Work Text:
1. 20 лет назад. Декабрь.
Холодно настолько, что сводит судорогой кости. Сознание плывет. Он не помнит, как добрался до общежития, как смог зайти к себе, закрыл ли вообще дверь... Сил остается только лечь на кровать, сжаться в комок и ждать, ждать пока отпустит.
Колдун у Николая тот еще... нехороший человек (он обещал себе не ругаться, даже в мыслях), хотя что задержанный хорош, что хозяин. Один в декабре в прорубь ныряет, а второй приказывает нырять следом. А куда деваться несчастному диву? Нырять по указке конечно, и потом бежать по городу в мокром, потому как в машину сесть не дали. Благо хоть не было распоряжения продолжать службу, поэтому можно наплевать на все и лечь в общежитии на часик. Пока не отпустит. Когда бы уже. Он же не помрет по такой глупой причине, да? Регенерация у дивов замечательная, особенно когда они сыты. А тут, в управлении, его едой не обделяли. Должно же все хорошо быть, да?!
Сейчас разгар дня, общежитие пусто, потому в почти полной тишине скрип двери звучит оглушительно. Клен еле-еле поворачивается, посмотреть кого принесло. Из положения лежа видны лишь уставная роба и тонкие мелкие ладони в не по размеру длинных рукавах. Новенькая, Анис, кажется. Он видел ее лишь мельком, он ей даже не наставник.
Дива подходит ближе. Разница в силе теперь ощутима ярче: она четверка погранец, а он целая восьмерка. Этой Анис должно быть ужасно страшно сунуться в его комнату. Она присаживается на самый краешек кровати, и он видит ее лицо. Изможденное, худое, бледное, с красными, разбитыми губами (отчего они еще не затянулись?) и большие, круглые зеленые глаза. В этих глазах пляшут звезды, настороженно острые, решительно яркие.
— Ты только не спи, что бы ни случилось не спи, — она придвигается ближе. Голос у нее звонкий, ласковый.
С поразительной легкостью берет его ладонь в свои, щупает, растирает сперва правую, затем левую. Руки у нее кажутся огненно-горячими.
На пробу осторожно прикладывает костяшки к его щекам, затем ладонь целиком, окончательно осмелев, отогревает нос, щеки, уши, снова руки...
Стаскивает сапоги, верхнюю одежду. Хмурится на промокшее покрывало.
— Ты как, живой ещё?
— Все ещё да, — вместо голоса хрип.
— Только не спать, и на ментальную не переходи, ты мне в сознании нужен. Где тут у тебя полотенца?
— Зачем?
— В душе отогревать тебя, горе мое.
— Я не горе, я Клен. Николай по-полному.
— Очень приятно п-...Эй, эй, эй, не смей мне в обморок, не надо!
Последнего он почти не слышал. Обманчивое спокойствие накатывало волнами дремоты. В комнате казалось тепло, даже жарко, сознание само, легко и приятно погружалось во тьму.
В себя он пришел на пару минут в душевой. Сердобольная дива стояла над ним, коротко и криво остриженные волосы её топорщились во все стороны и казались золотыми, хотя, вероятно, она всё-таки шатенка. Лицо сосредоточенное, почти сердитое; рукава закатаны до локтей, мокрые. Тонкие руки держат его за запястья, вливая по чуть-чуть силы. Она сама слаба, но отдает ему те крохи, что может. Держит баланс на грани канатоходца над пропастью. Замечает, что он в сознании, и улыбается, выдыхая.
Какая красивая, до невозможного. Плевать, что будет дальше, он даже счастлив будет помереть под ее взглядом.
В этот раз он теряет сознание с легкой радостью.
Второй раз просыпается уже в своей комнате, лежа под одеялом. Наконец ему тепло и сухо. Одежда висит на стуле около батареи отопления и уныло отекает на заботливо подстеленную газету.
Рядом с кроватью сидит Анис и крошит хлеб в миску с супом.
— Очнулся? Так ешь. — дива сажает его легко, будто ребенка, хотя он вдвое больше и тяжелее.
Она подносит ложку с получившейся тюрей:
— Рот открой и ешь.
Он послушно дает себя накормить с ложки, напоить, уложить и укутать.
— Лучше?
— Да, спасибо.
— Не за что.
Они помолчали. Наконец она встала.
— Я пойду.
— Не надо, — он почти испугался. Подумалось, что если она уйдет, то вместе с ней уйдет все тепло и свет из комнаты. Из оправданий приходит первым:
— Я ещё имени твоего не знаю.
