Work Text:
Со смерти Зика Йегера проходит чуть меньше месяца, когда Елена осознаёт, что никогда не знала его по-настоящему.
Мысль это такая же абсурдная, как Гриша, нелепо рыдающий на похоронах своего сына и воющий о том, как сильно он будет скучать по своему "маленькому, чудесному мальчику", словно бы излишне вжившись в роль горюющего отца и позабыв, что последние несколько лет он по своей воле отказывался общаться с Зиком и за спиной называл его своим главным разочарованием. Воспоминания о его покрасневшем и влажном от слез лице немедленно всплывают перед Еленой. Благо же, что она была не единственная, кто косо посмотрел на Гришу, когда он наклонился перед лежащим в гробу телом Зика и, решив, что никто не заметит, облегченно вздохнул, прежде чем вновь изобразить слезы.
Не сказать, что хоть кто-то хорошо знал Зика: он был человеком, который имел большое количество разнообразных знакомых и мог легко расположить к себе даже самого угрюмого и закрытого человека, но который никогда не разделял с кем-либо более крепких, дружественных отношений. Он был "приветливым соседом", "надёжным коллегой" и с трудом заслужил звание "того самого старшего брата, который иногда привозит дорогие подарки, а потом уезжает и возвращается только на следующий день рождения", но никто не подумал бы назвать его другом и уж тем более возлюбленным. Зик оставил отпечаток в жизни всех людей, с которыми когда-либо общался, одновременно с этим являясь достаточно незначительным и тусклым, чтобы они безболезненно смирились с его смертью.
Елена крепко сжимает свои челюсти от досады: никто не испытывал к Зику таких чувств, от которых сейчас страдает она. Готова поклясться всем, что у нее есть — к Зику она питает любовь что ни на есть самого благородного и патетического вида, что ни один поэт еще не сумел описать, а художник — запечатлеть на холсте. И даже само слово "любовь" неуместно: то чувство, в ее груди искусывающее сердце до синяков, не идет ни в какое сравнение даже с самой глубокой, страстной симпатией. Чувство, способное существовать только между Еленой и Зиком.
По крайней мере Елена так думала, ублажая себя сладкими заблуждениями, что она для Зика — особенная и единственная. Мысль о том, что это не более, чем односторонняя фантазия, настигает Елену в тот момент, когда Оньянкопон, пригласивший ее вместе провести редкую свободную минутку в баре, задает нетривиальный вопрос:
— А какие цветы нравились Зику?
Елена открывает рот, готовая ответить, но получается издать лишь короткий вздох.
— В смысле? — произносит она, осознавая суть вопроса.
Оньянкопон, решив, что бедная Елена еще не отошла от шока после потери Зика, до сих пор несущая траур, словно бы возомнив себя его вдовой, кладет ладонь на ее спину в попытке утешить.
— Ты меня извини за такой вопрос, нетактично с моей стороны, — он поспешно пытается исправить ситуацию. — Понимаешь, я подумал, что надо бы Зика навестить, а вот не знаю, что ему на могилку принести. Тебя спросить хотел, ты-то всяко знаешь, какие цветы ему по душе были.
Под самый вечер бар забит разного сорта людьми, отдыхающими после изнурительного дня. Они грохочут стаканами, скрипят стульями и заполняют небольшое, украшенное различными яркими картинами помещение заливистым смехом. На несколько мгновений Елена оказывается полностью окутана неразборчивым шумом, звучащим откуда-то издалека, словно бы она находится под тяжелым слоем снега.
— Зику не нравятся цветы, — наконец отвечает она, смотря в пустоту перед собой. — Не нравились, то есть.
Оньянкопон удивленно поднимает брови, проходя глубже в бар.
— Ты уверена? — уточняет он. — У него столько растений дома, мне всегда казалось, что его привлекала флористика...
Елена нащупывает стул у барной стойки, неуклюже падает на сидушку.
— Не нравились ему цветы, точно не нравились, он считал это бесполезным подарком, — настаивает Елена, вспоминая, сколько букетов гвоздик она дарила Зику во время их встреч или по праздникам, и сколько из них Зик выкинул незадолго после.
Оньянкопон садится рядом, судя по его задумчивому лицу, он словам Елены не верит и все еще убежден в том, что Зику симпатична была разного рода флора. Елена подпирает щеку рукой, ощущает, как под бровью пульсирует от раздражения: её всегда задевает, когда кто-то позволяет себе подобную наглость — уверенность в том, что он знает Зика лучше, чем она. С другой стороны, в чем-то Оньянкопон прав: квартира Зика, небольшая и по своему внешнему виду больше напоминающая кладовку под лестницей, действительно была уставлена различными цветами в горшках кремового цвета. Елена, бывавшая там чаще, чем кто-либо другой, но никогда не остававшаяся надолго, иногда задавалась вопросом, как такое маленькое помещение может вмещать в себя столько растительности, не говоря уже о том количестве доставшихся от Ксавьера книг, которые не только занимали все полки, но иногда лежали неровными стопками на полу.
— А ты какие цветы принесла Зику? — спрашивает Оньянкопон.
— Гвоздики, — Елена жмет плечами. — Белые с бордовым окаймлением1.
Оньянкопон кивает.
Они заказывают напитки, пару минут молчат, оба собираются с мыслями, а после, достаточно расслабившись после неприятного диалога — по крайней мере, расслабившимся себя может назвать Оньянкопон, что нельзя сказать про Елену, — начинают обсуждать то, что принято обсуждать в барах: как прошла неделя, какие слухи нынче ходят в коллективе, что душу тревожит.
Елена часто отвлекается, пальцем оглаживает ободок бокала и очень неохотно пьет кислый "Космополитен" маленькими глотками, иногда сопровождаемыми тихим кашлем. В какой-то момент она перестает слушать Оньянкопона, и её вновь окутывает общий шум, отдаваясь монотонной болью в висках. Приходит Елена в себя лишь тогда, когда Оньянкопон начинает обеспокоенно трясти её за плечо — она вскидывает голову, часто-часто моргая. Наконец получив от неё хоть какую-то реакцию, Оньянкопон выдыхает.
