Work Text:
— Папа, а что такое любовь?
Такой простой вопрос. Настольно, что если бы это была не его ненаглядная дочка, а кто другой, он бы посчитал вопрос тупым. До этого брейншторминга Макс лежал под солнцем на яхте, вытянув ноги на шезлонге и грелся. В мыслях кружились машины, графики, под веками — извилистая трасса. Кажется, Барселона. Но одна фраза Пенелопы и все это смыло куда-то в угол сознания и оставило пустоту.
А правда: что такое любовь? В голове ничего не находилось. Может, забота? Нежность? Или это слишком сложные слова для ребёнка? Но это ладно — прямо сейчас нужно было хоть что-то сказать. Иначе походил он на дурочка перед собственной дочерью.
— Это, — хмурясь палящему солнцу, начал Макс, — когда люди…заботятся друг о друге.
Девочка задумалась. Она перекатывалась босыми мокрыми ногами по паркету палубы и шмыгнула, смотря вдаль, на виднеющийся силуэт Монако, бледнеющий в зное.
— А когда мы кормим собачек в приюте — это «любовь»?
— Нет, милая. Это другое, — посмеялся Макс и пригладил мокрые после бассейна волосы дочери, заправив их за ухо.
— Я не понимаю, — сведя брови домиком жалостливо проговорила девочка.
— Спроси у мамы, — сказал Макс и откинулся обратно на шезлонг закрывая глаза.
Вопрос решился, как он думал. Ну а что? Мама-то точно знает ответ на такие…эмоциональные вопросы. С этим явно не к нему.
— Я хочу чтобы ты сказал, — упрямо стояла на своём девочка.
Похоже так быстро не отделаться от этого вопроса. Макс вдохнул и снова открыл глаза. Он улыбнулся мягко дочери и сказал:
— Я потом расскажу.
— Я буду ждать, — сощурила девочка глаза и упала обнимать отца.
Макс одной своей большой ладонью закрыл почти всю её спину вширь и его сердце сжалось. Может, это и есть оно? Но как объяснить маленькому ребёнку то, что он только чувствует? Слова, конечно, его конёк, только если не нужно начать драку.
Поэтому он подумает, конечно. Что тут сложного?
***
Оказалось — сложно. До выходных было еще прилично времени, но Максу в голову ничего не приходило. Ну вот любишь ты и что это значит? Он знал, что любит свою жену, обеих дочерей. Отца, наверное, мать — точно. И сестру — обязательно. Это все любовь — когда человек тебе дорог, когда скучаешь по нему… А скучал ли он хоть когда-то по отцу? Кажется, нет. Он в нем нуждался. Это ближе.
Конечно, крутым мужикам, как он, не пристало жевать обед в перерывах между кардио и обсуждениями стратегий и думать о какой-то там любви. Что за хрень? Зачем это вообще объяснять, если можно показать? Но вот дочери-то надо было объяснить.
И, хотя, он мог вполне забыть об этом, но почему-то решил, что это важный вопрос. Его отец не учил тому, что такое любовь и, может, если бы все же попытался, то в двадцать восемь лет у взрослого мужика не возникало бы проблем с описанием самого заезженного чувства на свете. Сколько песен, стихов, фильмов и книг было с этой любовью, а отвечать выпало на его долю. Почему не какому-нибудь поэту? Ну, или, хотя бы, романтику?
А потом, после еще одной дерьмовой гонки, где у него разваливался болид по шурупчикам, взгляд зацепился за красные цвета на трибунах — болельщики Феррари. Красный цвет ведь означает любовь? Или страсть? Хотя…оно еще и на кровь было похоже. Пока гоночный огнеупорный костюм привычно душил его, кровь стучала в ушах, а горло чуть ли не трескалось от сухости ему пришла идея. Дурная, как полагается. Видимо, кислорода в машине не хватило чтобы думать по-нормальному.
Но, с другой стороны, кто лучше должен говорить о любви, если не французы? Это у них в крови должно быть. В красной крови. Поэтому, на выходе к прессе, где Шарль стоял и смотрел в пол своими грустными глазами, Макс не удержался и открыл свой рот. Уж за столько-то лет это не новость, что они любят поболтать, вряд ли он удивится такому вопросу, правда?
— Леклерк, — позвал его Макс.
Шарль тут ше поднял голову. Он улыбнулся вежливо, но без души и уперся руками в бока.
— Привет. Жаль, что так с машиной вышло, — сказал ему этот мужчина в красном.
Макс искренне надеялся, что вся эта затея себя окупит. Потому что, ну, мучать человека, у которого был такой форс мажор просто так было совестно. И вот же он — образец мягкости, романтичности и воспитанности. У самого машина даже не стартовала, а сожалеет Максу, который до финиша доехал четвертым. Это для него, конечно, плохо, но не трагедия всей его жизни, как было…раньше.
— Да, слушай. Вопрос есть. Точнее, — нервничая подбирает правильные слова Макс, — Помощь нужна.
