Work Text:
Снова жить вместе с отцом потребовало от Клауса меньших усилий, чем он ожидал. Они со стариком не разделяли один дом или даже страну с тех пор, как ему было двадцать с чем-то, и все-таки это оказалось сюрпризом – то, что теперь его отец и правда старик. Он остался в точности таким же взыскательным, каким был всегда, но сейчас ему уже недоставало энергии проводить каждый миг бодрствования за проверкой того, насколько хорошо Клаус выполняет свои обязанности. Клаус мог избегать его всякий раз, когда захочет, зная, что старик чересчур горд, дабы признать, что собирался выследить и отловить сына – и таким образом раскрыть свою нынешнюю неспособность сделать это.
К сожалению, отец был также чересчур горд, дабы признать, что иногда требования его строго регламентированного ежедневного распорядка становятся ему не по плечу, так что бывали случаи, когда он оказывался совсем не там, где Клаус рассчитывал его застать.
Вот и сегодня, когда Клаус вернулся домой, то нашел этого старого упрямца восседающим на стуле, который тот еще раньше установил около подножия главной лестницы – под предлогом, что так он сумеет присматривать за тем, как работают слуги, но в действительности потому, что огромная центральная лестница Шлосса теперь отнимала у него слишком много сил, чтобы взойти по ней без передышки.
- Отец, - уважительно произнес Клаус, вынужденный отказаться от изначального плана поскорее взбежать по лестнице и сменить свою измятую дорожную одежду, прежде чем дворецкий успеет его догнать.
Герр Хинкель тоже становился слишком старым, чтобы справляться со своими трудами с былой легкостью, но в последний раз, когда Клаус выдвинул идею о его отставке, дворецкий разразился таким отвратительным потоком слез, что Клаус просто решил отныне взять все его функции на себя без дальнейших дискуссий. В конце концов, ему никогда не нравилось, чтобы прислуга суетилась вокруг него.
Отец, с другой стороны, считал, что это его законное и неотъемлемое право – постоянно быть объектом всеобщей заботы и внимания.
- Клаус, - окликнул его отец. – Могу ли я сделать вывод, что твоя работа в Италии завершилась удовлетворительно?
- Да, сэр, - ответил Клаус, пряча свое возмущение глубоко внутри, хотя он так и кипел. Неужели отец думает, что в противном случае он бы вернулся?
- Хорошо. Ты недопустимо долго был оторван от своих здешних обязанностей, - сурово произнес отец.
У Клауса не было ни малейшего желания задерживаться и выслушивать перечень пунктов, по которым он, как всегда, разочаровывал своего отца; но он также не решался попросту прошагать мимо и оставить отца лицом к лицу с таким унижением – что слуги увидят его тут и, наверное, помогут ему подняться наверх.
- Отец, вы… не нужна ли вам помощь? – осведомился он деревянным голосом, плечи у него напряглись в предчувствии неизбежного взрыва ярости.
Но вместо этого, после продолжительной и нестерпимой паузы, отец лишь склонил голову.
- Спасибо, Клаус, это было бы… неплохо.
Такое спокойное согласие больше выбивало из колеи, чем приносило облегчение. Когда Клаус встал так, чтобы подхватить отца под руку, он впервые осознал хрупкость этого старика. В его представлении отец все еще оставался могущественным образом из его юности – впечатление, усугубленное его несгибаемой военной манерой держаться и неизменно безукоризненным внешним видом – но теперь Клаус ощутил, насколько худым стал отец, как легко было бы человеку с его тренированностью сломать эти хрупкие кости, сдавив их в ладони. Они медленно и осторожно поднялись по лестнице; Клаус знал, что только унизит отца попыткой передвигаться со скоростью, хоть как-то близкой к его собственной стремительной походке.
Некогда он готов был отдать почти что угодно, чтобы превзойти этого старика и вынудить его признать, что Клаус взял над ним верх; но сейчас, когда время наконец-то дало ему возможность, которую он искал, он не испытывал никакой радости от этой победы. Вероятно, потому, что и сам уже начал ощущать тревожные признаки надвигающейся старости.
Они добрались до верхней площадки, и Клаус тактично сделал остановку для отдыха, пока отец притворялся, что ворчит по поводу чуть-чуть неровно висящих штор.
- Омерзительно, - пробормотал он, сердито нахмурившись. – Вот в мое время…
Потом он вздохнул, плечи у него поникли, и от этого зрелища Клаусу стало не по себе. Отец долго молчал, а затем заговорил снова:
- Я уже превратился в старика, Клаус, – сказал он устало. – И ты тоже больше не молод.
Клаус подобрался, предвидя неминуемое возвращение к знакомым спорам, но он не мог найти ничего такого, чтобы опровергнуть чистую правду; ни у одного из них никогда не было времени на эту разновидность пустых сантиментов.
- Я надеялся, что, прежде чем мой срок подойдет к концу, я доживу до того, чтобы увидеть, как ты остепенился и устроился надлежащим образом, - продолжал отец. – Я уже смирился с тем фактом, что ты никогда не подаришь мне наследника от моей плоти и крови…
- Я устроился просто замечательно, - возразил Клаус, торопясь пресечь это направление их беседы.
Не повезло.
- Но у тебя все еще есть время жениться, - давил отец и дальше как ни в чем не бывало. – В твоем возрасте это может быть вдова со взрослым ребенком, которого, вероятно, удастся обучить, чтобы он принял на себя управление нашими семейными владениями…
Клаус содрогнулся от такой мысли.
