей. Сейчас она, изящная, хрупкая и очень опасная, с револьвером в руках, вдруг показалась барону ещё краше. Он откровенно залюбовался ей в этот момент. А она, между тем, вновь заряжала револьвер, подготавливая следующий выстрел.
— Извольте пару слов сказать, — подошёл к засмотревшемуся барону Михаил, и тихо, чтоб не слышно было никому кроме него, продолжил: — Я догадываюсь о ваших думах и хотел бы заметить. Прекрасная княгиня мне действительно добрый друг, но смею заверить, никаких чувств романтического толка я к ней не питаю, а вся любовь моя к ней исключительно, как к сестре, коей у меня никогда не было. Потому всё желание мое состоит в том, чтобы была моя названная сестра счастлива. А с вами, я надеюсь, она счастлива будет. Ну а ежели нет… — он не договорил, лишь вскинул голову, пристально взглянув в глаза барону.
Барон сумел только кивнуть. Раз так, то он, быть может, постарается поверить словам и примириться с этим человеком, как видно, крепко оберегающим свою названную сестру.