Work Text:
Стражники очень быстро забывают про Индро, когда Отто фон Бергов валится из седла. Руки, сжимавшие за плечи, хватавшие за грубую рубаху, исчезают, стоит только пану сдавленно простонать глухое ругательство в опустившейся на висельный пятачок тишине. Толпа, ещё мгновение назад жаждавшая крови, жадно разевавшая рты в предвкушении казни, в едином порыве отворачивается от «дичекрада» на эшафоте и с не менее звериным восторгом смотрит, как к фон Бергову кидаются со всех сторон батраки и служки; как камергер, совсем недавно корчивший из себя владыку Тросок, бледнеет лицом и истерично выкрикивает распоряжения.
И абсолютно никому больше нет дела до фигуры, в шаге от неизвестности застывшей на деревянной колоде.
Пользуясь сумятицей, Индро прорывается на свеженькую шибеницу и, оттолкнув подвернувшегося под руку палача, подхватывает Птачека под колени. Пан тяжёлый, напряжённые мышцы под рукой Индро ходят ходуном, угрожая вот-вот обмякнуть и утянуть пана безвольным мешком вниз, но Индро не отпустит, ни за что его сейчас не отпустит. Ведь пан тяжёлый. Горячий. Живой.
Грубая верёвка на шее поддаётся не сразу, Индро готов впиться в неё зубами, лишь бы содрать проклятую удавку с шеи пана Птачека, лишь бы увести его подальше от этого страшного места. Он раздражённо дёргает упрямый узел и едва ли не тонет в ужасе, плещущемся в широко раскрытых глазах пана.
— Ян, — зовёт Индро, — посмотри на меня!
Вспышка — порыв, — на удар сердца мелькающая во взгляде, гаснет, погребённая новой волной удушливого страха. Лишь руки, всё ещё связанные тугим узлом, вскидываются к груди и мёртвой хваткой впиваются в драную серую холстину рубахи, обтягивающей плечи Индро. Губы пана дрожат, будто он силится что-то сказать, но не может; будто верёвка всё-таки сдавила панскую шею и по капле выжимает из него воздух; будто он уже прошёл полпути к райским вратам.
Подоспевший палач не торопясь снимает удавку с пана, любовно сматывает её кольцами на сгиб локтя, деловито осматривает пеньку, издевательски продлевая чужую агонию. Индро хочется его убить, ломать по пальцу за каждую судорогу, что кнутом прошибает пана у него в объятиях, но тот, кто сейчас дрожит, вцепившись в рубаху, важнее мелочной мести.
Освободить пану руки Индро решает сам. Просто допустить мысль о том, что он перестанет чувствовать живой жар панского тела, сравни преступлению.
Птачек продолжает мелко трястись и хвататься за Индро, но хотя бы вертит запястьями, помогая снимать стягивающие руки витки. Когда верёвка змеёй падает на дощатый помост виселицы, пан, кажется, впервые делает глубокий вдох.
— Всё хорошо, — как заведённый приговаривает Индро. — Всё хорошо. — И сам тянет пана обратно к себе: сердцем к сердцу, теплом к теплу.
Плечи дрожат натянутыми струнами. Индро уже не может отличить, чужая это дрожь или его собственная. Невольно вспоминается, как он отвязывал пана от ясеня в лагере половцев. Тогда пан Птачек тоже дрожал, но от едва сдерживаемой ярости. Индро усмехается в ворох светлых волос у себя под носом, до сих пор смакуя, какими словами пан Птачек костерил двух немытых свиней, посмевших похитить наследника Ратае.
Уж лучше бы пан сейчас ругался. Что делать с тихим дрожащим Птачеком, Индро не знает. Чувство, подкатившее к горлу, когда Индро силком вытолкали из каменного мешка, было сродни тому, что он пережил в Скалице. Хвала небесам, Птачек жив. Индро больше не отойдёт от него ни на шаг.
— Пане?
В ответ на женский голос, посмевший окликнуть, хочется зарычать. Индро нехотя отрывает голову от светлой макушки и оглядывается.
Народ, так радостно внимавший словам камергера, успел сообразить, что казни не будет, и разошёлся по своим делам; исчезли палач, сам камергер, половина стражников, тело Отто фон Бергова, мешком ярких тряпок валявшееся в пыли. Остались лишь вцепившийся в пана Индро, дрожащий Птачек и свежие доски шибеницы, едва не превратившейся в сцену роковой трагедии.