- Женитьба меня нисколько не интересует, - повторил он то, что много раз говорил и раньше.
Он уже давным-давно прекратил заявлять об этом менее откровенно – хотя это никогда не влияло на предсказуемый ход подобных бесед. Теперь должна последовать лекция с поучениями о его ответственности и обязанностях, о необходимости обеспечить, чтобы Шлосс Эбербах и его бесценные сокровища остались в достойных этого руках, о том, как важно поддерживать доброе имя их семьи в местном обществе…
Но вместо всего этого отец только вздохнул опять и опустил голову.
- Ты знаешь, почему я возвратился в Германию? – спросил он.
Его тон изменился от нотации к чему-то, чего Клаус не мог толком опознать, и он колебался, настороженно прикидывая, какие словесные ловушки могут лежать впереди.
Отец не стал ждать его ответа.
- Я вернулся сюда из Швейцарии, потому что я стар и одинок, и это – единственное место, куда я могу пойти, – сказал он прямо. – Теперь мне осталось уже не так много лет, и Конрад едва ли моложе меня. Так в какой дом ты сможешь возвратиться, Клаус, когда ты будешь стар и одинок?
Приводящая в замешательство искренность отца лишила Клауса возможности немедленно защититься, и он обнаружил, что прибег к единственному честному ответу, который у него имелся.
- В Англию, - выпалил он.
- Там есть что-то, что тебя ждет? – спросил отец.
И все равно на этот вопрос было трудно ответить.
- Там есть кое-кто, кто меня примет, - отозвался Клаус уклончиво.
- Женщина?
Он помешкал.
- …Нет.
Клаус собрался с духом, готовясь к шквалу негодующих вопросов, но отец не стал ни о чем его расспрашивать. Вместо этого он обернулся посмотреть в одно из высоких окон, выходящих на парк вокруг замка.
- Мне понадобилось пять лет, чтобы решить, что пришло время вернуться домой, - сказал отец, по-видимому, меняя тему. – Я мог представить множество причин, почему еще не пора это сделать… до тех пор, пока не получил известие, что тебя подстрелили.
Клаус пошарил в памяти, но понял, что едва может припомнить тот случай. Может быть, задание в Праге? Или в Москве, когда этот идиот-ворюга… но нет, лучше не думать о нем сейчас.
- Раньше у меня бывали и более тяжелые ранения, - заметил он.
- Да. – Отец на несколько секунд прикрыл глаза. – И не исключено, что у тебя и снова будут более тяжелые ранения. Именно тогда я осознал, что, хотя могу привести тысячу оправданий тому, почему можно подождать с возвращением домой, в один прекрасный день дом может уже не ждать меня. – Он снова обернулся к Клаусу, удерживая его взгляд своим пронзительным зеленым взглядом. – Как долго ты можешь быть уверен, что то место в Англии будет продолжать дожидаться тебя?
Это был как раз тот вопрос, над которым Клаус и сам задумывался в последнее время все чаще и чаще, когда чувствовал, как возраст начинает проникать в его кости, и мрачная перспектива отставки надвигается все ближе, вместе со всеми ужасами бездеятельности и отсутствия цели, которые отставка предвещает. Но все же…
- Я… пока что не готов туда отправиться, - сознался он.
Так или иначе, а у него была собственная доля той же гордости, что и у его отца, и это было достаточно резким переходом к признанию своей неправоты – дойти до момента, когда «никогда» уже, вероятно, превратилось в «пока что нет».
Отец, похоже, принял это.
- В таком случае позаботься о том, чтобы успеть заметить, когда придет время, - сказал он. А потом развернулся и медленно пошаркал в свою комнату.
Погрузившись в невеселые мысли, Клаус стоял и наблюдал, как отец идет по коридору, пока тот не исчез за дверью.
И в этот момент Дориан выскочил из-за штор позади Клауса.
- Но вы скоро будете готовы приехать? – спросил он с надеждой.
Клаус, ошеломленный, гневно прошипел, рванувшись к нему:
- Я… Ах ты подлый, настырный ворюга! Что заставило тебя подумать, что я сейчас говорил о тебе? – требовательно спросил он. – Ты вламываешься в мой дом, шпионишь за моими личными беседами…
- Совершенно случайно, уверяю вас, - воскликнул Дориан, вскинув вверх руки. – Я просто заскочил с визитом к одному старинному другу.
И тут-то Клаус и углядел некий завернутый в ткань предмет, спрятанный у Дориана за спиной. Подозрительно картинообразный предмет.
«Мужчина в пурпурном»!
- Ты всего лишь обыкновенный вор! – выкрикнул он в страшном негодовании.
Как представишь, что он мог допустить мысль о… и даже рассматривать возможность…
- Нет, в самом деле, майор, – проговорил Дориан с теплой и понимающей улыбкой. – Вы отлично знаете, что я в высшей степени необыкновенный вор.
Невзирая на седину, которая уже начала проступать в его золотых волосах, он по-прежнему безо всякого труда распахнул окно и, с картиной в руках, грациозно нырнул вниз с балкона, повиснув на тонком, почти невидимом тросе, прикрепленном к страховочным ремням на спине его облегающего комбинезона.
И, как бы сильно Клаус в последнее время ни начал ощущать свой собственный возраст, выяснилось, что он покамест еще не слишком стар для того, чтобы погнаться за этим вором.