— Нехорошо ты выглядишь, Лена, — отмечает он. — Пожалела бы себя, отдохнула. Мне, может, помочь тебе чем-то?
Елена оглядывается: бар опустел.
— Все нормально, — врет она. — Переживу.
— Ясное дело, что переживешь, все мы переживем, — Оньянкопон делает паузу. — Но ведь нельзя себя до такого состояния доводить...
— Я в порядке, — более твёрдым тоном повторяет Елена, вставая со стула. — Хотя, думаю ты прав: отдых мне не помешал бы.
— Проводить тебя домой? — Оньянкопон, человек обладающий хорошим воспитанием, придвигает оба стула ближе к барной стойке, прежде чем последовать к выходу вместе с Еленой.
— Не утруждай себя, — отрезает Елена.
Уже за дверьми бара, она позволяет себе успокоиться. Пожав друг другу руки и договорившись о новой встрече, они прощаются,
Елена остаётся одна на ночной улице под тёмным куполом беззвездного неба.
Пройдя пару шагов, Елена, остановившись у стены кирпичного жилого комплекса, ладонью хватается за голову, в попытках вспомнить, упоминал ли Зик хотя бы раз свою любовь к цветам, если да, то к каким — неужто Елена умудрилась упустить этот факт из виду? Стоит она так долго и неподвижно, что начинает сливаться с тёмнотой пустых окон.
Чем дольше Елена думает, тем больше вспоминает и другие нестыковки: Зик и Оньянкопон часто обменивались виниловыми пластинками, и при этом ни разу за все время их общения Зик не выразил неравнодушия к какому-либо конкретному композитору, певцу или музыкальной группе, и пока Оньянкопон, увлекающийся классической музыкой, дарил ему Мусоргского и Вивальди, Зик всегда приносил пластинки разных исполнителей, словно бы перед каждой их встречей он покупал их наугад специально для того, чтобы порадовать Оньянкопона, в то время как сам музыкой как таковой не увлекался; Зик всегда умел поддержать разговор, делая это так, чтобы у него не возникало надобности говорить что-либо о себе, а потом уходить в нужное время, до того, как собеседник осознал, что изложил о своей персоне все, что то только возможно, при этом не узнав ничего о том, кому он это рассказал; после Зика, каким бы забавным и харизматичным, ласковым и заносчивым он не был, как бы сильно Елена не любила его, оставалось чувство пустоты, и терзало оно Елену до тех пор, пока она вновь не виделась с ним.
В конце концов осознание до такой степени болезненное, словно бы Зик лично накручивает на свой палец каждый нерв в теле Елены, как он накручивал свои волосы, когда о чем-то мечтательно задумывался, накрывает ее с головой: она понятия не имеет, каким человеком был Зик на самом деле.
Зик всегда был недосягаемым, всегда был эфемерным и далёким, он — как загадочная дама на картине викторианской эпохи, оставляющая в сердце зрителя противоречивые впечатления, он — как если бы Елена ранним утром, когда весь мир ещё спит, случайно проснулась и увидела на своём столе золотой солнечный луч, до такой степени ностальгический в своём цвете, форме и расположении, что он тут же напомнил ей о каком-нибудь забытом воспоминании из детства, которое хранилось в её голове покрывшись слоем серебряной пыли. Он — пленил её сердце, а она — не знает, какие цветы ему нравились.
Елена вслух выругивается громко и четко.
***
Неделя проходит быстро и скомкано, пусть она и набита различными событиями, но все это проплывает мимо Елены, застрявшей в стагнации. Каждый вечер, возвращаясь домой, она выбирает самую длинную дорогу, проходящую мимо кладбища, чтобы остановиться у захоронения Зика и молча постоять рядом. Елена занималась похоронами Зика сама, потому что боялась, что доверь она это дело Грише — ему ничего, что связано с Зиком, доверять нельзя, и даже Эрен, беспрекословно любящий отца, признает это, — то он от своего безразличия к старшему отпрыску или от того, что денег жалко, а может и все вместе, купит ему самый дешевый, разваливающийся гроб и не соизволит подобрать приличного внешнего вида памятник, вместо этого поставив на могилу Зика безликое надгробие. Но благодаря тому, что Елена взяла дело в свои руки, сейчас она имеет возможность созерцать чёрно-белую фотографию Зика, смотрящую на неё со сдержанной улыбкой.
— Скучаю, — шепчет Елена. — Ты знаешь, Зик, очень по тебе скучаю. Каждый день о тебе думаю.
Она пытается делать вид, что все в порядке, продолжает жить и общаться со знакомыми, и иногда ей кажется, будто все на самом деле становится лучше, а потом она вспоминает Зика — его голос, светлые голубые глаза, смешные только для неё шутки, то, как возмущённо он хмурился, когда она без разрешения снимала его очки, чтобы протереть их носовым платком, — и сердце её снова щемит острой болью. И если бы кто-то другой горевал по Зику так, как делает это она, то Елене были бы ужасно ревностно, но и сама мысль о том, что он был никому не нужен кроме неё, вызывает у неё негодование. Ведь что для мира есть смерть одинокого, непримечательного человека, который если и был в своей короткой, невыносимой жизни любим, то только таким же одиноким человеком, нашедшем утешение у того, кого утешить смог лишь вечный покой?
— Опоздали вы сегодня, — слышится голос сзади, сопровождаемый скрипом калитки. — Обычно на час раньше приходите.
Зик на фотографии выглядит молодо, у него нет бороды, а под глазами — морщин, однако лицо его лишено характерной юношеской округлости и мягкости в щеках, вместо этого впадает в области скул, незаметно рассказывая о его годах во время учёбы в университете, когда он откладывал каждый сентаво на кусок хлеба, пока не встретил Ксавьера, любезно принявшего его в свой дом и позволившего жить там до того, как сам не слёг в могилу. Более фотографий с Зиком не сохранилось: отчего-то он не любил фотографироваться, и мысль о том, что лицо его будет повешено в рамку в чьей-либо доме и лицизримо незнакомыми людьми, нервировала его.
— А вы, — Елена опускает веки, — извините меня, кто?