— Пане? — терпеливо окликает Индро женщина в красном платье, стоящая у спуска с виселицы. — Меня зовут Магда. Пан камергер распорядился проводить вас в купальни.
Да, отдых пану Птачеку сейчас не помешает. Смыть с него весь этот липкий ужас, помочь забыться в клубах влажного пара, пахнущего травами.
Индро осторожно выпускает Яна из кольца рук, заглядывает в лицо, ищет в глазах хоть искру облегчения. Но пан всё ещё там, на деревянной колоде среди раззявившей голодные рты толпы.
Мягко развернув Птачека в сторону спуска, Индро помогает их скорбной процессии добраться до входа в царство ковшей и чистых простыней. Две девицы в едва скрывающих пышные формы сюрко суетятся, заливая в одинокую бадью вёдра исходящей паром воды.
Серая рванина сползает с панских плеч неохотно, будто сама судьба не торопится выпускать Яна из своих жерновов, хочет с оттягом проскрести ужасом вдоль хребта напоследок. Индро ей не позволит.
Он подхватывает лежащие в нише неподалёку ножницы и мстительно кромсает грубую ткань. Магда хмурится, но молчит, отходя в сторону.
Когда обрезки штанов бесформенной кучей тряпья наконец-то валятся под ноги, Индро помогает Птачеку перешагнуть край бадьи и давит на панские плечи, заставляя усесться в воду. Впервые отрывает руки от разгорячённой кожи.
Птачек вздрагивает, но тут же обмякает, как только снова чувствует касание чужих ладоней. Одна из мыльщиц принимается разминать пану закаменевшие плечи, плещет тёплой водой на грудь, томно воркует над ухом, щекоча косой щёку.
Индро забивается в угол, провожает взглядом Магду и вторую девицу, покидающих небольшое помещение, прислушивается к тихому голосу, шепчущему чепуху. На него самого усталость накатывает внезапно: мешками виснет на плечах, кутает ноги, распирает голову до боли в висках. Хочется свернуться калачиком на хлипкой лавке у входа и забыться тяжёлым сном.
— Прочь! — Приказ хлёстким звоном разрезает влажный воздух. — Прочь от меня, женщина!
Индро вскидывается: Птачек яростно стряхивает с себя девичьи руки и сжимается в жалкий комок.
— Но, пане… — пытается уговаривать мыльщица, тянется закончить работу, натыкаясь на яростное сопротивление.
— Пошла вон! — звенит панский голос, обсыпаясь хрипом по краям. — Или я прикажу посадить тебя в колодки!
Индро смотрит, как застывает лицо женщины, как она, поджав губы, расправляет потемневшие от влажности юбки и поднимается с колен. Шлёпается оземь мочало.
— Как прикажете, «пан», — издевательски кланяется она в напряжённую спину, разворачивается и, на миг окатив Индро холодом брезгливого взгляда, скрывается за тяжёлой дубовой дверью.
С улицы доносятся глухое «оборванец» и удаляющийся топот ног.
Масляные лампы чадят, постепенно выдавливая водяной пар, сменяя воздух удушливой гарью. Индро старается бесшумно дышать через раз, чтобы пан, не дай бог, не услышал и не выпер его за компанию. Хватит, нахлебался Индро одиночества в Тросках.
Тишина становится гуще, темнее. Даже покашливание стражника за дверью тонет в ней, сменяясь едва заметным звоном в ушах. Чуть слышно плещет вода в бадье. Вдох, следом судорожный выдох.
Индро старается смотреть в пол, словно боится, что пан почувствует его взгляд. Темные разводы сменяются белёсыми полосами на гранитной брусчатке. Он почти засыпает, разглядывая непонятные узоры на камне, почти проваливается в блаженное забытьё, но новый хрипящий вдох заставляет вынырнуть из транса.
— Я пан Птачек из Пиркштайна, — зло повисает в воздухе. Откуда-то срывается водная капля и звонко бьётся о застывшую гладь полной бадьи. — Я пан Птачек из Пиркштайна…
Голос Яна переходит в шёпот, твердящий одну и ту же фразу. Словно он сам не верит в то, что говорит. От этой мысли сжимается сердце, к горлу подкатывает удушливый ком.
