Work Text:
— Почему ты не спишь.
Тоби пытается выровнять дыхание, сидя на смятых простынях и бросает быстрый взгляд на настольные электронные часы (которые Сунао ему подарил) — четыре утра. Он дрожащей рукой прижимает телефон к уху, надеясь, что звучит достаточно отрешëнно, достаточно сдержанно, достаточно как обычно, чтобы не выдавать стремительно сковывающей его тревоги и подступающей куда-то к лëгким паники, на которую он даже не был уверен, что вообще способен. Тëмная, тихая комната сдавливает сердце, и оно бьëтся как сумасшедшее, будто пытаясь вырваться на волю из тесной грудной клетки, и Отогири Тоби понятия не имеет, что с этим делать.
Обычно ему не снятся сны — обычно он не реагирует так эмоционально — обычно не вскакивает посреди ночи и необдуманно никому не звонит.
Сунао всегда казался ему необычным.
— Потому что телефон зазвонил?
Фучи — живой—реальный—всë ещë здесь — звучит сонно, так, как будто и правда только проснулся, как будто и правда спал, и Тоби не может определиться, чувствует он вину за то, что разбудил, или облегчение за то, что кажется, очередное снотворное наконец подействовало, и он налаживает какой-никакой режим.
Он оборачивается, чтобы удостовериться, что не потревожил хотя бы Рюко — та мирно спит, обняв одеяло и отложив книгу, которую они пытались почитать на ночь, и на том спасибо.
— Спи давай.
Он заявляет почти отчитывающим тоном и поражается сам себе, еле сдерживаясь от того, чтобы самокритично хлопнуть себя по лбу. Он идиот, самый эгоистичный дурак на свете — сам ведь считанные минуты назад молился, чтобы Сунао взял трубку, чтобы вернул ему спокойствие и позволил снова уснуть.
— Серьëзно?!
Он восклицает так наигранно-зло, что щемит в груди, что слëзы сами наворачиваются на глаза, и Тоби сжимает свободной рукой одеяло до побелевших костяшек, пока Баку пытается провернуть что-то вроде утешающего поглаживания по голове — и молчит. Тоби не знает, это он из вежливости или потому что ему действительно нечего сказать, или может эта эксцентричная сумка всë-таки имеет хоть какое-то понятие об эмпатии, но это ему и правда чем-то помогает — хотя бы понять, что всë это уже не сон.
— Нет, правда, Тоби-кун, — голос Сунао снова раздаëтся из телефона, — ты что-то хотел?
Тоби хочет.
Хочет сорваться с места прямо сейчас, выбежать из дома, рвануть со всех ног к Фучи — благо он знает, где тот живëт — бежать через весь город, продираясь через ночную мглу в крапинку из фонарей, задевая случайных, почему-то неспящих прохожих, добраться наконец, и обнять его со всей силы, так, как никогда никого, даже брата, не обнимал (прости, ты не любишь прикосновения, знаю), не отпускать ни до утра, никогда вообще, притащить домой, к себе, к Рюко, уложить рядом, и лежать так, вслушиваясь в чужое дыхание в качестве доказательства жизни, ощущая рядом с собой горячую кожу и больше никогда не видеть и не вспоминать сумрачных мертвенно-бледных образов.
— Тоби-кун?
Ответь ему — Тоби кажется, что он сходит с ума, бредит уже — привязанность, оказывается, способна порождать удивительные вещи в его воспалëнном и безвозвратно сгорающем сознании, и ему требуется время, чтобы осознать, что всë это — не голоса в голове и не съезжающая стремительно крыша, а всего лишь Баку, пытающийся вернуть его на землю из… где бы он ни находился сейчас.
Ответь ему.
— Фучи.
Он удивляется собственному хриплому голосу, проводит рукой по лицу, рассеянно вытирая мокрые щëки и думая о чём-то до глупого странном — о том, как они ходили в лапшичную не так давно, о том, как Рюко пыталась стащить у него курицу, попутно рассуждая о собственном величии в их маленькой квартире, о дурацких разговорах и жалобах на Хируму-сана, который появился в их жизни совсем недавно, о Фучи, который, сам того не подозревая, каким-то образом смог заполнить собой пустоту вселенских масштабов в чужой душе.
Отогири Тоби не плакал со дня, когда потерял брата.
— Что-то случилось? — Фучи Сунао на другом конце копошится, садясь в кровати.
Пожалуйста, приезжай, я хочу увидеть тебя, хочу быть уверен, что всë хорошо, хочу больше никогда не волноваться и быть рядом с тобой.
Тоби посещают мысли, настолько для него нетипичные, что становится искренне страшно.
Он вздыхает.
— Фучи.
— Тоби... — неуверенно, напряжëнно, Сунао как будто подхватывает его настроение, — ты сам на себя не похож, — Тоби кажется, что он осторожничает, — ты хочешь встретиться?
Хочу.
— Четыре утра.
— Я всë равно уже не усну, наверное, — на той стороне раздаëтся слабый смешок.