Идиот, знаешь же.
— Хорошо, Анис я. — Она удивилась, но послушно села обратно.
— А по полному?
— Это и есть полное.
Они снова неловко замолчали.
— Давай я тебе сказку расскажу? — наобум предложила она.
— Давай. Знаешь, может быть, мы как-нибудь поговорим в более приятной ситуации, просто так?
— Как... друзья?
— Наверное.
— Ты серьезно? — она всмотрелась в его лицо, ища подвох. А он не мог оторвать от нее глаз: как же ярко сияли эти зеленые звезды в ее зрачках. Она отпрянула:
— Прости. Дистанция. Я запомню.
— Со мною не надо, я не хочу на тебя нападать.
Она по-совиному наклоняет голову. Сомнение написано на лице. Но в следующую секунду дива все же садится обратно. Она начинает сказку, и глаза у Клена слипаются уже на втором предложении. Он засыпает, так и не дослушав конца.
2. 15 лет назад. Май.
Они знакомы уже пять лет. За это время Анис расцвела: отросли волосы, затянулись шрамы, чаще стали улыбки и шутки. А Клен? Клен выучил все ее повадки, все разновидности ее жестов, привычек, с каждым днем узнавая, что она любит, чем живет... Это было отдельное чувство, похожее на одержимость, но какую-то деликатную, почти секретную. Его нельзя было описать никак иначе, как теплое в зеленых искрах. Казалось, те острые огненные звезды из ее глаз с первой встречи врезались ему под ребра и ласково греют вот уже пять лет. С каждым днем они ярче, они сопровождают все, что касается их хозяйки: ее смех, ее слова, дела, даже мысли о ней. Особенно мысли.
Но было странное время, когда эти звезды гасли и тускнели. Анис грустила каждую весну. Каждую весну она вспоминала что-то, и это что-то следовало с ней от первых весенних запахов и до самого начала лета, терзало, заставляло становиться тише, бледнее, задумчивее. И, главное, не говорила об этом никогда. Клен понимал и молчал. Среди дивов не принято расспрашивать про прошлое. Потому он стойко терпел эту перманентную меланхолию март, апрель, но не май. К середине мая ее грусть казалась его собственной. Тоска сидела в груди неприятным осадком, ноющей болью сломанного зуба.
Идея пришла быстро, реализация была спонтанной, результат – сносным. Главное протащить его мимо дежурного колдуна.
Благо перекинутая через руку куртка прекрасно прячет контрабанду.
— Это что? — Анис отрывается от чтения вечерней газеты.
— Это тебе. — Клен протягивает букет и краснеет, как школьник, хотя по возрасту порядочный див, четыреста с лишним лет.
— Это... мило. — Она подходит, и аккуратно вытаскивает подарок из его пальцев, при этом честно пытается не смеяться. Почему?
— Что смешного?
Она не выдерживает и хохочет в голос, сгибаясь пополам от смеха.
— Это же каштаны! Как тебе в голову пришло именно их нарвать? Я понимаю еще одуванчики, сирень... но, но... Скажи честно, из чьего палисадника букетик?
— Сейчас обижусь и отниму.
— Не надо, они прекрасны и душисты, и я поставлю их к себе. Сейчас, баночку бы только найти. — Она принялась кружить по комнате. Было в этом что-то наигранное, неправильное. Душу (если она и есть) грело только то, что смех ее был искренним.
— Ты знаешь, что они значат на языке цветов?
— Благородство джентльмена. Скажи, ты просто не смог оставить даму без цветов в такую весну?
— Что-то вроде того.
3. 10 лет назад. Июль.
Клену не спится. На улице бушует гроза: рокочет, шипит, гремит и льется. От окна тянет сквозняком и холодной влагой. Мокро. Неприятно. В голову лезут непрошеные мысли. Он снова перевернулся на другой бок. Легче не стало. Лег на спину. На живот. Неудобно. Снова на спину. Захотелось закрыть рот подушкой и проораться. Может, в самом деле поможет? Ага, конечно, поможет получить подзатыльник от дежурного колдуна.
Если бы только Анис была здесь. Она бы могла уболтать его, спеть, отвлечь... Почему-то рядом с ней все плохое из мыслей пропадало. Может, в самом деле поговорить? Даже просто так, ментально. Она же не очень далеко.
"Спишь?"
"Иду."
"Куда?"
"К тебе."
"А дежурный?"
"Курить ушёл."
В комнату она прошмыгнула беззвучно, даже дверь не скрипнула.
"Мне тоже не спится. Ты только не смейся, я грозы боюсь."