Индро поднимается с лавки у входа и осторожно, будто к дикому зверю, подходит к Птачеку, застывшему в бадье.
— Пан? — окликает он. Ян вскидывает голову, выпрямляясь. — Это я — ваш слуга Индро.
Напряжённые плечи расслабляются, Ян горделиво выпячивает острый подбородок и вполоборота капризно роняет:
— Где тебя носило?
— Извини, пан. — Индро подхватывает с пола мочалку и принимается споро намыливать лохматые волокна жижей из первого попавшегося бутылька. В нос бьёт запах дёгтя, заставляя вернуться в реальность.
— Принимайся за работу.
Вытянутая паном рука почти не дрожит. Индро сосредоточенно натирает светлую кожу до красноты, переходит на плечи, грудь, ныряет под кромку воды. В голове крутится знакомый мотивчик: тот самый, который он насвистывает во время работы в кузне. Раскалить докрасна, остудить в воде, заточить.
С губ срывается смешок.
— Что тебя так развеселило?
Тело под пальцами напрягается — словно змея свивается кольцами. Индро смаргивает, впервые замечая собственную руку, опасно застывшую под водой на панском животе. Разглядывать, что скрывается ниже в завитках густой поросли, попросту стыдно. Сердце подпрыгивает к горлу, язык разбухает, будто его разом ужалил рой пчёл, мысли сбиваются в голове единым корявым ворохом.
— Ничего, пан. — Он спешит увести зажатое в кулак мочало к бедру, оглаживает поджарую ногу; неловко, чувствуя, как краснотой опаляет лицо, смещается вдоль бадьи и слишком поздно понимает, что это было ошибкой.
Теперь Птачек смотрит на него не мигая.
Если за панской спиной ещё можно было спрятаться от настороженного подозрительного взгляда, то сбоку Индро оказывается под прямым прицелом двух вкручивающихся в череп арбалетных болтов, и скрыться ему негде. Он сдавленно кашляет и снова утыкается носом вниз, покорно склоняя голову к чуть мутной воде.
Становится ещё хуже. Теперь ему отчётливо видно длинные, почти бесконечные ноги, поджатый живот, тонкую линию волосков, бегущую от пупка вниз, завитки, обрамляющие панский член… ох, блядь.
Индро с силой принимается тереть дальнее от себя бедро Яна, заставляет свою голову отвернуться к ступням, рассматривает точёные пальцы; но чем настойчивее он уводит взгляд, тем чаще руки, словно обрётшие собственный разум, возвращаются выше, на каждом движении подползают всё ближе туда, где им быть не положено.
Птачек полузадушенно выдыхает — Индро успевает заметить надломленно сдвинутые брови, складку над переносицей — и откидывает голову назад. Становятся видны напряжённые жилы у горла, дрожащий кадык, бесконечно длинная, как и ноги, шея, разлёт ключиц.
Облизнув отчего-то пересохшие губы, Индро возвращает руки к ступням. Перебирает пальцами пальцы, будто набор отмычек рассматривает. Ян дёргает ногой.
— Щекотно, — капризно, совершенно по-детски выкручивается из захвата ладоней он. Индро хочется ещё разок цапнуть Птачека за пятку, послушать знакомые нотки в голосе, посмотреть, как надуваются губы, — ради такого и в нос схлопотать не жалко. Но, пожалуй, не в Тросках.
— Прости, пан, — примирительно бубнит Индро и возвращается Яну за спину. Нужно отмыть тому голову, желание спрятаться туда, где Птачек его не увидит, никак с этим не связано. Совершенно.
Индро разглядывает стоящие неподалёку кувшины с мыльным раствором и рассеянно мнёт пану плечи, прикидывая, в котором из них прячется отвар из шалфея. Ему нравится этот запах, он напоминает о матери: как та, всплеснув руками, загоняла Индро в бадью, беспощадно драла руки и шею мочалкой, пытаясь отмыть сына, вывалявшегося за день в грязи хуже поросёнка. А затем она запускала пальцы в его волосы, и он млел и довольно жмурился, пока мамины руки вычёсывали грязь из непослушных вихров.