— Пик, — представляется девушка, встает рядом. — А вас Еленой звать, если я правильно помню. Мне Зик про вас рассказывал.
Елена бездумно кивает, прежде чем до неё доходит смысл слов Пик. Она тут же оборачивается, перед собой видя девушку низкого роста, которая визуально кажется и того ниже из-за того, как она горбится. Голова её покрыта светлым голубым платком, в руках своих она держит завязанный узелком пакетик, в котором лежат конфеты, одетые в яркие фантики.
— Вы к Зику? — спрашивает Елена, прежде чем сделать неловкий шаг в сторону, позволяя Пик встать рядом.
— Ну не к вам уж точно, — Пик развязывает пакетик, раскрывая его. — Надо?
Елена неловко тянет свою руку, берёт пару конфет, рассматривает их внимательно — мятные леденцы, которые Зик время от времени выуживал из кармана, когда очень хотелось курить, но ситуация по какой-то причине не позволяла, — а после кладёт на поминальный столик.
— Он рассказывал про меня? Много? Что именно? — Елена судорожно хватается за мысли, пытаясь оформить их в осмысленные предложения, не понимая, как, должно быть, странно выглядит со стороны.
Пик неодобрительно хмурится, отчего поток вопросов тут же прекращается.
— Вот помяну Зика, тогда и поговорим, — она встает рядом с его могилкой, кладёт ладонь на памятник, оглаживая шершавую поверхность.
Зик — для Елены и никого больше, но почему-то увидев то, с какой нежностью Пик обращается с могилой Зика, Елена сквозь стиснутые зубы заставляет себя уступить ей место.
По выражению лица Пик сложно понять, что она на самом деле думает: губы её трогает слабая улыбка, но в глазах плещется ледяным морем тоска и горечь.
— Дурачок ты, Зик, — говорит еле слышно. — Что же ты так себя измучил... Что же ты ничего не сказал мне?
Проходит, может быть, минут десять или пятнадцать, но по ощущениям — целый час, в ногах отдающий тупой болью над коленями. Все это время Пик невнятно обращается к надгробию, вероятно с души отводит то, что Зику не могла прямо сказать при жизни. И если бы Елена не была уверена в абсолютном одиночестве Зика и его непоколебимом нежелании формировать с кем-либо близкие, крепкие отношения, то могло бы у неё сложиться обманчивое впечатление, что Пик — его любовь, которую он тщательно скрывал все эти годы.
В конечном счёте, Пик не без труда оставляет могилу, перед этим поправив покренившееся цветы, потом выходит на тропинку; высоко задрав голову, встречается взглядом с Еленой, ожидающей объяснений.
— Да, — кивает Пик, — Зик упомянул вас пару раз. Мне все было интересно поглядеть, что это за девушка такая, которая ему прохода не дает. Не давала, вернее.
Сама от себя этого не ожидая, Елена ощущает, как мочки её ушей краснеют; неужто все это время она производила на Зика впечатление надоедливого, от своей невзаимной любви вкрай отчаявшегося селадона?
— Он меня так описывал?
— Ну да. А вы такой и были, разве нет? — уголки губ Пик насмешливо дергаются вверх, прежде чем она вновь принимает отрешенное выражение лица. — С работы встречали, комплименты делали, букеты и конфеты дарили, разве что на свидания не звали — а странно, что так и не сделали этого. Боялись, что не согласится?
— А он бы согласился? — с надеждой уточняет Елена.
— Нет.
Решив, что разговор считается оконченным с обеих сторон, или то, что продолжать его она не собирается вне зависимости от того, хочет того Елена или нет, Пик отворачивается и, кинув прощальный взгляд в сторону могилы Зика, направляется к выходу из кладбища. И тут же слышит глухие, длинные шаги сзади себя, которые вскоре оказываются справа от неё.
— Вы теперь и меня преследовать будете? — спрашивает Пик, краем глаза поглядывая на свою спутницу.
— Смею предположить, что Зик вам был не безразличен, да? — Елена, имея появившееся само по себе убеждение, что Пик способна стать её единственной ниточкой к тому, чтобы узнать Зика лучше, решает во что бы то ни стало настоять на личной встрече.
— Может и был, но не так, как вам.
— Ваша любовь не перестает быть ею только от того, что корни её платонические! — подмечает Елена, на что Пик закатывает глаза.
— Вы тут мне не умничайте, — она не злая и не обиженная, но скорее, до чертиков уставшая. — Что вам от меня надо?
— Так вы сами меня окликнули.
Пик замедляет свой шаг, пока не останавливается у выхода кладбища.
— Справедливо, — соглашается она. — И то что Зик мне не безразличен был — тоже верное замечание.
Пик выпрямляется, игнорируя напряжение между позвонками, заявляющее о себе тихим хрустом. Лёгким движением ладони она снимает свой платок, и тогда Елену настигает озарение.
— Мне кажется, я вас видела на похоронах, — неожиданно вспоминает Елена. — Да, точно видела! Вы, если я не ошибаюсь, стояли вместе с младшим Галлиардом, — а он, если я не...
— Да, да, правильно помните, — перебивает Пик. — Ближе к делу.
— Вы часто навещаете Зика? — спрашивает Елена.
Пик тяжело вздыхает, надевая платок обратно, завязывая его узлом под холодным подбородком, прежде чем ответить:
— Каждый день, так же, как и вы, — она опускает веки. — Я обычно прихожу чуть позже вас. Сегодня, как видите, совпало, что мы встретились.
— Вы приходите после моего ухода, но каким-то образом знаете, что я посещаю могилу Зика, — констатирует Елена. — Или, может быть, вы наблюдаете и ждете, пока я уйду?
Пик молчит. Верхушки деревьев, покачиваемые ветром, издают треск и шум. Она шуршит теперь уже пустым пакетом в руках.
Елена догадывается, что встреча их не случайна, и Пик намеренно искала предлога столкнуться с ней; общее горе из-за смерти Зика притягивает их друг к другу, как магнит.
— Не знаю, — Пик пожимает плечами, — как вам ответить. А врать не буду. Может и ждала вас, а может и нет. Вы, сами, как думаете?
