Work Text:
Савелий ночует у Мончинского, да что там - живет, вот уже почти два месяца.
Обжиться в выделенной комнатке оказывается невероятно просто, когда ее уже обжили до тебя. Разноцветные вязаные коврики на полу, потрепанный шерстяной плед с выеденной молью проплешинкой, старый растопырившийся во весь подоконник низенький фикус... Все было таким удивительно подходящим, уютным, как пазл, а Савелий был еще одним кусочком пазла, непонятно как нашедшим свободный уголок и примостившимся там как родной.
Див знал эту квартиру наизусть: каждый угол, каждый предмет; порою мама Сергея Дмитрича доставала из шкафов вещи и подолгу перебирала их, что-то выбрасывалось, что-то шло родственникам, а что-то получал и Савелий. У него образовалась целая собственная полочка с вещами, а еще свои тапочки и свой, любимый, крючок для верхней одежды в прихожей, а еще целая своя собственная кружка. Кружка раньше никому не принадлежала, была абсолютно новой и очень красивой.
А еще Савелию нравилось просто быть в этом доме, жить и дышать: просто иметь право пить из этой кружки в любой момент, двигаться как угодно и куда угодно, помогать хозяину и его маме с бытовыми мелочами, стоять, сидеть, лежать и спать ... В общем, все что угодно.
Сегодня было восьмое марта, и ещё рано утром они с Сергем Дмитричем сходили в цветочный, забрать заказанный поздравительный букет. Это были розы. Даже не так. Это были Розы. Крупные Английские Розы, из сотни тончайших бархатных лепестков, таких хрупких и беззащитно колышущихся от холодного мартовского ветра. Бутоны были до того красивые: в центре желтые-желтые, как абрикосовое варенье, ближе к середине лепестки становились бежевыми, а потом, переходили в мягкий, почти незаметно розовый, такой розовый бывает только очень рано на рассвете в ясную погоду.
Савелию было страшно не то что прикасаться к букету, дышать в его сторону.
А теперь букет стоял у хозяина в комнате.
И вот уже часы отмерили половину шестого утра; Савелию пора вставать и ставить чайник. Мама Сергея Дмитриевича просыпалась без пятнадцати шесть, приводила себя в порядок и шла готовить завтрак.
Завтрак был беспрекословно ее территорией. Савелий как-то раз попытался сделать его сам, не желая беспокоить пожилую женщину, но та от этой инициативы разволновалась сильнее обычного, заохала, запричитала что-то... Савелий долго не мог понять, что такого страшного в бутербродах и почему завтрак обязан быть сытным и теплым. Но с тех пор готовить не порывался, только помогать.
Заранее долить чайник, например. И поставить его на плиту. Это мама одобряла.
– Доброе утро, Савушка, – мама Сергея Дмитриевича зашла на кухню и тут же зажгла конфорку под чайником.
– И вам доброе утро. С Восьмым марта вас.
– И правда, с Восьмым марта тебя, мама! И с добрым утром! – в кухню зашёл хозяин, пряча за спиной букет. – Не могли тебя не поздравить, – он протянул цветы.
Розы, отогревшиеся в тепле дома, подраспустились и пахли. Мама разулыбалась еще ярче, приняла букет.
– Савушка, достань вазу. Над тобою прямо полка, да, справа.
Легко сказать «достань» – все заставлено разномастной утварью, что и пользуешься раз в год, и выкинуть жалко. Савелий попытался аккуратно достать вазу, не зацепив чего-то ещё, пришлось тащить ее одной рукой, а второй тормозить все остальное. Когда достать разноцветный стеклянный цилиндр почти удалось, что-то зашуршало, съехало, повалившись вниз. Савелий инстинктивно отпустил вазу, пытаясь поймать, но предмет пролетел к полу... как и ваза.
Оглушительный звон стекла, глухой звон какого-то расписного подноса сверху. На что он там только лежал?!
На кухне наступила тишина.
В свете бледного утреннего солнца два человека и див застыли в немой сцене, сотни мелких цветных осколков блестели на полу.
Дыхание и пульс сбились, казались громкими, тягучими, болезненными, недостаточными. Свет померк до одной точки. Вместо мыслей пустой звон... Несуществующая еще боль уже сводила судорогой, скребла по костям...
Колдун сделал полшага вперед. Этого оказалось достаточно, чтобы разум окончательно покинул Савелия. Осталось лишь желание бежать. Спрятаться, съежиться, исчезнуть отсюда.
Окрика хозяина он уже не услышал.
***
В себя див пришел в форме белки, забившись под шкаф в своей комнате. Темно и тихо. Пол прохладный, и к нему можно прижаться горячим лбом. Сменить позу. Затаиться. Ну вот и все. Ладно вазу разбил, так еще и убежал. Идиот. Какой он идиот. Теперь Сергей Дмитриевич на него точно разозлится. Если бы только не этот поднос, не эта ваза... Если бы не эти розы? Нет, розы точно ни при чем. И ваза. Во всем виноват только он – Савелий. И отвечать ему. Боль-которой-нет скрутила живот и руки. Отчетливо вспомнился звук разрываемой плоти и влажный хруст костей. Жгучая боль от серебра, тяжело наливающиеся кровью синяки, разводы крови на полу...