Жаль, что Ян выгнал мыльщицу. Женщина справилась бы с панскими волосами лучше. А Индро… да что с него взять? Но он сейчас нужен своему пану, поэтому он постарается.
По-прежнему рассеянно оглаживая Птачека, он пытается выбрать из двух кувшинов нужный. Пускай будет тот, с фиолетовой точкой, решает он и напоследок с силой проезжается по груди пана, удовлетворённо отмечая характерный скрип чистой кожи. Пальцы цепляются за два бугорка, и тут Ян издаёт очень странный звук — что-то между хрипом и шипением.
Индро в ужасе замирает всем телом и медленно переводит взгляд с кувшина на панича. И тут же вспыхивает до самых корней волос.
Он боится даже вздохнуть, разглядывая, как его грубые крестьянские руки лежат у Яна на груди. Есть в этом что-то неправильное. Контраст слишком сильный. Его ладони широкие, мозолистые, некрасивые. По сравнению с молочно-белой кожей Яна они кажутся почти чёрными. Правильно пан говорил: Индро годится только на то, чтобы репу копать.
Под указательным пальцем левой руки виднеется розоватое полукружье соска. От одной мысли, что Индро буквально пару мгновений назад тронул его, становится плохо. От напряжения и ужаса, от собственной наглости его начинает трясти. Язык словно прилипает к нёбу. Нужно что-то сказать, а Индро не может выдавить из себя ни звука. С замиранием сердца ждёт, когда Ян велит забить его в колодки.
— Индро… — Сейчас его и приговорят. — Достаточно…
Он как ошпаренный отдёргивает руки от Яна и выжимает из себя невнятное «да, пан». Лицо да и вся голова горят так, что волосы вот-вот начнут трещать от жара. В ушах звенит, будто он на полном скаку впечатался в дерево.
Ян на него даже не смотрит. Индро малодушно благодарит всех известных ему святых и подскакивает с колен, спеша отвернуться, спрятаться.
Спрятать. Что?
— Займись волосами, — напоминает ему Ян.
Пан по-прежнему повёрнут к Индро спиной. Кожа раскраснелась, по плечам, подбираясь к шее, расползаются розовые пятна. Индро снова упрекает себя за несдержанность и поспешно сжимает ладони в кулаки, будто бы собственные пальцы могут сейчас оторваться и вцепиться в Яна. Он словно чувствует этот зуд.
Нужно дать непослушным рукам работу, думает Индро и отворачивается к очагу, где дымится небольшой котелок. Сюда он добавит содержимое кувшина, а затем, когда травы настоятся, смоет получившимся отваром с волос Яна мыльную пену. Да, так он и поступит.
С головой пана он справляется быстро, позволив себе всего одну отстранённую мысль: ему всегда казалось, что волосы у Яна золотые, а не русые. Ничего, Индро же сын кузнеца. Уж что-что, а полировать до блеска он умеет на славу. Его пан будет сиять ярче новенького грошика.
Ян послушно позволяет зарыться пальцами в локоны, откидывает голову в стороны, едва слышно вздыхает в ответ на осторожные касания Индро. Словно разрешает Индро самому вылепить из Яна-«дичекрада» пана Птачека из Пиркштайна.
— Готово, мой пан. — Индро произносит эти слова с гордостью. Он очень старался. Вот только Ян почему-то хмурится, а затем задумчиво касается подбородка и тут же светлеет лицом.
— Это так-то ты, Индро, заботишься о своём пане?
Знакомо изгибается бровь, знакомо вздёргивается нос. Индро впервые облегчённо выдыхает, видя, как в Яна возвращается жизнь: он перестаёт напоминать растерянного дрожащего мальчишку. Теперь пан снова похож на прежнего себя: того, кто несколько седмиц назад въехал в Троски. С таким паном Индро знает, что делать.
— Мне сбегать за вином? — шутит он.
— Да нет же, темнота необразованная! — закатывает глаза Ян. — Раз уж взялся служить сегодня вместо мыльщицы, доделывай до конца.
— В смысле? — В голове Индро начинается новый приступ паники. Птачек серьёзно хочет получить от него то, за чем, бывает, ходят в купальни? Индро же не девка какая. Что за… Да как?
— Повезло мне с оруженосцем. — Ян качает головой, а затем звонко смеётся. — Ну ты и бестолочь! Посмотри на меня.