Шарль недоверчиво, но игриво осмотрел его с ног до головы. А потом улыбка стала довольной, и глаза даже чуть просияли весельем. Ну конечно: это же Макс Ферстаппен просит у него помощи. Как не замурчать, правда?
— Конечно.
— Пи на днях спросила у меня что такое любовь. Может ты скажешь?
И тут, конечно, Шарль не может подавить свой смешок. Может, будь они знакомы только по формуле-1, вряд ли бы оба так фамильярничали, но история позволяла.
Своё веселья в глазах Леклерк плохо скрывал и снял свою кепку, прочесывая скои кудры на голове по десять кругов. Господи, опять?
— Ты меня об этом спросить решил?
— Ты француз, — выпалил Макс, разводя руками, — Кому еще знать?
— Ну ты и расист, конечно, — надев обратно кепку на себя хихикнул Шарль.
Повисла странная пауза. Леклерк что-то высматривал своими внимательными зелеными глазами в Максе. Не ясно только что — вроде все и так понятно. Или он думал там какие-то скрытые мотивы есть? Да чертос два! Он думает, Макс его обманывает?
— Любовь — она неотъемлемая. Внутри человека, в сердце, — Шарль положил руку на грудь и выдохнул, — она занимает так много места, что просачивается в мир. И он становится лучше.
Макс нахмурился.
— Пи такое не поймет, — покачал он головой, и добавил: — Это даже я не понял.
Шарль вдохнул и потер руки между собой, словно хотел их согреть. Но глаз с Макса не сводил.
— Ну смотри, — мягко начал Шарль, почти шепча, — Любовь настолько сильное чувство, что внутри себя оставить его нельзя. Оно выбирается наружу так: ты обнимаешь тех, кого любишь или даришь им подарки. И чувствуешь себя еще лучше, чем если бы получил самое желанное. И любишь ты просто так — за то, что этот человек есть. Ты прощаешь ему пакости, которые никому другому не простишь. Всё грубости — простишь. А комплименты — запомнишь навсегда и будешь снова и снова прокручивать их в голове.
Макс задумался. Прищурился и, даже, запомнил что-то. Сейчас стало явно понятнее и он закрепил для себя, что любовь — про особенного человека. Это, кажется, даже до него дошло. Мысль он ухватил.
Но что-то зацепило его в этих глазах, что-то, что всегда его цепляло. Он и сам не понял почему дальше продолжил говорит ведь, по факту, он получил хороший ответ, достойный француза — не придраться. Можно было развернуться и уйти, но он остался, давая Шарлю место для маневра.
— Ну что? — хмыкнул Шарль, облокачиваясь о стену и скрестив руки, — не разочаровал?
— Слишком много слов, — съязвил Макс без злобы. На всякий случай.
— О, — якобы удивившись охнул Шарль, — Прости.
Макс облизал нижнюю губу смотря в пол, который чуть ранее таранил француз своими глазками. Ну, что получается? То, что сказал ему Шарль и правда много куда вписывается? Может и к ним подходит? Да даже к Максу и той горничной, которая вечно путала полотенце для ног и лица, но он все никак не мог её уволить. Слишком привык к её неторопливым, старческим движениям. К тому, как она шаркала обувью по его дорогущему паркету и как улыбалась ему всегда. Он её так и не уволил. Просто не смог.
И что это получается — он теперь и горничную свою любит?
— Это выходит мы любим всех подряд? — выпалил Макс в середине своих размышлений.
— Ну, почти, — почесав подбородок покачал головой Шарль.
— Тогда как человек становится особенным?
Шарль вздохнул и закрыл глаза.
— Макс, — как-то даже по-учительски прозвучало, — слушай. Любовь вокруг нас. Она — в воздухе. В каждом шаге. Это правда, но есть и другая любовь, более…личная.
— Между мужчиной и женщиной? — вмешался Макс.
И, наверное, Макс никогда не забудет этот ехидный, горький взгляд, который пульнул в него Шарль. Но, почему-то, хорошо ему знакомый. Не страшный, нет, может даже…будоражащий?
— Не только, — Шарль отлип от стены и встал прямо, — Это как…найти искру, понимаешь? Тепло внутри. Человек греет тебя просто тем, что есть. Ты смотришь на него, — и тут Шарль замер, утонув на секунду во внимательных голубых глазах, — и ты счастлив. Тебе не нужно слов, не нужно доказывать. Ты просто есть с ним и любовь становится вами.
Макс замер. Но…почему? Он должен был рассмеется в лицо Шарлю за такой сентимент, за такие сопли и слюни, но…в голове возникла пустота, а в груди тлел огонёк, который казалось, что давно потух. И правда — стало тепло, как-то по-домашнему. Хотя вокруг них столько шума, им сейчас выходить в прессе, которая будет кости им обгладывать, а он тут что — чувствует себя…хорошо?
Странно.
— Понятно. Спасибо, — улыбнулся Макс и уже хотел было отвернуться, но тело приморозило.
