Work Text:
У панны из Пиркштайна все цацки блестели так, что в солнечный день было непонятно, чего хочется больше: отвернуться, чтобы не ослепнуть, или уставиться в немом шоке на это чудо-юдо, не знающее меры. В украшательстве, да и во всем остальном, если честно, тоже.
Индржишка, конечно, не могла откровенно пялиться на панну, даже если очень хотелось. Она и так была в Ратае на птичьих правах — девка, выросшая в семье у кузнеца из Скалицы, даром что единственная дочь пана Радцига, хоть и незаконнорожденная. Пан, видимо, понял, что после сожжения Скалицы за него точно никто не выдаст свою дочь, вот и прицепился к единственному ребенку, будто она и в самом деле его наследница. Впрочем, какие владения, такие и наследники…
Пан был человеком закрытым и чувств привык не показывать, да и отец, с которым она выросла, у Индржишки уже был — родными больше, чем по крови, им вряд ли предстояло стать. И все-таки иногда ей казалось, что чем-то отцовские чувства у пана она вызывает. Не просто же так он приказал научить безграмотную деревенскую девку фехтованию, как учили законных сыновей? Пан Гануш только смеялся, когда узнал об этом, но Радциг, кажется, увидел что-то от себя в Индржишке. Что-то, что мелькнуло в ее глазах, когда она стояла с мечом в руке, раньше никогда и меча-то не державши, готовая к бою из упрямства и глупого чувства справедливости.
— Индра! — вдруг воскликнула панна; золотые браслеты зазвенели у нее на запястье, когда она указала на Индржишку. — А ну иди сюда — и вина с собой взять не забудь!
Солнце медленно катилось к горизонту. Это был приятный, теплый день, в небе — ни намека на облачко, и панне захотелось выйти в люди. Она потащила Индржишку с собой в ратайскую таверну. Когда они только прибыли в Ратае, Яна зацепилась взглядом за нее, и, когда Радциг предложил свою дочь в помощь панне, та, в свою очередь, затребовала ее в телохранительницы. Гануш и Радциг не поняли такого финта ушами, но разбираться со своенравной панной им было, видимо, лень. К тому же что еще в замке делать нескладной безродной девке, умеющей только ковать да мечом махать? Не работать же в кузнице и не помогать страже. Так что решили ее сбагрить в компанию панне Яне, чтобы глаза не мозолила, вот и все.
Индржишка послушно принесла кувшин с вином с кухни. Это был уже третий…
— Садись с нами, — заговорила панна и похлопала по скамейке рядом с собой. — Мы как раз обсуждали девку, к которой пытается свататься Ярослав. Расскажи, как это у вас в деревне делается.
«Делается». Панна всегда говорила так, будто бы все было хорошо, люди нигде не голодали, вместо войны были только застолья да охота, а Скалицу не сожгли.
— Да как и везде… — пробормотала Индржишка, садясь за стол.
Ярослав был одним из двоих стражников, которых приставили к панне. Будь Индржишка мужиком, этого бы не понадобилось, но кто девке доверит панну защищать? Из двоих стражников Ярослав был Индржишке больше по нраву — другой, Лукаш, при каждом удобном случае напоминал, кого тут на самом деле воспринимают всерьез.
— Не надо ее смущать, панна, — вставил Лукаш, — у нее такого опыта нет, мало кто захочет свататься к девке, махающей во все стороны молотом.
Ярослав потупил взгляд — не возразить, Лукаш сильно старше, да он и сам был согласен, скорее всего, но все-таки вежливость не позволяла ему в открытую издеваться над Индрой.
— Не всем же девкам дома целыми днями чахнуть, — фыркнула Яна. — Зато с примерными хозяюшками на охоту не поедешь.
С панной спорить никто не стал.
Все это, конечно, не умаляло того, что она часто и сама смеялась над Индржишкой. Даже сейчас не было понятно, это Яна искренне или нет.
Индржишка в диалог особо не вслушивалась, просто сидела и подставляла свое лицо лучам заходящего солнца. Мало в последнее время выдавалось таких спокойных вечеров. Иногда она украдкой посматривала на Яну, которая увлеченно рассказывала какую-то историю, активно жестикулируя. Золотые украшения клацали каждый раз, когда она начинала махать руками. В голубых глазах озорно играл свет.
