Work Text:
нимфа (ж.р., греч.)
1) Младшее божество природы в облике прекрасной девушки.
2) Личинка стрекозы.
— А здесь точно… водятся?
— Точно. Сеть крепи хорошенько, а то порвёт.
Ночь звенела лягушачьими голосами. Ах, какая была ночь! Хрустальная, колдовская — из тех, что случаются лишь на излёте весны, да и то не каждый год. Тайное, ценное время. Все замечают, как лето уходит; а вот миг, когда приходит, легче лёгкого упустить.
— Нынче их пора. Ландыш отцветает — они с глубины лезут. Так дед говорил, а он их много видел.
— Что ж не поймал ни одной?
— Кто его знает. Но видел близко, вот как я тебя.
— Брешешь…
— Я брешу?!
Что-то звонко плеснуло. Оба замерли. Но нет, ничья прелестная головка не показалась над зелёной водой. Лишь покачивалась ряска, баюкая подтаявший, медовый ломоть луны.
— Лягушка, — полушёпотом сказал один.
— Лягушка… — ещё тише откликнулся второй.
Помолчали. Утонула в сливовых облаках, расстеленных у самой земли, Вечерняя звезда — сестра-колдунья звезды Утренней. Темнота не наступала, но и свет был тусклый, неверный; и в тени ивовых ветвей не виден был умело поставленный силок.
— Может, и не так близко, — с неохотой признал один. — Но видел. Видел!
— Издалека, значит? А вдруг они уродливые, — хохотнул другой. — Поймаем, а там страхолюдина!
— Дурак. Знаешь, как их греки называют?
— Как?
— «Нюмфе», — звуки, старательно обкатанные на языке, показались вдруг заклинанием; древним зовом, что призывает цветы из бутонов. — Значит, «невесты». Будут страхолюдину «невестой» звать? Греки люди умные.
— Что, прям все?
— Поумнее тебя, болвана. У них раньше, говорят, боги по земле ходили.
— Говорят, что кур доят…
— Не веришь, так катись отсюда, — рассердился первый. — Ходили, я тебе говорю! И за этими нюмфе гонялись, как баран за овцами. А ты привередливее бога будешь?
— Ладно, ладно тебе...
За холмом прокричал первый петух.
— Красивые они, — глухо сказал первый. — Красивее любой девки. Я маску видел из греческого театра — кудри, носик… Но маска это так. Для людей, чтоб в театре их играть. А на самом деле они...
* * *
Её тянуло наверх.
Зачем? Она не знала. Так поднимается с илистого дна пузырёк. Не сказать, чтобы ему было плохо на дне, в уютной черноте. Но оказалось вдруг, что он легче воды и не может остаться. В последние ночи с ней что-то было не так. Что-то менялось внутри — плавилось, похрустывало, тянуло — и было не больно, но радостно и чуточку страшно.
Сегодня она стала легче воды.
Медленно, держась за стебель кувшинки, она подобралась к поверхности. Зыбкий ртутный покров качнулся над головой. Решиться!.. Лицо её целиком скрывала костяная маска, и она не ощутила дуновения воздуха — зато услышала голоса.
Ей нужно было к ним. Багровым бутоном в утробе распускалось что-то новое. Любопытство? Жажда? Оно было тягучим, неодолимым, и она — без единого всплеска — поплыла голосам навстречу.
— ...локотки белые, что твой чубушник, а грудки высокие…
Их было двое. Один слушал, другой говорил. Голос его подрагивал от страсти; он чудился себе аэдом, посвящённым в древние тайны, зрящим сквозь сумрак. Беловатые пятна его глаз смотрели прямо на неё, но не видели. Удачно.
Маска щёлкнула. Костяной нарост выбросился вперёд. Хрустнули, ломаясь, чужие рёбра, и голос стал бульканьем, и запахло тёплым и удивительно вкусным.
Ах, вот, значит, что это было за чувство.