Шарль сделал к нему шаг. И между ними, на самом деле, ещё пропасть в метр, но он уже запаниковал. Что, он засмеет его? Или будет драка? Хотя второе могло быть только с его подачи, что он не сделает. Это точно. Или Макс себя успокаивал? да и даже если драка, то что такого? Как будто они никогда не дрались. Сейчас просто…не хотелось драться. Вот и все.
— Любовь в каждом уголке, — улыбнулся Шарль, почесывая висок под кепкой.
— Это что получается — любовь везде? — нахмурился Макс.
Шарль начал уходить. Похоже, он не выйдет к прессе. Но почему? Он ведь стоял тут вместе с ним, готовился выйти и тут раз — и уходит? Но так оно и было — Леклерк действительно уходил. И проходя мимо Макса он положил ему руку на плечо, похлопав и сказал свои последние на сегодня слова.
— Да. Даже между нами была.
И дальше их пускают к прессе, а Шарль Леклерк скрывается в глубине технических помещений, далеко. Не дотянуться. И главное — что он там сказал? Между ними была что…любовь?
***
Снова были выходные. И снова — яхта. Только теперь Макс не лежал беззаботно на палубе, грея кости, нет, он смотрел на уходящее за горизонт солнце и щурился, словно пытался рассмотреть там секрет.
С того разговора Макс много думал не о гонках. Он вспомнил все и ужаснулся — как он мог не заметить? Точнее, как не увидеть?
С детства — вместе. С детства — драки. Потом ещё и драки из-за девочек — им понравилась одна и та же дама. Она была дочкой инженера, всегда около картинга. Белые волосы, серые глаза и яркий смех. Потом оба ходили с ссадинами: у Макса губа разбита, а у Шарля фингал.
А потом они стали заклятие соперниками, которые никак не могли перейти, перегнать. Макс сжимал зубы, бил руль машины, а Шарль ругался на людей вокруг себя, раня их своими словами. И Макс знал, что это самое грозное оружие Шарля — слова. Никто, как он, разить ими так не мог.
И однажды они опять чуть не подрались. Уже взрослые, когда, казалось бы, вся юношеская дурь выбита, после того как Макс выиграл свой титул у Леклерка прямо испод носа. Француз взял его за воротник костюма и приблизил к себе.
Он дышал тогда словно разъяренная лошадь. Злой, очень острый и не в себе. Это выпустила в Максе столько адреналина, что он не шелохнулся — он ждал его хода. Ждал, что тот ему вмажет, ударит или скажет, что он ублюдок. Это все было бы так жалко и он глушил в себя желание ухмыльнуться, наверное из жалости.
Но вместо этого было нечто странное, неподвластное объяснениям. Шарль отпустил его, закрыл глаза и может даже злые слезы пошли по его щекам. Одна одинокая, скупая мужская слеза. А он никогда не видел, чтобы Леклерк плакал — это просто не сходилось с его картиной мира. Зачем ему было плакать? Он всегда был весел, игрив и вообще…не был таким разбитым, как сейчас никогда.
Вот он — чемпион мира. Он должен был смеяться над ним, шпинять. Как делал с ним его отец, когда он проигрывал. Но Макс сделал нечто иное, нечто странное для себя. Сейчас он осознал — это было то сочувствие, которое не дало ухмыльнуться, засмеяться или сказать что-то в лицо проигравшему. В груди просто нарастал жар и тело двинулось быстрее, чем он подумал.
Он шагнул к своему врагу и обнял. Макс обхватил его в кольцо своих сильных рук и прислушивался в ужасе, ожидая, может, удара по лицу. Он бы на его мест так и сделал бы. Но и этот сценарий нарушился и не исполнился. Шарль стоял в ступоре секунд десять, а потом вжался со всей силы так, что Максу пришлось попятиться назад на три шага. На шею лилось чужое нездоровое, лихорадочное дыхание, руки не отпускали, а потом он услышал одно слово, почти шёпотом:
— Спасибо.
А потом — все на круги своя. Дальше у Феррари не было шансов взять кубок, так что и борьбы не было. Ни слез, ни огня. Они нашли своих половинок, у Макса появилось две дочери и жена. И Леклерк один не был. Что еще было нужно, чтобы не чувствовать себя одиноким в этом мире, правда?
Оба — порознь.
И тогда Макс понял — он и правда мало знал о любви. Он даже не знал, что однажды она у него была в самом чистом виде, рождённая один раз и тут же подохшая под неумолимой жизнью.
И тогда, когда к нему снова подошла Пи и снова задала свой роковой вопрос, Макс ответил ей:
— Любовь — это когда не можешь ненавидеть человека, как бы не хотел. Чтобы он не делал. Все равно любишь, понимаешь?
Улыбка Макса утонула в её волосах. Кажется, она все ещё его не поняла. Но однажды она вырастет и узнает. Она почувствует, что значит любить. И Макс будет рядом с ней. Чтобы она не упустила свою искорку.