Work Text:
«Кормежка» всегда оставляет Джулио слегка одурманенным, чуть-чуть невесомым — словно он может оттолкнуться от земли и полететь, даже тянет открыть окно и ухнуть в промозглую осеннюю пустоту. Таких экспериментов он не проводит, просто поднимается с колен и вытирает губы и подбородок темным платком (как бы он ни пытался себя контролировать, не исходить слюной от одного запаха крови у него не получается).
Во время «кормежки» он всегда стоит на коленях. Не для Томаса, разумеется, а для себя. Он забирает самое ценное, и Томас дурак, что делится этим так спокойно, но Джулио будет принимать этот дар, как должно. Он знает, кому истинно предназначается кровавая жертва, кого он пытается оттеснить от алтаря одним своим существованием, и не хочет вступать в этот спор; он жалкая падаль, собирающая крохи с грязной земли, и он хочет, чтобы это было заявлено открыто.
Томас пережимает запястье с двумя дырочками от нижних клыков, берет заготовленный бинт, неуклюже одной рукой делает перевязку — Джулио не помогает не из вредности, а потому что он еще более бесполезен: его пальцы едва гнутся, их все еще покалывает приятным онемением.
— Спасибо.
— Пожалуйста, Джулио.
Зачем это нужно Томасу — загадка, существование которой его бесит.
Он не хочет спрашивать, но хочет понять. Томас гладит его по волосам во время «кормежки». В этом как будто кроется подсказка, но когда Джулио попытался намекнуть, что Томас мог бы получить что-то взамен, Томас, кажется, сначала подумал о деньгах, а когда понял, попросил с печальной непререкаемостью больше никогда об этом не заговаривать.
Джулио и не собирался посягать на его непонятные отношения с Альдо. Речь шла об услуге, а не о, и у Джулио тоже все не так просто с Альдо, спасибо большое, и не обязательно было вот так прямолинейно заявлять, что Джулио ему не интересен.
— В кино показывают, что вампиры кусают людей за шею, — вдруг говорит Томас, заколов конец бинта булавкой, и Джулио не сразу понимает, что именно он имеет в виду.
— Я не вампир, — отвечает он резко.
Это сила привычки; со дня, когда прорезались клыки, он был вынужден довольствоваться собственной кровью. Смешанная природа оставляла его равно голодным и сытым, и Томас, однажды ставший свидетелем того, как Джулио ест, почему-то решил вмешаться. С тех пор Джулио ждал, когда Томас объявит цену своей услуги. Вернее, даже двух услуг: еды и молчания, ведь Альдо считал его нечистью перевоспитавшейся и спокойно обходящейся без крови.
— Извини.
— Мне нормально так.
— Хорошо.
Тут — в этом замечании про шею — тоже как будто спрятана подсказка, но Джулио не может разобрать, в чем она.
Томас провожает его до двери целых два шага, сухое рукопожатие: Джулио пил из левой, так что пальцы правой на его вялой ладони сжимаются плотно. Джулио терпит — его положение должника не оставляет ему выбора.
Томас оказался прав: чужая кровь по сравнению с собственной — калейдоскоп вкуса, озарение, благословение, откровение. После двух месяцев новой диеты Джулио чувствует себя снова семнадцатилетним, беззубым и легким, еще не узнавшем о страшном проклятии.
Выйдя от Томаса, он сразу отправляется в церковь. Во-первых, замаливать грех. Во-вторых, напившийся чужой крови, он чувствует себя больше человеком. Чем он голоднее, тем чувствительнее жар освященной земли под подошвами, тем менее въедлив запах благовоний. Когда он сыт, его разум чище, мысли — отчетливее, чувства — честнее.
Каждую свою молитву Джулио начинает с вопроса: зачем Господь так устроил? Он сомневается, что когда-нибудь получит ответ, но готов повторять одни и те же слова раз за разом. И они еще посмотрят, чье терпение иссякнет первым.