Индро послушно рассматривает сидящего в бадье пана. Пан как пан: голова, два уха. Когда смеётся — красивый до невозможности. Девки гроздьями вешаются. Что ещё ему там разглядывать?
— Всё-то тебе объяснять нужно, — ворчит Ян. — Цирюльник! Мне нужен цирюльник, Индро! И раз уж его в этой выгребной яме днём с огнём не сыщешь, то и ты сгодишься.
Облегчение накатывает волной. Индро и вправду дурак. И с чего он решил, что Ян хочет от него что-то другое? Это же надо было додуматься!
За собственную глупость становится стыдно. Индро спешно осматривается в поисках бритвы, замечает ту на дальнем столике и, улыбаясь, демонстрирует её Яну.
— Прекрасно, — щёлкает пальцами пан и устраивается в бадье, прикрывая глаза.
Индро быстро подкладывает Яну под голову сложенное полотенце, чтобы тому было поудобнее, заносит руку над водой — зачерпнуть и смочить Птачеку щёки — и застывает. Вспоминает опять, что ладони у него грубые, привычные меч держать, а не лица панам оглаживать. Впрочем, Ян сам ему приказал. Если не понравится, вины Индро в том не будет.
Однако касается он пана всё равно бережно, чуть морщится, когда мозоли хрустят по щетине, косится на прикрывшего глаза Яна в поисках малейшего недовольства. Но тот лишь требовательно разворачивает лицо, подставляясь.
Страшнее всего — провести бритвой по чужой коже впервые. Индро привык бриться сам, а не панов скоблить. Лезвие в руках предательски дёргается. Приходится наклониться к Яну ближе, нависнуть над лицом почти вплотную.
Индро натягивает кожу на щеке и, как перед дракой, задерживает дыхание. Старается вести бритву ровно, строго выдерживая угол, будто меч затачивает. Вот только под рукой у него не холодный камень, а его пан, который лишь вздрагивает от неожиданного прикосновения и продолжает молчать.
Индро протяжно выдыхает воздух из груди и видит, как подрагивают ресницы, будто Яну очень хочется открыть глаза и моргнуть. Но Птачек пока держится.
Второе движение бритвой выходит увереннее. Индро чуть расслабляется и придерживает щёку Яна смелее. Пальцы очень удобно ложатся на скулу, словно лицо Птачека создано для руки Индро. Бритва размеренно движется от подбородка к виску.
Кажется, у Индро кружится голова от подкатившей необъяснимой нежности. Хочется гладить Яна безостановочно: стереть складку на лбу, обвести чуть хмурые брови, проследить пальцем переносицу, в конце зависнув на кончике носа, обхватить ладонями лицо.
Он аккуратно разворачивает пана, почти укладывая светлую голову себе на предплечье. Ян такой податливый, мягкий, отзывчивый. Что-то внутри Индро упивается этой покорностью. Бритва выскабливает вторую щёку.
Остаётся подбородок.
— Прикуси губу, Ян.
Собственный голос пугает. Неужели это он так хрипит?
Птачек чуть приоткрывает рот — Индро не может оторвать взгляд от влажного проблеска зубов — и послушно закусывает нижнюю губу. Остаётся лишь прижать её большим пальцем и закончить с лицом. На этой мысли Индро и спотыкается.
Руки снова начинают дрожать. Казалось бы, это так просто — взять и коснуться чужого рта. Почувствовать, как дыхание оседает на коже, как горячо у пана внутри.
Сердце заходится бешеным ритмом. Индро слышит его стук у себя в ушах.
Ну же, давай, Ян и так у тебя в руках.
Приходится снова задержать дыхание, поджать собственные губы и сцепить до боли зубы, будто это должно помочь пану не двигаться.
Господи, лишь бы Ян не двигался!
Индро опускает руку на подбородок.
Время будто застывает, он чувствует себя муравьём, попавшим в смолу. Пальцы не слушаются, словно кто-то вдарил по ним кузнечным молотом. Он снова рассматривает свой крестьянский загар, оттенённый чужой светлой кожей.
Бритва с горем пополам доскабливает пану подбородок.
Индро расслабляет напряжённо сжатую челюсть и выпускает Яна из хватки. Тот лениво приоткрывает один глаз и тянет:
— И шею не забудь.