Саму панну тоже сложно было назвать примерной леди: она любила охоту, выпивку и кости и без задней мысли вставляла слова поперек мужчин в замке, когда ей что-то не нравилось. И все же делала она это, не превращаясь из панны в лохматое нечто, как Индржишка. Та не могла выглядеть учтиво и благородно, даже если очень пыталась: непослушные волосы распушались во все стороны из кос, а руки были совсем не нежные и худые, как у панны, — шершавые и мозолистые от тяжелой работы. Как бы Индржишка ни старалась, каждый раз, когда ее наряжали и заставляли сидеть на каких-то трапезах с разными панами и их женами, она не могла расправить плечи и изящно хлебать вино из чаши малюсенькими глотками. Ей казалось, что даже расшитое шелковое платье, которое ей как-то приказала надеть Яна, висело на Индржишке как тряпки. Все это ее очень смущало, хотелось убежать обратно в деревню или в лес. Наверное, из-за этого она и смотрела постоянно в пол и выглядела, вся взъерошенная, как побитый щенок — так панна один раз ей и сказала.
Индржишка знала, что выбрала панна ее в помощницы так же, как выбирают декоративных зверюшек.
Через какое-то время к их столу подошли трое мужиков. Походная одежда, оружие с клеймом мастера, которого Индржишка не узнавала… Они были явно не местные, и разодетая девица, хохочущая со стражей и азартно играющая в кости, привлекала внимание. Панна новой компании была и не против. Они заговорили о каких-то пустяковых вещах. Только спустя пару минут разговора один из них заметил Индржишку и покосился с немым вопросом. Он поглядывал на нее пару раз и уже норовил сказать ей что-то, но не успел.
— Что ты вообще себе позволяешь?! — закричала на одного из мужиков Яна, когда он попытался приобнять ее за талию. — Я прикажу заковать тебя в колодки!
Мужик убрал руки — еще бы не убрал, рядом два охранника с оружием — и снова оглядел Яну. Бусы, браслеты, кольца, платье, расшитое золотом, добротные сапоги. И как он раньше не понял, что перед ним панна? Или был достаточно нахален и подумал, что она позволит так обращаться с собой?
Индржишка поняла, что инстинктивно ухватилась за рукоять своего меча. Это мужики тоже заметили.
— Это что еще за чудо? В Ратае мужиков не хватает?
— Пошел вон отсюда, — отмахнулась Яна, потеряв к их компании всякий интерес.
Поняв, что ловить тут нечего, мужики отошли за другой стол. Панна еще минуту поворчала про наглую чернь и забыла.
Ярослав и Лукаш тоже расслабились довольно быстро. Привыкли уже, что приходится часто хвататься за мечи, когда язык панны затаскивает их в очередную заварушку, только чтобы их обидчики посмотрели на стражу, на замок совсем недалеко и на толпу людей, каждый из которых знает панну в лицо, — и удалились восвояси. Одна Индржишка подозрительно косилась на компанию за другим столом, как животное, привыкшее, что его пытаются загнать в угол.
Когда солнце зашло, Ярослав и Лукаш стали упрашивать Яну вернуться в замок, но она уже выпила достаточно, чтобы в открытую ныть и отпираться. Мало кто мог переубедить ее в таком состоянии, разве что пан Гануш. В конце концов махнули рукой и решили остаться в корчме, благо так близко к замку непутевую панну все знали и вопросов не задавали.
— Придурки, — ворчала Яна, когда Индржишка, краснея, через всю корчму вела ее к комнате. — Чтоб ты знала, Лукаша вообще вз-зяли, потому что Гануш его отцу был должен…
Дальше она говорила что-то про то, как дядя ее донимает с женитьбой, и про то, что ей стыдно за качество вина в ближайшей к замку корчме. Индржишка поддакивала, как ей было положено. Проходя мимо каждого стола, она пыталась тайком заглянуть в лица посетителей — ремесленников, купцов и простых пьяниц, — чтобы убедиться, что никто не косится на них с недобрыми намерениями. Но всем, кажется, было наплевать, и вино с азартными играми интересовали посетителей больше двух странных девиц.
