Work Text:
Черная флейта с кроваво-красной кисточкой лежала на столике, брошенная за ненадобностью. Уже давно никто не притрагивался к ней: не брал в руки, не касался губами, не вытягивал из темного дерева ни единого звука. Даже сквозняк, бывало задувавший в покои, словно в мистическом страхе огибал её матовые отверстия — лишь бы не потревожить заснувшие внутри каналы.
Вэй Усянь в который раз бросил на неё тяжелый взгляд. Рука привычно двинулась вперед, но вовремя одернулась, словно от ожога.
Он прекрасно понимал: флейта была лишь проводником, орудием для подчинения темной энергии. И теперь, когда он навсегда сошел с тропы Тьмы, Чэньцин, по сути, превратилась в самый обычный музыкальный инструмент. Так почему же его до сих пор коробило от одной мысли поднести её к губам? Почему внутри оживал первобытный ужас? Ведь он любил играть. Музыка могла быть просто музыкой. Но Чэньцин пахла мертвецами, кровью Безночного Города и пеплом.
Пару раз Лань Чжань замечал эти долгие, полные немого затаенного страха взгляды своего супруга, но никак их не комментировал. Вэй Ин должен был решить сам, нужна ли ему флейта и сможет ли он когда-нибудь приручить её старых демонов.
Иногда Вэй Усяню отчаянно хотелось выбросить её или сжечь дотла в чистом пламени Гусу, но каждый раз сомнения брали верх. Прошлое всё равно не сотрешь из памяти, так стоило ли вымещать затаенную злость и боль на бездушном куске черного дерева? Нет, пускай лежит. Как темный, безмолвный памятник тому, кем он когда-то был.
Лань Чжань молчал. Но всякий раз, когда Ханьгуан-цзюнь опускал пальцы на струны Ванцзи, он видел, как Вэй Ин вздрагивает. Как его пальцы судорожно перебирают воздух, едва сдерживаясь, чтобы не составить мужу компанию.
— Эта мелодия зазвучит увереннее, если ты присоединишься, — как-то раз негромко предложил Ванцзи, прервав безупречную игру.
— Не стоит, Лань Чжань. Всё в порядке, — Вэй Ин натянуто улыбнулся и отвел глаза. — Я могу лишь испортить твою светлую музыку.
— Мгм.
Лань Чжань на несколько мгновений задумался, глядя на притихшего мужа.
— Флейта не может испортить. Твоя игра всегда была искусной и достойной. Нужно всего лишь захотеть... и отпустить.
— Отпустить... — эхом повторил Вэй Ин, пробуя это слово на вкус. Оно казалось слишком легким для того неподъемного груза, что давил на грудь.
Что ж, он постарается отпустить. Когда-нибудь. Со временем.
Но чем дольше он избегал флейты, тем сильнее портилось его настроение. Порой Вэй Ину казалось, будто он по-детски обиделся на нее. Но это же глупость — обижаться на неодушевленный предмет! И все же, когда сумерки сгущались над Облачными Глубинами, Чэньцин на столике казалась зловещим угольком, выпивающим свет из комнаты.
— Чэньцин, как и любое высококлассное духовное оружие, обладает собственным духом, — нарушил тишину Лань Чжань.
— И что же ты предлагаешь? — встрепенулся Вэй Ин. К этому моменту он уже успел до дна осушить кувшинчик «Улыбки Императора», и алкоголь приятно туманил разум.
— Ты должен проявить к ней толику уважения.
— Уважения?! — Вэй Ин даже поперхнулся вином от такого замечания. К темному артефакту? К оружию Илин Лаоцзу?
— Она не должна валяться на столике, словно ненужный хлам.
— Что ж, если она мозолит тебе глаза, я могу спрятать её в самый дальний сундук, — буркнул Вэй Ин, упрямо вздернув подбородок.
Лань Чжань насупился. Точнее сказать, его идеальные брови едва заметно сдвинулись к переносице, но Вэй Ин, знавший своего мужа как облупленного, считал эту эмоцию мгновенно.
— Я имел в виду не это...