— Думаю, что нам обеим есть, что обсудить, и было бы неплохо организовать встречу, — Елена шанса не теряет; как часто отмечал Зик, что у неё всегда получается лучше, чем идеально, так это быть напористой и добиваться своего. Иронично, он стал единственным исключением.
— А вам чужды прелюдии, как я погляжу, — усмехается Пик. — Так уж и быть; я живу на улице Гарая. Вы знаете, где это находится?
— Признаться честно, я живу совсем неподалёку, — отвечает Елена. — Когда вы свободны?
***
Елена оказывается на пороге дома Пик. Время — чуть ближе к вечеру. Дом её двухэтажный, но размерами своими небольшой, точно так же, как и сад, полный пушистых кустов и увядших цветов, которые, когда-то, может и радовали глаз, но сейчас, за неимением должного ухода, почернели и огрубели.
Елена поправляет свои волосы, заправляя прядь за ухо, хотя она тут же падает обратно, с плеча пиджака стряхивает несуществующую пыль, перепроверяет, все ли пуговицы у неё застегнуты, а потом резко выпрямляется, когда Пик открывает перед ней дверь.
— Здравствуйте, — чеканит Елена.
— И вам не хворать.
Некая деталь во внешнем виде Пик отличается от того, как она выглядела на похоронах Зика, в своей сути черта непримечательная, которую Елена не заметила и тогда, когда они встретились на кладбище, но которая безусловно присутствует, просто в этот момент Елена не может определить её. Оказавшись под натиском излишне пристального взора черных, бездонных глаз, Пик демонстративно отворачивает голову, на что Елена, уловив смысл, стоящий за этим простым действием, кашляет в кулак и отводит взгляд в сторону.
— Вы, должно быть, были близки с Зиком, — предполагает Елена, пытаясь начать разговор, руки прячет за спину. — Знали его гораздо лучше, чем я.
— Вы бы еще сказали, что трава зеленая, а небо голубое; безусловно, раз я каждый день навещаю его могилу, чего кроме нас двоих, судя по всему, больше никто не удосуживается делать, то я была Зику не последним человеком, — отвечает Пик. — Да и вообще, через порог негоже говорить. Заходите.
Оказавшись в прихожей, Елена разувается. Пик не ждет её — она шустрым шагом направляется в гостиную, не оборачивается, пару раз, Елена замечает, спотыкается, как если бы ноги её слишком ослабли, чтобы поддерживать её и так худое тело. Елена без труда нагоняет Пик и протягивает руку.
— Такая вы галантная, — усмехается Фингер, но помощь не принимает.
Дойдя до гостиной, которая плавно перетекает в кухню и отделяется от неё лишь серой занавеской в дверном проеме, Пик усаживает Елену на старого вида диван перед низким столом, а сама, под занавеску юркнув, принимается лязгать чайником.
— Чёрный чай или зелёный? — спрашивает Пик.
— Чёрный, — выбирает Елена.
Она слышит, как Пик набирает воду и ставит чайник на плиту, потом хлопает дверцой шкафа.
— А вот неправильно! — озадаченно говорит она. — У меня только зелёный чай.
Елена жмет плечами — ей не принципиально, и если говорить честно, по душе ей больше чернильно-горький кофе невзрачной и непопулярной на рынке марки, которого у Зика в доме всегда было в достатке. По какой-то невразумительной для его окружения, но для Елены весьма очевидной, причине, Зик отказывался покупать более приятные, мягкие на вкус и вместе с тем же дорогие сорта кофе. Помимо этого многие вещи в его квартире, кроме тех, что попали туда из рук других людей, несмотря на то, что со временем Зик перешагнул порог бедности, и финансы его позволяли обеспечить себе пусть и не роскошное, но как минимум комфортное существование, были достаточно изношены, и если он покупал что-либо новое, то продавалось оно обычно за копейки. Когда дело доходило до него самого, Зик экономил на себе так, словно бы все еще живёт впроголодь, но при этом, будь это траты на кого-то другого — на Эрена, Оньянкопона или даже Елену, — он никогда не жалел свои сбережения.
Пока Елена ждет, то осматривает обстановку вокруг, подмечая, что интерьер у Пик крайне невзрачный: у неё нет ни фотографий семьи или друзей, ни каких-либо картин, обои бежевые и однотонные, что заставляет Елену сделать вывод о том, что она, судя по всему, не склонна к излишествам, чем частично напоминает ей Зика.
Пик возвращается в гостиную с двумя кружками, одну ставит перед Еленой, вторую, закономерно, оставляет себе.
— Лакомств вам не предлагаю, подавать мне нечего, — признаётся она, опускаясь на противоположный диван.
— Я и не за этим пришла, — Елена, взяв кружку в руки, делает глоток. И дела ей нет ни до чая, ни до угощений к нему, но сразу же, не прождав и минуты, она жаждет узнать про Зика.
— От чего, — Елена делает паузу, — умер Зик?
— От того, — Пик насмешливо имитирует её манеру речи, — что был он мёртв душевно и решил ко всему прочему погубить себя физически.
— Неужто Зик самоубийца? — Елена широко распахивает глаза. И ведь была она настолько нахальной, что искренне считала себя человеком, знающим Зика, когда как на самом деле не была осведомлена о причине его смерти, пусть и приложила больше всего усилий к организации похорон: Гриша, ужасно невзлюбивший Елену, не удосужился сказать ей. Когда она не выдержала и, по окончанию похорон настигнув одного у чёрного забора, грубо схватила его за руку и спросила сама, то Гриша пробубнил в ответ что-то невнятное, что-то между "иногда случается" и "Зик сам виноват". Елена вспоминает эти слова, представляет посиневшее, расплывчатое лицо Зика в намыленной петле, то, как похолодевшее тело его качается из стороны в сторону с рыхлым скрипом, а рядом Гриша стоит с потемневшим от злости взглядом, разочарованным голосом скандирующий: "Зик сам виноват".
— Конечно-конечно, — кивает Пик. — Это он от неразделенной любви.
— К кому?!
Елена от кипящего возмущения хмурится и скалится одновременно; Пик показывает гримасу, говорящую о том, что она испытывает стыд и изнурение в равном количестве.
