Chapter Text
Музыка звучала совершенно иначе в его голове. Он ткал её из собственных мыслей и чувств — ноты переплетались, выстраиваясь в ровные ряды. Звенели, заглушая гам суетливого мира. Его музыка была другой, и только немногие могли это осознать.
В зале повисла тишина. Музыканты расселись по своим местам, публика затаила дыхание — все они ждали великолепного и непревзойдённого маэстро, его магической игры, о которой ходило столько слухов.
Он нажал на клавиши. Мелодия взвилась в воздух, отражаясь от высоких стен концертного зала. Дирижёр вскинул палочку, заиграли скрипки.
Слушатели зашумели.
***
Билет попал к Ремусу Люпину случайно, на ипподроме. Он был не прочь сыграть, если не на рояле, пылившемся в чересчур просторной для единственного жильца гостиной особняка, то в карты. Однако на скачки он приходил только из-за любви к благородным животным. Его родители покинули этот мир довольно рано, и Ремус оказался совсем один, совершенно незаинтересованный в скучных балах и приёмах. Он с бо́льшим удовольствием общался с детьми и коротал время за книгами, чем с молоденькими девушками, кокетливо прячущими бледные аристократические лица за веерами.
В карты на деньги Ремус принципиально не играл — его камердинер, оставшийся рядом скорее из уважения к английским традициям и покойному мистеру Люпину, чем из-за любви к его отпрыску, давно перестал удивляться количеству ненужного хлама, выпадающему из карманов сюртука хозяина. Ремус выигрывал курительные трубки, перья, чернильницы, книги, и никогда — монеты.
— Говорят, этот композитор совершенно безумен! Однако его чутьё — дар богов. Моя милая супруга очень его почитает. Я, признаться, чуточку ревную, — со смехом заверил его мистер Уизли, покручивая рыжие усы. — Она ужасно расстроится, что я не смогу присоединиться к ней в этот раз, но… Наслаждайтесь победой, Люпин.
Ремус был немного взволнован. Он сам учился играть — получалось из рук вон плохо, и на каждом концерте он ощущал себя школьником, который вот-вот получит указкой за то, что фальшивит. Отец возлагал на него большие надежды, отчего-то решив, что заниматься музыкой полезно, это учит терпению и развивает вкус. Но из Ремуса мог выйти разве что посредственный пианист в богом забытом кабаке, где никто не обращает внимания на ноты невпопад, и это никак не помогало ему сосредоточиться во время скучных уроков.
Публика затихла и тут же взорвалась аплодисментами, приветствуя музыкантов. Маэстро — невысокий мужчина в чёрном — был хмур, он даже не взглянул в сторону зала, будто не видя людей, не поклонился, будто не слыша оваций. Он медленно опустился на пуф и провёл пальцами по белым клавишам — так гладят любовницу, не фортепьяно.
Ремус закрыл глаза, вслушиваясь в мелодию. Она разгоралась, словно охваченные маленькой искрой сухие ветки, набирала темп. Она жила, грела изнутри, и ему хотелось улыбнуться от переполняющих душу эмоций.
Он распахнул глаза. Музыка резко сбилась, оборвалась — теперь её беспощадно кромсали ножом, ноты рассыпались под пальцами мастера, языки пламени покрывались тонкой коркой льда.
— Сначала, — потребовал композитор.
Ремус до боли в ладонях сжал подлокотники кресла, ещё надеясь, что всё это — дурная шутка, но едва мог вспомнить хоть какой-либо повод для подобного веселья. Музыканты начали вновь. Однако ноты больше не подчинялись им, не желали выстраиваться в стройную линию, превратились в какофонию и беспорядок, сливающиеся с удивлённым шёпотом слушателей.
— Сначала!
Мир пошёл трещинами, хрупкие стены задрожали, пошатнувшись из-за чужой безучастности и равнодушия. Люди громко отодвигали стулья, шуршали бесконечными юбками, стучали каблуками, неблагодарно хлопали дверьми.
Ремус проводил глазами музыкантов и обернулся назад, чтобы посмотреть вслед уходящим гостям. Их недовольство, насмешки и осуждение висели в воздухе, гудели в ушах, но Ремусу не было смешно, он не чувствовал ни злорадства, ни оскорбления — ему было жаль сгорбившегося мужчину, сидящего за роялем. Композитор не двигался, уставившись в одну точку, и Ремус буквально ощущал его боль.
Он в нерешительности поднялся, замешкавшись на мгновение, и всё-таки двинулся на выход, понимая, что ничего не может сделать или сказать. Уже за дверью Ремусу показалось, что он слышит, как по клавишам стучат слёзы.
