Work Text:
Тридцать лет я стригу людей. Белобрысых и чернявых, русых и рыжих. Всяких. Волосами, которые срезала моя рука, можно выстелить площадь. Там будут косы, над которыми горько охали родители; и патлы неудавшихся рок-звёзд, что сменили косуху на офисную рубашку; и кудри, с которыми новобранец расстался со словами «вернусь — отращу», но так и не отрастил.
Может, и вас я стригла.
Не бойтесь, мы умеем держать язык за зубами. Да и рассказывать чаще нечего. Я убираю сечёные после отпуска кончики — выгоревшие, помнящие солнце и морскую соль. Обесцвечиваю русый, отливающий серебром, — тот, что вы зовёте мышиным, — и кладу поверх ядрёный баклажан. Отрезаю каре, выбриваю виски. Всё, что угодно, лишь бы вам нравилось. Я своё дело знаю.
И не меняюсь в лице, когда на макушке под волосами обнаруживается глаз — влажно мигающий, покрасневший от фена.
Такое бывает не каждый день, и всё же бывает. Зачатки оленьих рогов — мягких, замшевых на ощупь. Гвоздь, вошедший по самую шляпку. Третье ухо. В молодости вздрагивала, теперь нет. Ко всему привыкаешь.
Страшный за последние годы был только один случай. Вечером пришёл мальчик лет двадцати. Волосы до лопаток, хорошие, густые, но будто ни разу в жизни не стриженые. «Что делаем?» — спрашиваю. Отвечает: «На ваше усмотрение». А у самого губы белые и дрожат. И всё на дверь косится.
Я даже не удивилась, когда нашла шильдик, вросший в основание черепа. Стальной, с гравировкой. Прочесть не смогла, только дату — совсем недавнюю. Стояло начало зимы, а дата была октябрьская. Зажглись фонари, и я увидела, что снаружи, за стеклом, кто-то стоит. Воротник поднят, глаза мёртвые, злые. И чувствую: злые именно на меня. Чем-то я ему сильно мешаю.
Ну, думаю, моё дело — стричь. Нас, мастеров, на той точке работало всего двое. Коллега говорит: «Побегу, у ребёнка день рождения». Она ушла, а этот — вошёл. Мальчишку холодным потом пробило. Мне тоже не по себе, но я с ножницами, а значит, нельзя, чтобы руки дрожали.
— Бросайте, — говорит тот, что вошёл. — Я за ним.
— Это мой клиент. Я работаю, извините.
Тот зубами скрежетнул, но я знаю: ничего он мне не сделает. Я мастер, я делом занята. Не спрашивайте, откуда знаю. Не все законы — писаные.
— Бросайте. Сейчас.
— Мужчина, — да, у нас у всех припрятан в запасе этот тон, — у меня смена до девяти, не отвлекайте.
И дальше ножницами щёлкаю. Кофта к спине прилипла. Говорю мальчишке, уже другим голосом, человечьим:
— Маллет не хотите? Спереди чёлку, сзади длинные пряди. Он как раз в моду возвращается...
— Дура! Это не человек! Это имущество, чужое! — шипит тот, что вошёл. И я понимаю: ему очень важно, чтобы мальчишка не достригся. Чтобы я его выгнала из кресла раньше, чем закончила работу.
Нет уж.
Тогда непрошеный гость выругался и — мне в зеркале было видно — растёкся чёрным пламенем. Языки мечутся по линолеуму, палёным волосом пахнет. А я стригу. Глаза слезятся от дыма, но руки своё дело знают.
И достригла. Феном подсушила, стряхнула обрезки:
— Нравится?
Пламя, обессиленное, дотлевает на полу угольками. Девять часов, конец смены. Мальчишка кивает — порозовел, на живого похож. Ему, конечно, не идёт на самом деле. Маллет мало кому идёт. Но главное, чтоб ему нравилось.
Всегда это говорю.