— Шутки это все, Леночка, шутки. Что-ж вы такая доверчивая? — вздыхает она, покачав своей головой. — Зику, небось, было очень весело врать вам.
— Зик никогда мне не врал, — говорит Елена, к удивлению Пик лишённая и малейшей тени сомнения; и самое глупое дело на свете, по её мнению, это доверять Зику беспрекословно.
— Раз вы имеете такую уверенность в нём, то значит это только одно: ни разу за все те годы общения с вами он не сказал вам правду, — заключает Пик.
Воцаряется молчание.
Елена ногтем скребет фаянсовую кружку, ладони греет. На удивление успокаивается быстро, так резво и без особых усилий взяв свои эмоции под контроль, словно бы это не ей самым неподобающим образом сообщили, что любовь всей её жизни умерла не по естественной причине, а сама решила покинуть белый свет. Пик, столку сбитая сменой настроения, смотрит на Елену с тревогой.
И ежели говорить правду, она и сама выслушала известия о смерти Зика с беспристрастным видом, словно бы это её не касалось. На его похоронах она не проронила ни слезинки, стояла в сторонке, лишь крепко сжимала руку Порко и шаталась из стороны в сторону, иногда облокачиваясь на своего спутника, а тот, в свою очередь, подметив неестественную белесость её лица и то, как её подергивало мелкой дрожью, все спрашивал, хорошо ли она себя чувствует и стоит ли им вернуться домой. Пик терпела. Долго терпела. Терпела, пока не ушла с похорон и не осталась одна в своей комнате — потом не выдержала и расплакалась так, как никогда в своей жизни не плакала. Пик и понятия не имела, что в её организме находит себе место столько соленой жидкости, что её голосовые связки пригодны издавать настолько животные и пронзительные звуки. Но и после этого она не достигла облегчения: вполне наоборот, стало ей еще более невыносимо, словно бы в тот момент её эмоции возымели вид ржавой проволоки, выходящей из лёгких и боков при каждом рваном вздохе, и было бы легче, если бы она закупорила все свои чувства глубоко внутри себя, лишь бы они перестали терзать её.
Пик делает глоток горячего чая, внимательно следит за Еленой, ожидая увидеть хоть какие-то признаки подступающей истерики: тремор, тяжелое дыхание, влажный блеск в глазах. Убедившись, что Елена реагирует крайне спокойно, Пик следует и самой умиротвориться, но неестественная реакция Елены, её отчужденный холод и настроение, которое тяжело предсказать, вызывает у неё смятение.
— Вы не расстраивайтесь по этому поводу, — тон Пик становится мягче — как день ясно, что она не пытается обидеть Елену, но и приукрашивать не собирается. — Зик всем врал, даже мне. И делал он это не со зла.
— Как много из того, что Зик сказал мне — правда? — спрашивает Елена.
Пик пожимает плечами. Вновь отпивает, даёт Елене время, чтобы усвоить услышанное.
— Вы выглядете удивленными, но не слишком, — отмечает. — Я имею в виду самоубийство Зика.
— Я догадывалась, — признаётся Елена. — Гриша не соизволил пролить свет на причину смерти Зика, и я долго об этом размышляла. Так резко это произошло, да и Зик ничем таким не болел, чтобы так, ни с того ни с сего...
— Не вините себя, — перебивает Пик. — Я не думаю, что в ваших силах было что-то изменить.
И почему-то Елене сразу думается, что это те слова, которые сама Пик хотела бы услышать.
— Как вы познакомились с Зиком? — интересуется она.
Прежде чем ответить, Пик берёт долгую паузу, откидываясь на спинку дивана, пытаясь собраться с мыслями. Неосознанно отстукивает ногой.
— Мы с ним учились в одной школе и жили в одном доме, пока оба не переехали, — рассказывает она. — Я даже не могу вспомнить, как именно мы подружились. Зик просто в один непримечательный день появился и остался со мной, как будто так и должно быть, как будто его наличие в моей жизни это постулат. При всех его пессимистичных и равнодушных к радостям жизни настроениях, он, в некотором роде, стал моей отрадой.
Челюсти Елены невольно сжимаются от досады, вызванной разумением, что она имеет схожий опыт: Зик оказался рядом в нужное время в нужном месте, встреча с ним перевернула жизнь Елены с ног на голову. И удивительно как такой человек как Зик, за которым с самого детства тянулся шлейф безысходности, тоски и разочарования в себе и мире, умудрился подарить Елене страстное желание изменить свою жизнь к лучшему, надежду такую же теплую и нежную, как его ладони, которыми он накрывал её лицо и притягивал к себе, в попытках привлечь её внимание, прежде чем заговорить с ней о бессмысленных, будничных вещах, которые не приносили ей ни удовольствия, ни успокоения, ровно до того момента, пока он не начинал принимать в них участие.
— Расскажите мне про Зика, — просит Елена. — Что угодно: чем интересовался, что ему нравилось, а что нет.
Пик хочется едким тоном спросить Елену, неужто она понятия не имеет о таких вещах, но решает воздержаться.
— Зик не любил делиться тем, что вызывало в нем симпатию, и я уверена, что все его знакомые считали, что у него не было постоянных интересов или хобби, отчего воспринимался он порой человеком пустым и безликим, человеком, которого можно встретить в каждом уголке света — самый обычный офисный клерк без семьи, удачной карьеры, грандиозных целей или хотя бы скромнейших амбиций, — Пик откладывает чашку, чувствуя, как тревога впивается в её желудок когтями. — Но, поверь мне, я видела, какие книги читает Зик, слышала, какую музыку он слушает и с какими философами делит мировоззрение. И впечатление он на меня производил не просто как полноценная, но откровенно эксцентричная личность.
Елена согласно кивает, чувствуя невероятное разочарование, что за все эти годы так и не смогла узнать настоящего Зика, что, несмотря на все то проведённое вместе время, он не нашёл в себе смелости открыться ей. А может дело было и не в смелости, и даже не в самом Зике, но именно в Елене, которой не удалось представить себя как человека, которому можно доверить свои глубинные переживания. Была ли она слишком напористой, отчего Зик из принципа отказывался сближаться с ней, весьма недовольный нарушением его личных границ и непривыкший к тому, что вызывает обожание, а не отвращение, или же наоборот, она оказалась недостаточно внимательной к его переживаниям и чувствам, вследствие чего в голове его зародилось и разрослось многочисленными сорняками ложное, горькое убеждение, что она, как и его семья, коллеги и друзья, не беспокоится о нём ни на йоту? Тщетная её преданность и слепая любовь оказались не замечены.