Комната была опрятная, чистая. Две кровати вдоль стен, накрытые коврами, на прикроватном столике у одной из них — где ковров было побольше, а перина пообъемней — стоял кувшин вина и тарелка с нарезанным сыром. В ближайшей к Пиркштайну корчме знают, какая капризная у них панна.
Индржишка отпустила Яну, которая к тому моменту затихла, на кровать и села рядом. Осторожно убрала руку панны со своего плеча.
— Надо помочь вам раздеться, панна, — ровно сказала она.
Яна только хмыкнула и протянула свои руки.
Браслетов было много, и были они разные: и просто золотые, и с камнями, названий которых Индржишка не знала, и массивные, и совсем тоненькие. Вообще-то снять браслеты Яна могла и сама. Но по сравнению с выслушиванием разговоров пьяных мужиков эта задача казалась сущей мелочью.
— Красивые? — хитро заулыбалась Яна, повертев запястьями. — Ты хорошая девка, Индра. Хочешь, можешь забрать парочку, панна у тебя не скупая, для помощницы не жалко.
— Мне не стоит… — пробормотала Индржишка.
— Пустяки! — Яна погрозила ей пальцем. — Дура, предлагают — бери.
— Мне не надо это, панна, правда. Спасибо.
Яна закатила глаза и демонстративно снова ткнула руками в лицо Индржишке. Пока та снимала браслеты, ей стало стыдно: плевать на цацки, в панне было что-то, что сразу выдавало ее происхождение. И в осанке, и в том, как были расправлены плечи, и в изящных, но сильных руках. Даже нацепив все эти браслеты, Индржишка не смогла бы никого обдурить — девка как девка, с рабочими руками, ни капли благородного снисходительства во взгляде. И куда девается все ее сходство с паном Радцигом, когда она кладет меч в ножны?
Следующими на очереди были бусы и ленты в волосах.
— И все-таки серебро тебе больше к лицу будет, — вдруг снова заговорила Яна. Индржишка не нашлась, что на это ответить.
Вдруг панна выкрутилась из рук помощницы, повернулась к ней лицом и начала сама снимать заколки.
— Знаю! Закажу красивые ножны для твоего меча, в серебряной окантовке. — Индржишка снова не ответила, смущенная щедростью панны. — Негоже моей помощнице ходить как простой рабочей девке.
— Но я и есть…
Яна театрально приложила палец к губам Индржишки:
— Ничего ты не простая девка! Ярослав и Лукаш — полные идиоты, они ничего не смыслят в своем деле и только и думают, как бы им нажраться и поменьше работать. Сплошная имитация бурной деятельности! Но я видела тебя в бою, и с мечом ты обращаешься получше них. На уровне приличного человека, а не крестьянина с копьем.
Индржишка даже и не знала, чем заслужила такую бурную похвалу. Ей казалось, что панна и за подругу ее не считает, — просто за диковинную зверушку, привезенную из далекой мертвой земли. Вдруг это не так? В груди что-то зашевелилось: было бы неплохо дружить с ней. Все-таки панна хорошая, пусть и капризная.
— Повезло, что пан Радциг привез тебя в Ратае, — продолжала панна, — иначе сидела бы и дальше в своей Скалице и засватали бы тебя за какого-нибудь неграмотного деревенского мужика. Ничего, тут у тебя будет выбор получше, я уж постараюсь. Не хватало, чтобы моя телохранительница вышла за какого-то полудурка, засела дома за вышивкой и растеряла весь свой потенциал.
После того как сжигают твой дом, не может пройти «достаточно» времени. А уж пары месяцев с трудом хватает только на то, чтобы перестать нервно сжимать кулаки при каждом упоминании Скалицы. Панна, не знающая войны и смерти, этого не поймет. Было глупо даже подумать, что они могли бы быть подругами.
— И что было бы в этом плохого? — слишком резко ответила Индржишка. — Что плохого в том, чтобы быть простым человеком и зарабатывать честным трудом?.. Ваша милость.
— Нет, ничего, конечно ничего, — деловито говорила панна, потянувшись руками к кувшину вина на столике. — С этим-то все в порядке, более того! — Она прервалась, чтобы налить себе бокал полулежа. — Такие люди обязательно должны быть. Поэтому Господь и создал три сословия.