Так вся Англия узнала правду: Сириус Орион Блэк III глух, и он никогда больше не заставит Европу содрогнуться от мощи его сонат.
***
Ремус брёл по улице понурив голову. Вокруг него сновали люди — наряженные, надушенные, они громко хохотали, высмеивая чужой недуг. Они говорили абсолютно неподобающие приличным господам вещи, от которых у Ремуса началась мигрень. Раздосадовано толкнув какого-то джентльмена и даже не извинившись, Люпин ускорил шаг и свернул с главной улицы, подальше от этого цирка. Почему взрослые люди ведут себя как дети? Ему было противно от мысли, что несчастному композитору отныне каждый день будут напоминать о его фиаско, совсем позабыв о прошлых успехах. О его уникальных симфониях, об оглушительных овациях в концертных залах Парижа и Рима, о десятках, если не сотнях сонат для фортепьяно. Всего одна ошибка — и ты канул в Лету.
Уже дома, устроившись у камина, Ремус решил обдумать произошедшее. Неужели он единственный, кто сочувствовал Блэку? Кто был расстроен не из-за потерянных денег за билет или, в его случае, из-за бессмысленного выигрыша? Кто не будет отпускать грязные шуточки и сплетничать за спиной? Он вздохнул, сделал глоток коньяка и вытянулся в кресле, закрывая глаза.
Ремус вновь вернулся в переполненный зал. Все трепетали в ожидании, маэстро вскинул руки — и зазвучала музыка. Ноты путались, грохотало сердце — оно рвалось на свободу и истекало кровью сопереживания. Люди смеялись до слёз, смеялся даже дирижёр. Они тыкали в композитора пальцами, падали со стульев, топали ногами.
Ремус резко встал, не в состоянии этого вынести, сделал несколько шагов навстречу и положил ладонь на сведённое плечо. Сжал, что было мочи, и потянул вверх, не говоря ни слова. Блэк тоже молчал, подняв остекленевшие от ужаса глаза.
Мир смеялся Сириусу в лицо, и Ремус понял: он должен помочь этому человеку двигаться дальше.
— Сэр?
Ремус вздрогнул и с трудом разомкнул тяжёлые веки. Он не заметил, как задремал и практически сполз на пол, поближе к теплу тлеющих углей. Стоявший на пороге камердинер держал в руках лампу, неровный свет которой придавал его лицу зловещее выражение. После смерти родителей Люпин-младший вынужденно расстался с доброй половиной прислуги — живя в гордом одиночестве, он вовсе не нуждался в излишней опеке. Мозли, сохранивший своё место, мудро рассудил, что джентльмену негоже хозяйничать самому, и уговорил оставить хотя бы кухарку и горничную.
— Который час, Мозли?
— За полночь, сэр. Я велел разжечь камин в вашей комнате и положить в постель грелку. Вам нужно отдохнуть, вы выглядите так, словно проглотили дюжину лимонов.
Ремус скривился ещё сильнее, но всё-таки перебрался в спальню. Он был благодарен бдительному камердинеру и дворецкому в одном лице, который не позволял Люпину-младшему вести неподобающий графскому сыну образ жизни. Только из-за Мозли он был опрятно одет и причёсан, хотя всё равно умудрялся взъерошивать волосы так, что их уже никак нельзя было уложить, и пачкать шоколадом манжеты и воротничок рубашки.
— Подайте экипаж к десяти. И узнайте, где живёт Сириус Блэк, пожалуйста. Я хочу нанести ему визит.
Камердинер кивнул и погасил лампу.
Ремус так и не смог заснуть.
***
Кое-как натянув на себя одежду поутру, Ремус выскочил на улицу, на ходу доедая тост с малиновым джемом. Он уже знал, что подумает Мозли про эту вопиющую безалаберность, но предаваться долгим размышления о собственном поведении времени не было — Ремус был слишком возбуждён и нетерпелив. Это чувство, пришедшее ещё во сне, спутало все мысли. Люпин не был уверен, что его вообще пустят на порог, но он не собирался так просто сдаваться.
Он остановился у ничем непримечательной двери и нахмурился. Примчался сюда, не имея в голове никакого плана, как какой-то безумец. Что сказать? Услышат ли его? Люпин выругался себе под нос и постучал.
Как оказалось, у Блэка была экономка — дверь распахнулась практически сразу. Судя по корзинке в руках, женщина собиралась на рынок.
— Чем могу вам помочь, мистер..?
— Люпин. Ремус Джон Люпин. Я хотел бы поговорить с мистером Блэком.
— Это невозможно, — женщина вздохнула и пожала плечами. — Он не принимает гостей.