Индро качает головой, усмехаясь в ответ на требование:
— Как прикажете, мой пан.
С этой задачей справиться неизмеримо проще: не нужно пристально следить за руками, знай води себе лезвием вверх-вниз. Поэтому к тому, что бритва предательски соскользнёт и оцарапает панскую шею, Индро совершенно не готов. Ян дёргается, шипит и резко открывает глаза. Возможно, он бы ругался, если бы не нелепое стечение обстоятельств.
Индро видит, как расширяются от удивления зрачки, как плещутся золотые крупинки в бездонной голубизне, и, медленно краснея, переводит взгляд на свой палец, зажатый у пана во рту.
Кажется, всё вокруг ему снится, потому что он словно сквозь толстое одеяло чувствует, как язык Яна случайно касается подушечки. Едва замечает, как дёргается чужой кадык, проталкивая вязкую слюну в горло. Отстранённо смотрит, как яркая капелька крови стекает по панской коже.
Ян молчит и даже не пытается вырваться.
И Индро тоже молчит, оглушённый безумной мыслью: если бы он вздумал перерезать Птачеку горло, пан бы позволил. Дёрнулся бы, да, но быстро обмяк бы у Индро в объятиях. До последнего смотрел бы ему в глаза, истекая кровью.
Это пугает.
Пугает тем, что Индро эта мысль нравится. Нравится извращённое ощущение собственной власти.
Нет, его не должно это радовать. Он должен служить своему пану верой и правдой. Должен быть его щитом и карающим мечом, а не тем, кто в любой момент может перерезать пану горло. Это неправильно! В этом чувстве слишком много жадной свободы, которой Индро никогда не видать.
Но зверя, взвывшего под сердцем, так легко не унять. Хочется прижаться к приоткрытым губам и слизать остатки дыхания. Раскатить по языку сладкий привкус покорности. Упиться чужим безоговорочным доверием.
Индро, наверное, чудовище. Пан Птачек — его самый близкий — единственный — друг, а он мечтает о том, как бы перерезать Яну горло и радостно захлебнуться чужим предсмертным хрипом.
Это неправильно!
Индро убирает руку от панского лица и спешит отвернуться.
— Я-а-а… — на выдохе блеюще срывается с языка.
— Всё в порядке, Индро.
От спокойствия в голосе Яна становится не по себе. Индро разворачивается обратно и видит, как Ян ощупывает горло, что-то прикидывает, а затем стирает ладонью подсохшую кровяную каплю и беспечно слизывает её с пальцев.
Во рту становится сухо. Внутри ворочается глупая зависть — Индро хотел бы сам попробовать эту каплю. Снова накрывает страхом от необъяснимого голода. Ему страшно оставаться с Яном наедине. Кто знает, что он может выкинуть, поддавшись порыву.
Пан, кажется, не замечает его душевных метаний, поглаживает бледную шею и думает о чём-то своём.
— И так сойдёт, — подытоживает он и резко поднимается из воды. — Подай мне, чем прикрыться.
Индро с облегчением соскальзывает обратно в шкуру оруженосца.
— Да, пан, — спешит услужить он, выдёргивает с полки чистую простыню, кутает пана тканью на манер святых. — Присядьте, я узнаю, где ваша одежда.
Выскочив за порог купальни, он нос к носу сталкивается с Магдой, которая очень вовремя решает вспомнить о распоряжениях камергера. Забирает у неё свёрток с парой комплектов одежды и ныряет обратно в неприятно сырое помещение.
И как они с Птачеком умудрились так долго здесь проторчать?
Одевает он пана быстро. Пуговицы пурпуэна будто сами запрыгивают в прорези, шоссы послушно обнимают длинные ноги, подвязки обхватывают икры. Индро опускается на колено, чтобы помочь пану натянуть туфли мягкой кожи, и вздрагивает, чувствуя, как чужая рука треплет его по волосам.
Он поднимает взгляд и замирает.
— Помни, ты мой оруженосец, — говорит ему пан Ян Птачек из Пиркштайна. — И выглядеть ты должен соответствующе.
— Как прикажет мой пан.
Ян расплывается в довольной улыбке, пока Индро покорно склоняет голову, пряча поглубже воспоминания о сегодняшнем дне.