— Как думаете, — Елена чувствует, как сердцебиение становится громче, — испытывал ли ко мне Зик хоть что-нибудь?
На Пик не смотрит — опускает взгляд на стол, рассматривая простые геометрические узоры на льняной скатерти. Ждет её ответа, не зная, на что надеется.
Пик, тем временем, настигает кручинное чувство, такое же вязкое и темное, как дёготь; и если бы её попросили как-либо описать его, то она, даже с учетом всех прочитанных ею в школе книг и стихотворений, по ним же написанных сочинений, не смогла бы подобрать правильных слов. Пик просто не понимает — почему? Почему Зик ушёл, оставив её одну, почему даже не попрощался, почему хранил молчание и плавно отдалялся, как животное, почуявшее тошнотворный и при том же чарующий запах смерти и решившее найти себе укромное место перед кончиной?
— Вы в порядке?
Пик сглатывает плотный ком в горле.
— Дайте мне минуту, — просит она и, не дождавшись ответа, уходит на кухню, оставляя Елену в недоумении.
На ватных ногах подходит к столешнице и на неё облокачивается, вскидывая голову. Вслушивается в звон в ушах, и мерещится ей на секунду, что в том звоне голос Зика, зовущий её по имени. Вспоминает слова Елены — о том, как сильно она скучает по нему. Пик не дает себе отдышаться, лишь хлопает по щекам, пытаясь привести в норму. Слишком страшно встретиться лицом к лицу с осознанием того, что больше всего на свете она винит в смерти Зика не его отца, не мать, не окружение, но саму себя — как если бы из всех людей, знавших Зика, только она одна могла бы предотвратить её смерть, однако, оказавшись слишком глухой и невнимательной к его горю, хотя с самых ранних лет наблюдала, как Зик безмолвно увядал, она позволила ему ускользнуть, подобно песку сквозь пальцы.
— За что же ты так со мной? — шепчет Пик, зажмурившись так, как люди делают в попытках пережить нестерпимую боль. — А с Еленой? Она же была рядом с тобой, всегда рядом, что же ты так, не попросил её о помощи...
Невыносимо сильно она скучает по его низкому голосу и едкому запаху сигарет, чья реклама совсем недавно вновь появилась на металлических рекламных щитах, и при виде которой Пик еле сдержалась, чтобы не взвыть прямо посреди толпы; и при виде которой на неё впервые снизошло осознание того, что мир, равнодушный и неугомонный, абсолютно не заметивший смерти Зика от того, что находится в состоянии постоянного и нескончаемого изменения, тянет за собой саму Пик, не давая ей ни на секунду остановиться, вместо этого заставляя кружиться в своём хаотичном ритме. Елена, в свою очередь, тонет в горе как в болоте, открещиваясь от будущего, в котором не будет Зика.
Пик ещё раз щипает себя за щеку, оставляя на ней округлый, розоватый след, прежде чем вернуться в гостиную.
— Вы уверены, что все хорошо? Ежели я вас утомила, то могу уйти, — настаивает Елена.
Пик крепко сжимает свои челюсти, падает на диван. Она заправляет упавшую на лицо прядь за ухо, на секунду фокусирует своё внимание на шуме в голове, похожим на звук, характерный для телевизора, потерявшего связь и покрывшегося серой рябью. Создаётся ложное впечатление, что пол превращается в волны, изгибаясь и качая Пик из стороны в сторону, вызывая головокружение и бессилие.
— На чем мы остановились? — переспрашивает она.
— Зик... питал ли он ко мне хоть какую-то любовь? — повторяет Елена.
— Я его мысли читать не умела, — Пик цепляется за последние крупицы спокойствия, как когда-то в детстве хваталась ладонями за пиджак Зика, пытаясь поспеть за его быстрым шагом, — но, говоря честно, если бы Зик питал к вам неприязнь или недоверие, то навряд ли он проводил бы с вами столько времени вместе. Он был крайне хорош в том, чтобы избегать людей, которые ему не нравятся.
Пик не знает, верит ли своим словам, или просто пытается утешить Елену; значит ли это, что Зик, по её мнению, воспылал отвращением ко всем, с кем когда-либо имел дело, прежде чем претворить свои мысли о самоубийстве в жизнь? Было ли ему страшно, пожалел ли он о своём решении в самые последние минуты? Думал ли он о ком-то? Могла ли Пик предотвратить это, если бы была настойчивее?
— От моих слов вам легче не станет, может, напротив, они сделают вам значительно больнее, чем есть сейчас, однако мне нет смысла скрывать: Зик часто говорил о вас, особенно в сравнении с другими людьми, — язык Пик двигается по наитию, как если бы он не принадлежал ей, и заместо неё говорил кто-то другой. — Так часто он вспоминал только о своей семье. И, как вы понимаете, с учётом того, каким человеком был Зик, это имеет какое-никакое значение. Я бы, однако, не советовала вам тешить себя фантазиями о том, что у него к вам были...
Взгляд Елены загорается, искрящийся трепетом, в уголках глаз её появляются слезы, но не по той же причине, что те, которые готова пролить Пик; взяв себя в руки ещё один раз, Елена улыбается так, как если бы получила подтверждение того, что чувства её взаимны, из уст самого Зика.
— Вы не волнуйтесь, — она вытирает глаза большим пальцем, — мне от ваших слов сделалось не горестно, но очень спокойно.
И в том Пик может ей позавидовать: рядом с ней нет никого, кто мог бы утешить её.
— Но вы знаете, я все поверить не могу... что Зик действительно совершил самоубийство, — произносит Елена. — Почему... почему он сделал это?
Только сейчас Пик замечает, что ладони её скользкие и влажные от пота.