Тоби вдруг невольно улыбается уголками рта. Он уверен, что выглядит сейчас странно — со следами тихой истерики и приходящего облегчения на своëм вечно безэмоциональном лице.
— Хочу.
— Тогда я приеду? — Сунао уточняет, — Рюко, скорее всего, спит, да?.. Ничего?
— Мы тихо, — он давится комом в горле и срывается на тихий шëпот, — пожалуйста, приезжай.
— Тоби? — гулкий звук, он, кажется, кладëт телефон на стол, видимо, пытается экстренно откопать в своëм развале одежду, — подожди немного, ладно? Я приеду.
Тоби кивает, зная, что никто, кроме безмолвной комнаты не видит его сейчас, слышит, как заканчивается звонок, и ещë несколько секунд глупо сидит, не спеша убирать телефон, вслушиваясь в исходящую от него угрожающую тишину.
Баку хлопает его по плечу.
Он откладывает телефон, судорожно вздыхает, зачем-то растирает итак раскрасневшиеся глаза, отбрасывает одеяло и свешивает ноги с кровати. Он не отдаëт себе отчëта о происходящем, когда весь оседает на пол, сворачивается калачиком уже там, обнимая себя и пытаясь разобраться в ворохе собственных мыслей.
Это больно.
Нестись сломя голову к морю, в ночи похожему на зловещую бездну, прямо в одежде прыгать в ледяную воду, пытаться продраться через еë толщу, так сковывающую движения, как будто конечности свинцом налились, видеть это существо, возвышающееся над чëрной дырой, вслепую искать чужую руку, рассеянно думая, как там Рюко и вспоминая в самый неподходящий момент Рождество, которое, кажется, было уже целую вечность назад, пытаться вспомнить все способы проведения искусственного дыхания, молиться кому попало и бояться, невыносимо бояться потерять.
Это больно.
Он не слышит, как ключ в замке поворачивается — они обменялись ими для так называемых экстренных ситуаций, но в итоге бегают друг к другу по любому поводу — не слышит, как открывается дверь, как Сунао, немного потоптавшись, заходит и снимает обувь, не слышит шаги, не слышит ничего, до момента пока не ощущает тëплую руку на своëм плече.
— Тоби.
Сунао здесь.
Сунао здесь.
Сунао здесь.
Тоби медленно садится, трëт лицо, не решается посмотреть на него, а Фучи, нелепо одетый в первое, что вывалилось на него из шкафа, всë держит его за плечо, так, как будто понял уже, что происходит, как будто знает, чего Тоби хочется.
— Извини за это, — Тоби звучит теперь спокойно, привычно, почти безразлично, — мне приснился плохой сон.
— Обо мне?
Сунао устраивается вплотную к нему, прислоняется затылком к кровати, забывает обо всех границах, бесцеремонно отбрасывая понятие личного пространства, собственного пространства в первую очередь, и Тоби льнëт к нему, устраивает голову у него на коленях, позволяя себе побыть эгоистом ещë немного.
— О тебе.
Отрицать нет смысла, да и не хочется, особенно когда Фучи мягко перебирает его волосы, и Тоби удивлëнно отмечает, что это приятно, хотя любой другой человек уже давно получил бы за такие фокусы.
Он думает о Фучи, о том, как он себя чувствовал тогда, как чувствует сейчас, о том, что наверное, обременяет его этими ночными похождениями, а ведь Сунао своих забот по горло хватает. Он часто жалуется, и Тоби слушал бы и слушал, иногда поддакивая, иногда качая головой — он думал об этом тогда, доставая Фучи из моря, что всë бы отдал, лишь бы ещë раз услышать его бытовую болтовню.
И, тем не менее, вот они, сидят на холодном полу, вцепившись друг в друга, и никто, кажется, больше не собирается никуда исчезать.
— Прости, — Сунао кажется поникшим, — я не думал, что... я вообще не особо думал, понимаешь, я—
— Тебе не нужно оправдываться, — Тоби прикрывает глаза и правда верит в то, что говорит, — я не злюсь на тебя и не думаю о тебе хуже.
Так просто, оказывается, говорить такие вещи, гораздо сложнее заставить Фучи в них поверить, заставить его почувствовать действительно достойным, заслуживающим спасения, дружбы, любви, да чего угодно, Тоби принесëт ему весь мир на серебряном блюдце, если придëтся.
Он так сильно хочет, чтобы Сунао об этом знал.
— Спасибо, Тоби.
И Сунао, возможно, начинает догадываться.
Тоби молчит, а он, будто заверяя, тихо повторяет снова:
— Правда, спасибо.
Тоби знает, он улыбается — не своей выученной, такой неискренней, измученной улыбкой, а по-настоящему, от души — по-человечески.
— Фучи.
Он больше не хочет его отпускать.
— М.
А Фучи продолжает складывать пряди его волос в замысловатые узоры и, наверное, заплетает там уже десятую косичку. Он личность, всë-таки, творческая.
Тоби разрешает себе ещë разок дать слабину.
— Останешься до утра?