Она ложится к нему под бок, почти упихнув в стенку. Повозилась, устраиваясь, пару раз пнула острыми коленками и локтями. Стало тесно, неудобно, но наконец легче.
"Спасибо."
"За что?"
"За то, что ты есть спасибо."
Она всмотрелась в его лицо в полной темноте, пытаясь понять шутит или нет. Он продолжил:
"Если хочешь, можешь приходить хоть каждый вечер."
"Не нужно цитировать бульварные романы. Я их вовсе не люблю."
Она не поняла или это отказ? Наверно второе, она ведь не совсем наивна, как может показаться.
В любом случае счастье уже в том, что она прямо тут и сопит ему в плечо.
4. 8 лет назад. Сентябрь.
Задержание всего двух подозреваемых пошло плохо с самого начала. Оказалось, что соучастников трое. Оказалось, что третий с пистолетом и за диваном. Оказалось, что Клен еще умеет злиться, когда в его Анис стреляет какой-то самоуверенный мальчишка.
Пусть для дива простреленное плечо и не критично, особенно когда это не твое плечо... Однако Клен все равно готов оторвать им все, что шевелится. Он рычит, и, вероятно, на облике проступают звериные черты.
Этот мелкий поганец, а едва ли ему за тридцать, падает на колени и молит о пощаде. Но Клен еще не настолько озверел, чтоб забыть протоколы. Он задерживает мальчишку безукоризненно правильно. Разъясняет всем троим их права, голос почти спокойный, только взгляд все еще пугающе злой.
Ну и пусть им будет страшно, в следующий раз подумают в кого стрелять.
Их увозят под стражу. Следователь в компании участкового, криминалиста, стажера и двух понятых проходят в квартиру, начинают осмотр и обыск.
Анис тянет его за рукав.
"Поговорим?"
Они выходят на улицу, подальше от лишних глаз.
— Я в порядке.
— Я вижу.
— Успокойся.
— Уже, — он правда спокоен. Только гложет самобичевание: как ты такое допустил?
Анис садится на порожки черного входа и закуривает. И что-то в ней устало подсказывает Клену, что они на грани ссоры. Хочется оправдаться.
— Поверишь ли, ты – единственное, что мне ценно как жизнь.
— Ты слишком меня ценишь. Так нельзя. — Она качает головой, и чуется в этом еле стерпимая горечь.
5. 6 лет назад. Август.
Сегодня у них выходной. Отсыпные положены даже дивам. Особенно когда на излете лета дел особо нет: весеннее обострение у всех неуравновешенных личностей уже закончилось, а осеннее еще не началось. Поэтому не было никаких возражений от вечера танцев в "Белой вороне".
Музыка на любителя. Информаторы, а точнее две дивные подружки Анис, стоят по разные стороны барной стойки и щебечут о своем насущном.
Клен не великий любитель танцев и двигается, по своему скромному мнению, как полено. Анис же наконец в своей стихии. Она подпевает, попадая в музыку получше вокалиста на сцене, она танцует живо и страстно, она кружится и хохочет, распаляется и горит в руках.
Чем дольше Клен смотрит на нее, тем глубже увязает в восхищении и уже привычном трепетном чувстве. Кто сказал, что при влюбленности порхают бабочки в животе? По ощущениям Клена, бабочки если и были, то табунами в пару сотен особей.
Губы почти против воли прошептали:
— Ты сегодня прекрасна.
Он надеется, что она не услышит, но она на очередном повороте прижимается грудью к его плечу и шепчет в самое ухо:
— Ты тоже.
Он краснеет до самых кончиков ушей. Ну ничего, в эту игру можно играть вдвоем. Он подхватывает ее под спину, разворачивая в какой-то из фигур танго. Нависает и говорит чуть слышно:
— Я никогда тебя такой не видел.
Она молчит, разворачивается и ведет целых три шага, показывая правильные движения и позиции.
На втором круге он перехватывает инициативу себе.
— Ты великолепный танцор и учитель.
Она поднимает брови в немом "что с тобой?". Но он продолжает:
— Ты очень мне нравишься.
Как назло, музыка заканчивается и наступает пауза перед следующей песней. Анис ненадолго отстраняется, просто чтобы соблюсти несуществующие в этом баре правила приличия. Она ловит взгляд дивы за барной стойкой и жестами, а может и ментально, делает заказ. Следующую песню они пропустят.
Анис еще игрива и почти прыгает вместо шага, пока они пересекают танцплощадку.
— Знаешь, — внезапно говорит она, — амплуа казановы тебе не идет.