К горлу подступила тошнота. Сердце все еще колотилось, казалось, в самые ребра. Тело мелко потряхивало. Слезы скатывались и растекались темными кляксами на полу. К влажной от них шерсти липла пыль. Вот бы можно было свернуться тут да остаться навсегда, превратиться в такой же комок пыли, лежать себе спокойно и никогда больше не жить эту странную, сложную жизнь.
В щели между шкафом и полом появились ноги в домашних тапочках.
Сергий Дмитриевич. Савелий забился ближе к стене. Колдун сел на пол и осмотрелся. Заметил.
– Вылезай, пожалуйста, ничего страшного не случилось. Мама больше за тебя испугалась, чем за вазу.
Сергей почти лег на пол и протянул руку под шкаф. Савелий зашипел, и сам же удивился своей злости. Не кто-нибудь, хозяин. Добрый хозяин, что не причинял боли. Дважды идиот ты, Савелий.
Див нехотя вылез из укрытия. И тут же оказался в руках Сергея. Савелий приготовился к наказанию. Вот впервые в этом доме его и ударят. Но вместо этого его начали гладить.
– Я тоже испугался, но не из-за вазы. Точнее, не столько из-за вазы.
Когда див хоть немного успокоился, колдун пересадил его в карман домашней кофты и сказал:
– Пошли завтракать.
Осколки в кухне уже были убраны и теперь укоризненно поблескивали из мусорного ведра. Букет стоял в трехлитровой банке на подоконнике, а мама Сергея Дмитрича – у плиты. Пахло молочной кашей.
Хозяин принялся заваривать чай на всех троих, кухня заполнилась привычным мелким бытовым шумом.
Розы пахли. В кармане домашней кофты было вполне уютно. Савелий почти запротестовал, когда хозяин высадил его на стул и вручил баранку. А каши не предложил. Хотя третья наполненная тарелка на столе была. Савелий в задумчивости погрыз баранку. Запрыгнуть на стол как-то невежливо. Попросить переставить ему тарелку на стул? Странно. Что делать? Завтракать баранками, несмотря на то что на столе для него стоят манная каша, чай и абрикосовое варенье в маленькой мисочке? Но чтобы это все получить, надо бы быть в человеческом облике, а люди имеют свойство разговаривать. И его, Савелия, конечно же, спросят за разбитую вазу. В человека не хотелось. А вот каши с вареньем -очень. В конце концов баранка кончилась, нормальный завтрак перевесил опасения. В этом доме его еще не били и вряд ли начнут прямо сегодня и сейчас.
Савелий спрыгнул со стула и пошел к себе, сменить облик и одеться.
Вернувшись на кухню, он молча сел есть. Хозяин с мамой разговорились о бытовых мелочах, дальних родственниках и соседях. Будто и не было никакой разбитой вазы.Наконец Савелий не выдержал:
– А ничего, что я вазу... разбил? – последнее слово далось с трудом и вышло задушенным шепотом.
– Какую вазу? Ах, эту вазу, да бог с ней, новую потом купим.
– Ну она же...
– Не велика потеря, ты ешь, ешь, вам еще на работу.
– А розы? Как же они без вазы?
– А что с ними будет? Вода у них есть, а в вазе или в банке – это уже дело десятое. Красивые розы ничто не испортит. Кстати, Серёженька мне уже сказал, что вы вместе выбирали.
На этих словах мама поднялась из-за стола. Сегодня была очередь Савелия мыть посуду. Колдун остался сидеть.Спросил в полголоса:
– Чего ты так испугался?
– Ваза разбилась.
– И что?
– Так я виноват.
– Вовсе нет. Порою случаются вещи, которые просто случаются, без правых и виноватых. Случаются каждый день, а мы даже не замечаем. Ну вот виноват ли ты в том, что вчера был дождь и белье на балконе не высохло?
– Нет.
– А в том, что коврик в прихожей одним углом вверх задирается? Тоже нет. Вот и в разбитой вазе ты не виноват. Не разбилась бы сегодня, значит, разбилась бы завтра.
– Я вас напугал?
– Послушай, все хорошо, ваза – пустяк, мы оба за тебя испугались. Ты ценнее любой вазы. И что бы ни произошло, помни: ты всегда можешь ко мне прийти. За советом ли, за помощью, неважно.
– Всегда?
– Всегда, даже если пустяк, – заверил его колдун. – Давай собираться, пока на работу не опоздали.
***
Савелий улыбнулся, воспоминание грело даже спустя столько лет.
Снова март, снова снег уже стаял, а на улице туман и противная морось по утрам. Хотя сейчас полдень, солнце греет так, что хочется стянуть с себя куртку.
На кладбище тихо, только горлица глухо кукует где-то в высоких елях. Под елью давно лежит самый особенный и ценный колдун в его жизни.
– Я снова пришел к вам за советом, – вместо приветствия произнес он, садясь у нагретой солнцем могилы. – Вы даже не представляете, сколько со мной случилось...
Он уже не плачет, не обходит это кладбище за три километра, он улыбается чёрно-белой фотографии на памятнике, пересказывает события последних дней, по свежим цветам угадывая, кто еще из дивов управления недавно побывал тут; выходит, что почти все.
Взлетела горлица, тень ее крыла мазнула по фото, на секунду показалось, что человек на нем отвел глаза в сторону собеседника. Голос дрогнул. Рассказ оборвался на середине.
– Знаете, Сергей Дмитриевич, а воспоминания иногда имеют страшную силу. И дело тогда было далеко не в вазе.