— Не знаю. Мне иногда казалось, что он с рождения такой: как только глаза открыл и научился составлять мысли, то первое, о чем он подумал, это то, что жизнь лишена всякого смысла и зря он на свет родился. Всегда он такой был, — повторяет Пик, плечи свои расстроенно опускает. — Такой одинокий. Брошенный.
Зик не нужен был ни своему отцу, который, поняв, что не может осуществить свои личные амбиции и цели через сына, потерял к нему интерес к семи годам; ни своей матери, женщине мучительно уставшей от деспотичного мужа и при этом по-больному зависимой от него, которая после развода до самой своей смерти обвиняла сына в уходе Гриши; ни младшему брату, который так и не признал Зика своим родственником, вместо этого по наитию отца воспылав к нему презрением.
До самой своей смерти Зик глубоко верил в то, что в жизни его нет и не будет ни одного человека, который согласился бы разделить его страдания напополам, который мог бы утешить его в трудную минуту, нежно пригреть его.
Пик, последовав примеру Елены, ощущая, как их всеобщая скорбь по Зику, никому неизвестная и не способная что-либо изменить, удавкой затягивается вокруг её шеи — наверное, он себя так и чувствовал, когда испустил последний вздох, — часто-часто моргает, пытаясь отогнать щиплющее ощущение в переносице.
— Зик нуждался в чужой любви, желал, чтобы его ценили и слышали, чтобы у него был кто-то, к кому он мог обратиться, — голос Пик содрогается, выдает её эмоции. — Я же... Разве я... Разве меня было недостаточно? Всего того, что я сделала для него? Разве же относилась я к нему плохо, разве же не показывала ему заботы или того, как сильно я нуждаюсь в нём? И что тогда, Господи, скажи мне, что тогда ему было нужно?!
Все её тело дрожит, слишком хрупкое и миниатюрное для того, чтобы вместить столько обиды, вины, злости и тоски — всего того, что распирает её изнутри, разрывая сердце в клочья. И в тот момент, увидев, как Пик изо всех сил борется, чтобы не проронить слезинки, но в конечном счёте проигрывает, оставляя темные, мокрые пятна на своём воротнике, Елена наконец понимает, что её так волновало во внешнем виде Фингер: на похоронах она выглядела гораздо менее уставшей, чем сейчас. Кожа её серая и туго натягивается на кости рук и набухшие, синие вены, под глазами, чьи радужки выглядят потухшими и глянцевыми, находятся тёмные круги, среди чёрных растрепанных волос, которые давно не были расчесаны, виднеется сидена. Пик — вымотанная, находится на грани. Зик выглядел подобным образом перед смертью.
Елена, поднявшись, огибает стол и садится рядом, руки тянет, чтобы приобнять или позволить ей опереться на себя, на что Пик упорно отталкивает её.
— Я не нуждаюсь в вашей жалости, — произносит она. — Зику она тоже была не нужна.
Елена более не настаивает, вместо этого наблюдая за тем, как Пик утирает слезы рукавом, судорожно вздыхает.
— Вы знаете, я так часто думаю, каждую ночь заснуть не могу и думаю, как мало, на самом деле, я проводила времени с Зиком, — тараторит Пик, всхлипывая. — Вот если бы я чаще навещала его! Порой бывает, я встречусь с Порко, встречусь с Анни, с кем угодно встречусь, и не могу отделаться от мысли, что они тоже умрут, и я умру, и пока этого не произошло, я все ищу возможности свидиться, потому что, потому что...
Пик прерывается, укусив себя за нижнюю губу.
— Я понимаю, — кивает Елена. — Можете не продолжать.
Потому что тисками её сдавливает вина от того, что с Зиком она проводила недостаточно времени, и что позволила ему усомниться в её любви. Каждый раз, когда Пик кажется, что она достигает умиротворения, её в тот же миг парализует ужас от мысли, что она вновь потеряет родного ей человека, а потом окажется раздавлена осознанием того, что как таковых совместных воспоминаний с ним она не имеет; потому что Пик не готова терять кого-либо ещё.
На секунду она замолкает, а после вновь плачет — все еще сдержано, достаточно тихо, позволяя своим эмоциям выплеснуться, но при этом готовая в любой момент заставить себя умолкнуть. Опустив голову, она утыкается ею в плечо Елены, которая застывает, боясь, что любое её движение, даже самое незначительное, отпугнет Пик.
— Яведь вам соврала... Я действительно ждала вас на кладбище, — признается Пик. — Каждый день проверяла, придете вы или нет. Боялась, что однажды не увижу вас там.
Елена молчит. Не может не думать о том, что сначала Пик вызвала в ней укол ревности, поскольку любовь Елены к Зику, какой бы, по её мнению, чистой и нежной она не была, имеет в себе семя эгоизма в виде жгучей потребности быть кем-то, от кого Зик зависит или хотя бы кем-то, в ком ответно нуждается, и потому наличие в его жизни другого человека, который мог быть ему гораздо более дорогим и близким, чем Елена, вызывала в ней недовольство, но сейчас, видя, что Пик искренне беспокоилась о её благополучии, хотя понятия не имела, что она за человек, Елена понимает, что от ревности той остаётся лишь зыбкая тень.
— У Зика были планы на будущее, — продолжает Пик. — Он хотел переехать. Говорил, что здесь ему места нет, душно и одиноко: что он хочет начать с чистого листа, уехать куда-нибудь за тысячу километров и не вернуться. А еще посетить со мной бейсбольный матч напоследок. Когда время будет.
Пик срывается на несколько нервных смешков. Елена осторожно достаёт из кармана носовой платок и протягивает его. Кончики пальцев Пик касаются шёлковой ткани; взяв платок, она вытирает им слезы, качая головой, осуждая саму себя.
— Не знаю, что на меня нашло, — хрипит она. — Вы уж простите, вам и самой нелегко...
— Не тяжелее, чем вам, — говорит Елена.
— Я ни разу не видела, чтобы вы плакали над могилой Зика, — произносит Пик, — хотя вы так любили его. Вы, наверное, очень сильный человек.
— Я не привыкла к такому, — уклончиво отвечает она. — Не скажу, что это проявление силы.