При чем тут это Клен не совсем понял, но мысленную пометку себе поставил. И тут же выбросил все прочь. Отдыхают они или нет?!
6. Год назад. Ноябрь.
Хозяин Анис на прошлой неделе заработал инфаркт. Вероятно, когда выйдет с больничного, уйдет на пенсию. Пора уже, возраст и выслуга позволяют. Анис мрачна, даже извечные зеленые искры ее глаз гаснут на время. Она не смеётся, не шутит. Жесты стали скупыми и резкими.
Колдунов не хватает. Три вакансии свободны. И четвертая на подходе. На Анис просто не хватило свободного колдуна. Счастье, если ее не переведут в другое управление. Или, на просьбу перевести колдуна из другого управления, им сверху спустят не помощь, а проверку. И тогда полная фенита ля комедия им обеспечена. Расформируют же к такой-то матери.
Анис не знает, что будет дальше, и это ее пугает намного хуже любых перспектив. Клен ее понимает.
Он должен что-то придумать.
Хозяин, ЮрХаритоныч, человек умный.
Да еще и глава управления.
Стоп. Это идея.
Если ЮрХаритоныч возьмет на себя нагрузку в виде второго дива? Хотя бы на год, пока колдуна не найдут? А что, может сработать. Если Анис поддержит, она через знакомства себе разрешение материализует, даже если подобного разрешения в истории не было.
***
Он заходит вечером. Она собирается куда-то. Наверное, очередные оперативно-розыскные мероприятия.
— Я, кажется, придумал, как решить проблему: попросим ЮрХаритоныча взять тебя вторым дивом.
Она дёргается, как от удара, и попадает щёточкой с тушью в глаз.
— Ахтыж... Клен, это не решение. Это бред. Ни одному колдуну не позволят иметь более одного дива. — Она на него даже не смотрит, только ищет по столику салфетки раздраженно.
— С чего ты это решила? Ни в одном уставе, в том числе действующем, этого четко не прописано. Количество дивов на колдуна не ограничено. А правило один колдун – один див, вообще нигде в документах у нас не закреплено. Оно появилось как негласная мера безопасности, чтоб дивы за колдуна не передрались. Но нам такое не грозит, а следовательно, нам с тобою это можно.
Она смотрит неверяще, глаза у нее красные, не то от попавшей туши, не то от набегающих слез.
— Ты сейчас это вправду нашел или просто меня утешить, авось прокатит?
— Действительно нашел и все продумал. И с ЮрХаритонычем поговорил. Он не против, но при условии, что ты согласна.
— Конечно я согласна. На все согласна. Только бы не уезжать отсюда. — Голос срывается на высокое и истиричное. Будто лопнувшая струна.
Он подходит и обнимает ее. Под ладонями чуется пульс: быстрый, точно у воробушка. Какой же маленькой она кажется ему сейчас, какой хрупкой. Он прижимает ее ближе. Она дрожит, жмется в ответ, шмыгает носом пару раз, а потом начинает реветь.
Почему-то Клену совершенно фиолетово, на то что тушь с ее ресниц катится со слезами и остается серыми пятнами на его белой рубашке. Успокоить ее гораздо важнее. Только кто бы подсказал, что делать. За почти двадцать лет их знакомства он не часто видел её слезы, еще реже её неконтролируемые слезы. А до детской истерики они дошли впервые. Приходится поглубже вздохнуть и надеяться на экспромт:
— Я тоже не хочу, чтоб тебя, или кого еще из наших, перевели в другое управление. И ЮрХаритоныч не хочет. И, думаю, другие колдуны тоже не хотят тебя потерять. Ты очень сильная, яркая, столько всего можешь и умеешь, поешь красиво, танцуешь. Тебя все дивы уважают без привязки к статусу и уровню. Скажи мне кто про такое, я бы не поверил. А тут своими глазами вижу. Ты для меня самое прекрасное из созданий. Если есть на свете высшая сила, то я бы молился ей изо всех сил о том, чтобы остаться с тобой от сейчас и до всегда.
— От тогда.
— Что?
— От тогда и до всегда. Так логичнее. Чтоб мы были от момента, когда встретились впервые, и до всегда. — Она икнула, шмыгнула носом, утихомиривая слезы. — Я бы с тобою тоже осталась от тогда и до всегда.
Он сам не понимает, как и зачем тянется к ней. Осознание бьет кувалдой по затылку только тогда, когда она отвечает на поцелуй.
О высшие силы, позвольте остаться с нею от тогда и до всегда.