— Видите ли, я хотел бы взять у него уроки…
— Разве вы не слышали? Он болен! И больше не занимается музыкой. Уходите, пожалуйста, пока он вас не увидел. Он очень рассердится, мистер Люпин, прошу вас. Мне попадёт, он и так вечно на меня ругается, а после вчерашнего…
Ремус и не ждал, что его примут с распростёртыми объятиями. Ему стало жаль эту маленькую, сжавшуюся от ужаса женщину, которая продолжала что-то лепетать и теперь уже пыталась закрыть за своей спиной дверь, выталкивая Люпина с крыльца. Он покорно спустился, делая вид, что позволит так просто себя выгнать.
— Конечно, миссис…
— Кроули.
— Миссис Кроули. Извините, что задержал вас и потратил ваше драгоценное время. Уверен, вы торопитесь. Вас проводить? Меня ждёт экипаж, но я хотел бы прогуляться и проветрить голову, поэтому могу уступить его вам, — Ремус взял женщину под руку и, не дав ей опомниться, направил в нужную сторону. Усадив ничего не понимающую миссис Кроули на мягкие сиденья фаэтона, он сунул извозчику пару монет и похлопал по дверце, со спокойной душой отпуская лошадей. Люпин ещё некоторое время стоял у ворот, глядя повозке вслед, и когда та скрылась за углом, бросился обратно к дому.
Он постучал вновь — ответа не было. Отыскал шнурок звонка и звонил так долго, что в соседнем дворе начали лаять собаки. Ремус обошёл здание, заглядывая в окна, и толкнул заднюю дверь, даже не рассчитывая, что та поддастся. В его душу закралось отчаяние, и Люпин начал понимать, как наивно и глупо было бежать в неизвестность. Неужели он всерьёз думал, будто его помощь примут? Он ничего не знал о Блэке. Может, он женат, у него есть дети, которые окружают его любовью и заботой, и именно это не даёт великому маэстро пасть духом. А что сделал бы сам Ремус, приди к нему какой-то неизвестный господин и начни навязывать помощь? Наверняка рассердился бы и вышвырнул непрошеного гостя вон.
— Что вам надо? — хлёстко окликнул его чей-то голос. Ремус едва не подпрыгнул на месте, ощущая себя преступником, пойманным за воровством яблок из сада. Сердце в груди бешено колотилось, словно он бежал, не останавливаясь, от Марафона до Афин, из головы вылетели последние здравые мысли — ничего не осталось при виде фигуры, выросшей из ниоткуда за его спиной. Сириус Блэк. Такой же мрачный и угрюмый, как и его имя. Не дождавшись ответа, композитор вошёл в дом, пряча ключ в кармане сюртука, и оглянулся.
— Чего вы ждёте? Заходите.
Говорил он вполне чётко, но неуместно громко. Ремус неуверенно перешагнул через порог, но ничего толком не успел сказать — Сириус, не задерживаясь, миновал кухню, сеть узких коридоров и вышел в огромную тёмную гостиную, чуть ли не до потолка заваленную нотными листами. В полумраке Ремус еле поспевал за хозяином. Он споткнулся обо что-то и с трудом поймал книги, посыпавшиеся с тумбы. Справившись, наконец, с возникшими на пути препятствиями, Люпин с любопытством осмотрелся — именно так он и представлял место, где трудится композитор. Здесь пахло пылью, олифой и воском, которым экономка неустанно натирала мебель и пианино. Несмотря на царивший хаос, в комнате всё же было уютно. Ремус не сдержал улыбки.
— Что смешного? — прикрикнул Сириус, очевидно заметив странную реакцию гостя.
— Простите. Я… Эм, меня зовут Ремус Люпин и…
— Я понятия не имею, что вы там несёте, — грубо прервал его Блэк и указал на небольшую дощечку, что лежала на столе. — Напишите.
Сириус сел в кресло и уставился в окно пустым взглядом. Вероятно, так Блэк проводил каждый день — с горечью осознавая весь ужас случившейся катастрофы. Ремус взял мелок и быстро написал несколько строк. Он хотел было озвучить слова, но вновь замер, просто не зная, как себя вести, чтобы не показаться невежей. Помедлив, он протянул руку и тронул плечо Сириуса, но тут же отпрянул — тот вздрогнул, будто уже позабыл о присутствии незнакомца.
— Меня зовут Ремус Люпин, — наконец сказал Ремус, показывая надпись. — Я хочу у вас учиться.
— Исключено, — Сириус небрежно отмахнулся и опять отвернулся, показывая, что не настроен общаться. — Я не беру учеников. Прощайте.
— Но… Чёрт! — Ремус пробурчал неразборчивые ругательства себе под нос, не собираясь даже в обществе глухого опускаться до уровня моряков и пьяниц, шатающихся по Ист-Энду, и стёр буквы. Неужели всё, что ему остаётся — это развернуться и уйти ни с чем?