— Да знаю я, Лань Чжань, — смягчился Вэй Ин и порывисто подсел ближе. — Но давай не сегодня, ладно? Этой ночью я хочу просто расслабиться. Ночные охоты в последнее время забирают тебя у меня слишком часто. Я скучаю. Очень.
Лань Чжань мягко посмотрел на супруга. Его длинные пальцы скользнули по столу и накрыли ладонь Вэй Ина, до сих пор сжимавшую горлышко кувшина.
— Я сожалею, что не могу уделять тебе достаточно времени.
Вэй Ин тут же переменился в лице: вся меланхолия слетела с него, уступив место привычному лукавству. Он игриво надул губы и подался вперед, обдав Лань Чжаня легким винным ароматом:
— В таком случае, быть может, мой драгоценный супруг не будет против, если сегодня мы зажжем благовония? В той самой курильнице, что за ненадобностью спрятана у нас в шкафу?
Взгляд Лань Чжаня мгновенно потемнел, подернувшись опасной поволокой, а пальцы сжались на ладони Вэй Ина со властной, собственнической силой.
— Я так полагаю, это утвердительный ответ! — рассмеялся Вэй Ин.
Он поднялся, чтобы достать припрятанный артефакт. Мрачные мысли о флейте отступили, уступая место сладкому предвкушению. Настроение стремительно взлетело вверх — и не только настроение.
Ванцзи следил за каждым движением Вэй Ина с голодной, жадной сосредоточенностью. Из-за долгих отлучек Ханьгуан-цзюня между ними действительно слишком долго не было интимной близости, и теперь это голодное напряжение буквально искрило в воздухе.
— Посмотрим, какие сны посетят нас сегодня... — прошептал Вэй Ин, поднося огниво к темному металлу курильницы.
Они торопливо скинули верхние одежды и направились к постели. Сладковатый, тяжелый дым благовоний быстро укутал Цзинши, проникая в подсознание, заставляя двоих окончательно потерять связь с суровой реальностью и провалиться в манящую, зыбкую область грёз.
Вэй Ин очнулся внезапно. Точнее сказать, его сознание резко вынырнуло из небытия, но он не почувствовал собственного тела. Он оказался бестелесным духом — чистым восприятием, лишенным физической оболочки. Окинув взглядом Цзинши, Вэй Усянь не обнаружил рядом Лань Чжаня. «Странно», — промелькнуло в мыслях.
Вокруг царил полумрак, всё выглядело почти так же, как перед тем, как они легли в постель. Но кое-что заставило его замереть. Флейта, которая еще вечером сиротливо пылилась на столике, теперь покоилась в самом центре их супружеского ложа. А поверх нее лежала белоснежная лобная лента Ханьгуан-цзюня.
«Действительно... очень странно».
Угольно-черный лак Чэньцин зловеще и в то же время притягательно выделялся под безупречной шелковой тканью. Облака, вышитые на ней серебряными нитями, казались живыми. Вэй Ин пригляделся и готов был поклясться, что узоры плыли по ленте, клубились и менялись, будто раздуваемые невидимым ветром. Лента больше не была просто священным атрибутом Ордена Гусу Лань — в ней пульсировала магия, древняя и осязаемая.
«Что там Лань Чжань говорил про дух оружия?..»
Вэй Ин перевел взор на саму Чэньцин, предчувствуя мистическое откровение. Черное дерево манило к себе с такой первобытной, колдовской силой, словно во всем мире не существовало ничего более ценного. Ему даже показалось, что он чувствует её особый аромат — терпкий, дурманящий, с легкой горчинкой.
Внезапно белая лента шевельнулась. Словно змея, она ожила и кольцами обвилась вокруг гладкого тела флейты. Белоснежная ткань туго стягивала древесину, а затем плавно скользила по ней, то закрывая, то обнажая звуковые отверстия. Если бы у Вэй Ина сейчас были губы, он бы прерывисто выдохнул. Это зрелище завораживало и пугало своей противоестественной чувственностью.
Сквозняк, ворвавшийся в покои, яростно загасил несколько свечей и взвился вихрем вокруг сплетенных инструмента и ленты, словно подталкивая их к чему-то неизбежному. И тогда Вэй Ин услышал звук.