Индржишка просто сидела и слушала панну, не зная, куда деть руки. Волосы Яны, длинные и прямые, неаккуратно лежали на ее плечах и надушенной подушке с помпонами. Сейчас она наговорится — Господи, не наговорилась же за весь день, только языком и чесала — и заснет.
— Из тебя вышла бы славная рабочая девка, не спорю. Но Бог уготовил для тебя другую судьбу, так что хватит цепляться за прошлое.
— Я не «цепляюсь» за прошлое, панна; иногда, когда твой дом сжигают на твоих глазах, это сильно запоминается.
Яна лениво отпила вина и, отставив бокал, принялась снимать верхнее платье через голову.
— Да уж, Индра… Упрямая ты и не понимаешь, о чем я говорю.
Чего тут понимать? Начиталась панна сказок про благородных дам и господ, вот и думает, что достаточно разодеться, чтобы тебя перестали воспринимать при дворе как крестьянку-выскочку.
— Давайте я помогу, панна, — вздохнула Индржишка, желая, чтобы Яна наконец-то улеглась.
Та перестала возиться с платьем и подсела поближе. Индржишка принялась развязывать его по бокам.
— Никто из них не воспримет нас всерьез, пока мы сами не заставим, — неожиданно твердо сказала Яна. — Кто бы меня слушал, не будь у меня денег? Просто какая-то панна, которую только и хотят выдать замуж повыгоднее. А так пусть попробуют вякнуть, когда у меня платье стоит больше, чем вся их жизнь.
С платьем Индржишка довозилась в тишине. Ей подумалось, что при всей своей самонадеянности Яна, в конце концов, тоже выживала в этом мире как могла. Просто привыкла пользоваться другими методами.
После всей возни с бесконечными пуговицами и завязками Яна осталась только в нательной рубахе. Больше не было бренчащих украшений, и единственным золотом, которое притягивало взгляд, оказались распущенные волосы панны, подсвеченные слабым горением светильника. Глаза ее были ярко-синими, гораздо красивее, чем камни на кольцах. И зачем она прячется за своими цацками, неужто и правда думает, что они выглядят дороже, чем она сама?
Индржишка поняла, что снова пялится.
— Готово, панна, — пробормотала она и удалилась в другой угол комнаты. Яна не ответила, только уронила голову на подушку — золотистые волосы раскинулись вокруг, как светящийся венец — и заснула, так и не допив вино.
Ночь была холодная, совсем не под стать дню. Но Индржишке было жарко.
Горела Серебряная Скалица.
Она горела уже много раз, сначала наяву, потом во снах. И каждый раз восставала из пепла, чтобы сгореть снова. Кошмары не прекращались, да и Индржишка уже не молилась, чтобы они прекратились, — только чтобы они были хоть чуть менее реальными, чем то, что было на самом деле.
Дома горели, и некоторые люди горели тоже. Они кричали, но всем было плевать — мир каждого жителя Скалицы сузился до самого важного и дорогого. Индржишка не знала, сколько это продолжалось: в этом мире, созданном ее сознанием, чтобы снова и снова наказывать саму себя, не существовало времени. Там были только невыносимый жар, запах крови и жженой плоти; причины, их следствия — и те, кто за все это ответит.
Иногда кошмары не заканчивались огнем; дома и люди горели, пока не оставалось только пепелище, на котором несколько дней спустя Индржишка нашла обугленное тело дочки мельника. У нее были красивые зеленые глаза. Индржишке почему-то никогда не снилось, как она копала ей могилу; впрочем, как она копала могилу родителям — не снилось тоже.
Индржишка проснулась глубокой ночью в одной комнате с панной из Пиркштайна. Рубашка липла к телу из-за холодного пота.
Она вышла на улицу. Погода переменилась всего за пару часов — небо клубилось темными тучами, было влажно и душно. Кроны деревьев качались на ветру. Где-то совсем недалеко гремел гром и сверкала молния в обещании дождя.
Индржишка села на крыльцо, положив меч в ножнах рядом с собой. Она бы не таскала его с собой всюду и не спала бы с ним почти в обнимку, если бы была уверена, что все вокруг не вспыхнет в один момент, как это уже произошло однажды.