Он обошёл кофейный столик и диван, чтобы загородить собой окно, и протянул Сириусу табличку.
— Пожалуйста, мистер Блэк. Никто, кроме вас, не сможет мне помочь.
Сириус откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Он скользнул оценивающим взглядом по пальцам Ремуса, будто пытаясь определить по ним, способен ли тот вообще играть, и криво улыбнулся.
— Сольфеджио C minor, — прошептал Сириус, пряча хитрую улыбку, сверкнувшую в глазах, за прикрытыми веками. Он будто ждал этого момента, ждал прихода Ремуса, зная всё наперёд, читая будущее по нотным листам, как гадалки читают по кофейной гуще. И если это какая-то комедийная пьеса или розыгрыш, то Ремус оказался в ней вполне добровольно — отказываться он не собирался, не сейчас.
Люпин отложил мел и, отряхнув ладони, прошёл к фортепьяно. Ему пришлось повозиться, освобождая пуф и крышку от лишних бумаг под пристальным взором Блэка. Сириус наблюдал молча, напряжённо стискивая пальцами подлокотники кресла, будто готовый вот-вот сорваться с места, и не проронил ни слова, стоило Ремусу наконец начать играть.
Ремус едва ли помнил, когда в последний раз сидел за инструментом, обречённом на вечное молчание с момента похорон Лайелла Люпина. И его единственный сын не горел желанием возвращаться к музыке, просто-напросто не видя в этом смысла.
— Ай!
Ремус не заметил, как Сириус поднялся и взял указку, которой со всей силы ударил его по пальцам. Так, что тот от неожиданности нажал всей ладонью сразу на несколько клавиш и остановился.
— Что вы… — начал было он, но осёкся. Табличка осталась лежать на столе, это значило, что ни единого слова Блэк не услышит. Но как он только понял, что Ремус фальшивит!
— Это никуда не годится, — Сириус завёл руки за спину и принялся покачиваться на мысках. — Сколько вам лет?
— Двадцать семь.
— Я не слышу, — казалось, Блэк не придаёт никакого значения своему недугу. Он говорил эту фразу так просто, с такой иронией, будто обсуждал какие-то повседневные и весьма забавные вещи. — Покажите.
Ремус раздосадовано фыркнул и дважды показал десять пальцев, потом — семь, глядя на Сириуса снизу вверх. Это определённо розыгрыш — слишком нелепо ведёт себя музыкант для того, кто опозорился перед сотнями людей прошлым вечером. Может, Ремус всё ещё спит, и Мозли с минуту на минуту его разбудит? Но пробуждения всё не наступало. Ремус ощутил укол совести и отвёл взгляд в сторону. Неужели он только что уподобился всем тем, кто смеялся над провалом гения, неужели он сам рассмеялся ему в лицо? Эта мысль показалась Ремусу невыносимой и отвратительной настолько, что от стыда у него загорелись щёки. Захотелось встать, взять маэстро за руки и сердечно извиниться — и за себя, и за всех остальных, но тело не повиновалось — Люпин так и остался сидеть, пристыженный и огорчённый.
— Судя по вашей игре, в последний раз вы садились за фортепьяно ещё в младенчестве, — Сириус захлопнул крышку инструмента, заканчивая так и несостоявшийся урок. — Вы должны играть каждый день. Начните с нотной грамоты, раз вы её забыли. Или никогда не знали? Впрочем, неважно, — Сириус покачал головой, говоря скорее сам с собой, чем с гостем. — Завтра в восемь. Я предпочитаю играть с раннего утра до обеда. Самое плодотворное время, когда проснувшиеся птицы вторят мелодии, — он глянул в окно, затем — на часы, нахмурился и, наконец, упёрся взглядом в Ремуса. — С вас десять шиллингов. А теперь убирайтесь прочь.
Не дожидаясь ни реакции, ни оплаты, Сириус вышел в коридор и отпер входную дверь. Он опять сделался взвинченным и грубым, нерасположенным к продолжительному общению, поэтому Ремус молча оставил несколько монет на крышке фортепьяно и покинул дом, лишь кивнув на прощание.
Он вдохнул полной грудью свежий воздух, наполненный ароматом цветов, и бодрым шагом направился в сторону Сити, потирая ноющие костяшки. Однако никакая боль не могла заглушить бешено стучащее в груди сердце, оживлённое небывалой удачей. Сам Сириус Блэк согласился взять его в ученики! Об этом непременно нужно рассказать Поттерам — Лили не раз говорила, что из Ремуса выйдет толк, если он будет прикладывать больше усилий.
Теперь Люпин был уверен: сон оказался вещим. Он обязательно всё исправит.