Пик откидывается на спинку дивана, закрыв свои глаза. Грудь её судорожно вздымается и опускается. Ещё некоторое время она сидит так, пытаясь выровнять дыхание, иногда вытирает невысохшие слезы платком, пальцы её по очереди нервно дергаются. Елена пытается коснуться её ладони, однако Пик качает головой.
Чай остывает, а Пик заметно успокаивается. Елена не замечает то, как внутри неё расцветает сочувствие, подобное тому, которое она непременно испытывала к Зику.
— Пик, — обращается она, — могу я навестить вас завтра?
Пик молчит. Глаз не открывает.
— Нет, — наконец отвечает она. — Взашей выгоню.
— Опять шутите!
— В этот раз серьезно.
Елена предпринимает ещё одну попытку утешить её, опускает ладонь на плечо Пик, сжимает его осторожно, и в этот раз она не сопротивляется. Елена и так увидела то, что Пик никому доселе не показывала — то, что в своё время пытался скрыть Зик от чужого взгляда, боясь осуждения, — потому Пик сдается, придя к выводу, что смысл прятаться за хлипко выстроенным фасадом вместе с ним же и рассыпался.
— Я завтра занята. Послезавтра тоже, — говорит она, поднимает веки. — Да вообще дел у меня невпроворот всю неделю. А вот на выходных, ближе к вечеру, можете заскочить. Только предупредите, не люблю, когда люди приходят в гости без приглашения.
— Мы можем встретиться на кладбище и обговорить время, — предлагает Елена, чувствуя, как Пик смягчается под её прикосновением.
— Если дождетесь меня, то можно и на кладбище.
Кружки остаются забытыми на столе, Пик провожает Елену до входной двери. Она избегает с ней зрительного контакта, отводит взгляд в сторону и совершает множество лишних, коротких движений: поправляет волосы и платье, крутится из стороны в сторону.
Елена зашнуровывает обувь, уже готовая попрощаться, как неожиданно оказывается остановлена Пик.
— У меня есть кое-что для вас, — вспоминает она. — Подождите минутку.
Быстро убежав по лестнице в свою комнату, Пик гремит и грохочет дверцами старого шкафа и облезшей тумбочки, прежде чем выйти вернуться в прихожую с толстой книгой в руках. Елена озадаченно трет шею.
— Вы когда-нибудь слышали про Хорхе Луиса Борхеса? — интересуется Пик, протягивая качающей головой Елене книгу. — А жаль. Это был любимый аргентинский прозаик Зика, между прочим.
Завидя, как в глазах Елены по щелчку пальцев загорается интерес, Пик поднимает уголки губ.
— Почитайте, вам понравится, — обещает Пик, передает книгу Елене. — Я хотела Зику на юбилей подарить, когда ему тридцать исполнится, но, как видите...
— Про что она? — Елена принимает подарок. Она рассматривает обложку: темно-красная и однотонная, на ней не изображено ничего лишнего, кроме высеченного имени автора, а под ним — символ, который Елена не может идентифицировать, но вызывает он у неё ассоциации с деревом, распустившим листву.
— Философия, метафизика, авангардизм, — перечисляет Пик. — Если вы никогда подобного не читали, и если поверх этого вы в целом не расположены к чтению, то поначалу будет довольно сложно понять, что к чему, но, поверьте мне, вам понравится.
Елена ласково оглаживает обложку пальцами, представляя, как Зик, возможно, мог бы радоваться этому подарку.
— Спасибо, — благодарит Елена, и напоследок, ни с того ни с сего, просто почувствовав, что ей надо неукоснительно узнать это, спрашивает: — А какие цветы нравились Зику?
Пик, поставленная вопросом в короткое замешательство, задумчиво наклоняет голову, между бровями появляются складки.
— Он не особо любил цветы, — отвечает она. — Ближе к смерти он все свои растения повыкидывал. Но я помню, что он оставил на подоконнике букет гвоздик. Чудные такие, белые и с красным узором.
Елена молча кивает.
Попрощавшись с Пик, она, прижав к своей груди книгу так крепко и бережно, как матери держат своих детей, выходит из дома.
И когда она переступает порог, а дверь за её спиной с хлопком закрывается, когда уличный воздух встречает её своей свежестью и подошва обуви начинает стучать по тротуару, неожиданно Елене мерещится, будто весь разговор с Пик, да и она сама, не более, чем сон. И смерть Зика это тоже сон — вот он, стоит рядом с ней или ждет её у крыльца её дома, машет рукой, сжимая сигарету между ровными, белыми зубами. Может, Елена и сама кому-то снится, и хотелось бы ей, чтобы она если и была чьим-то сновидением, то именно Зика.
Елена останавливается посреди пустой улицы под еще выключенным фонарным столбом. Она поднимает голову, встречаясь взглядом с круглой лампой. Фонарь, изогнувший свою шею металлической дугой, над ней склоняются низко, выглядя так, словно бы разделяет её горе и оплакивает Зика вместе с ней. Холодный ветер хлестко обдувает, заставляя мурашки пройтись по коже.
Дома выстраиваются в ряд, за окнами виднеются силуэты людей, занимающихся различными делами: бездумно ходят по комнате в поисках чего-то, поливают растения, снимают белье с балкона, закуривают, выпуская вверх серое облако дыма. Они живут и вызывают в Елене чувство, будто и она может жить дальше.
Всматриваясь в теплый закат, наблюдая за плывущими розовыми облаками, Елена ощущает спокойствие и лёгкость, как если бы с плеч её подняли томительный груз, тянущий её на тёмное, холодное дно. В сердце её все еще гнездится свинцовое горе, но теперь оно, раскрывая свою змеиную, ядовитую пасть, гораздо более нежное в своих истязаниях, как если бы возымело жалость над своей хозяйкой.
Елена осторожно открывает книгу, пальцем проводит по листу, всматриваясь в буквы, ровно выстроившиеся в ряд по всей странице. Её внимание привлекает самое первое предложение из второго абзаца:
"Беатрис Витербо умерла в 1929 году..."
Елена закрывает книгу.
-
Имеются в виду полосатые гвоздики/striped (variegated) carnations.
↩