Сначала робкий, тихий, похожий на далекий, заунывный плач. Словно кто-то погребенный заживо молил о прощении. Это плакала Чэньцин.
Ветер продолжал дуть, а лента без устали ласкала черное дерево, скользя шелковой тканью по его узорам. Одинокие, пугливые звуки флейты постепенно учащались, перерастая в стоны, рождавшиеся от этой запредельной, невозможной ласки. Вэй Ин вдруг ощутил себя третьим лишним, будто он бесстыдно подглядывал за чем-то глубоко интимным, сакральным. Но оторвать взгляд было выше его сил — всё его существо принадлежало этой зарождающейся музыке. Трогательной, наивной и бесконечно тоскливой.
Чем дольше лента скользила по лаковой поверхности, тем чище становился голос флейты. Хаотичные стоны начали складываться в ровные, благозвучные ноты. Грусть отступала, уступая место смирению и страстному стремлению к чему-то большему.
Кроваво-красная кисть, до этого неподвижно лежавшая на простынях, словно в трансе потянулась к флейте. Тонкое полотно тут же изогнулось, соскальзывая с черного дерева, и, точно вода, протекло сквозь алые шелковые нити, ластясь к ним. Белое и красное соединилось — порочно и прекрасно, как свежая кровь на девственном снегу. Они кружили в безумном танце, сплетаясь в узоры, словно двое изголодавшихся по близости любовников. Лента завязывалась узлами вокруг дерева, а её кончик уже был намертво оплетен алыми нитями кисти. В этом бешеном ритме серебряные облака мелькали безумными вспышками.
И в такт этому танцу мелодия окончательно изменилась. Звуки то взмывали к потолку Цзинши, то камнем падали вниз. Это была их мелодия. «Вансянь».
Чэньцин не забыла. Она всё помнила. Оружие Илин Лаоцзу просто боялось подать голос. Боялось своего хозяина, его гнева и его отвращения. Этой музыкой флейта молила о пощаде, извинялась перед ним. А белая лента Лань Чжаня успокаивала её, ласкала и позволила снова быть честной, чистой и сильной.
Как только последняя нота отзвенела в пустой Цзинши, морок резко схлопнулся, утягивая Вэй Ина обратно, в тесную, горячую клетку плоти.
Он открыл глаза, судорожно, со всхлипом втягивая воздух, словно только что вынырнул из глубокой воды. Сознание вернулось рывком, но тело подчинялось плохо: сердце испуганной птицей билось о ребра, кожа горела, а по бедрам разливалась тяжелая, тягучая истома. Вэй Ин с удивлением почувствовал, как к горлу подкатил сухой ком, а пальцы на простынях мелко дрожали, все еще помня видение. Морок Курильницы растаял, но возбуждение — острое, мучительное, смешанное с фантомной болью и сладостью — осталось реальным. Его по-настоящему лихорадило.
— Вэй Ин.
Низкий, хрипловатый голос позвал его из полумрака. Лань Чжань уже бодрствовал. Он сидел совсем рядом, и его лобная лента — обычная и неподвижная — сейчас покоилась на его коленях. Но взгляд... Взгляд Ханьгуан-цзюня, устремленный на тяжело дышащего, растрепанного супруга, был темным и полным затаенной, щемящей тревоги. Лань Ванцзи видел эту дрожь, видел влажный блеск в глазах Вэй Ина и капли пота на его шее, но не торопил. Он лишь преданно ждал, когда Вэй Ин вернется к нему до конца.
Слеза, которую Вэй Усянь не успел сдержать, обожгла щеку. Эротическое напряжение, оставшееся после сна, не исчезло — оно трансформировалось во внутреннее очищение, смывая многолетний пепел обид. Ему больше не было стыдно за свою темную флейту. Не было стыдно перед Лань Чжанем за то, кем он был.
— Я прощаю себя, — тихие, надломленные слова сорвались с губ Вэй Ина вместе с горячим выдохом, — и прощаю Чэньцин.
В глазах Лань Чжаня что-то дрогнуло. Поняв всё без лишних объяснений, он подался вперед, властно и одновременно трепетно накрывая губы мужа своими, скрепляя это признание поцелуем, в котором плавящая тело страсть окончательно смешалась со спасительным покоем.