В воздухе потрескивало.
Голова была тяжелой, сна Индржишке явно не хватало, и поэтому среагировала на крики и ржание лошадей она не сразу. Вскочила на ноги, как только уставший разум сообразил, что что-то не так, и побежала на звук.
Горел сарай рядом с корчмой. Сарай этот был по совместительству еще и хранилищем зерна, и местом привязки лошадей. Хозяйка бегала вокруг и причитала; девки и мужики таскали воду и выводили животных. Индржишка почти рванула к ним, но что-то в груди противно потянуло. Не может быть так, не может, не сгорел бы этот несчастный сарай, разве что молния в него ударила бы, но она не ударила.
Ноги понесли Индржишку назад в корчму.
Разбуженные гости выбегали на улицу посмотреть, что стряслось. Индржишка столкнулась плечами сначала с каким-то огромным мужиком, а потом с одной из банных девок, но даже не обернулась. Панна всегда спала очень крепко…
Когда Индржишка оказалась на втором этаже, меч уже был вынут из ножен. Дверь в их с Яной комнату была открыта. Деревянный пол скрипел под ногами, но это было неважно: из комнаты доносился грохот и чьи-то голоса. Все гости корчмы и ее работники столпились внизу, балаган у сарая отвлек их, и теперь на втором этаже, где и так занятых комнат почти не было, не осталось вообще никого из честных людей.
— Отпусти меня сейчас же! — вдруг заорала панна; кто-то явно пытался закрыть ее рот, но на пару мгновений ей удалось освободиться. — Я повешу вас, уебков! Повешу!
— Вот шлюха! — вскрикнул кто-то в комнате в ответ.
Если панна у них в руках — а предполагать, что враг был только один, совсем глупо, — значит, надо торопиться. Она же действительно их повесит — причин, почему они до сих пор не перерезали ей горло, было мало.
Индржишка поторопилась к комнате, замедляя шаг у двери, чтобы сначала осторожно оценить обстановку. За открытой дверью что-то преграждало путь.
Лукаш был без шлема — даже не успел нацепить, когда проснулся. Белая рубаха была грязной и почти полностью заляпанной кровью: одна рана зияла под ребрами, другая — поперек горла. Он смотрел в потолок, но глаза уже потемнели и подернулись пленкой.
Тоже догадался, значит; все-таки был хорошим стражником, зря панна про него так.
Пахло кровью и жженой плотью.
Когда Индржишка заглянула в дверной проем, один мужик копался в сундуке, а другой — тот, что трогал Яну за талию днем — прижимал ее к постели. Кувшин с вином, расколотый на несколько частей, валялся около кровати, и было непонятно, где пол испачкан вином, а где — кровью.
Сзади заскрипели половицы. Ах, точно, их же было трое…
Короткий охотничий меч задел Индржишку за плечо. Прорезал и через рубаху, и через кожу, но все-таки это было мимо. Она развернулась и положила мужику руку на затылок, пока ее клинок проходил сквозь него. Мужик — хотя на мужика он походил слабо, только недавно был мальчишкой — захрипел и уронил свой меч. Глаза у него были испуганные.
— Индра! — заверещала Яна, все еще брыкаясь под одним из разбойников. Те обернулись к двери, где Индржишка стояла с обмякшим мальчишкой на руках. С противным хлюпаньем меч выскользнул из-под его ребер, и тело упало на пол рядом с Лукашем.
Один из оставшихся мужиков бросил копаться в сундуке и двинулся к Индржишке, вооруженный топором. Другой заехал кулаком по лицу панне в попытке заставить ее замолчать.
Индржишка чувствовала себя абсолютно спокойно. Страх остался позади, в мертвой Скалице, где она стояла и не могла ничего сделать. Теперь в ее руках был меч — так, как и должно было быть с самого начала.
Разбойники эти все равно бы померли очень скоро: едва вооруженными нападать на панну рядом с замком, ну кто ж так делает? И правда, какая-то чернь, не имеющая представления, что вообще творит. Приехали из далекой деревни, наверняка тоже сожженной войной; и не было в их движениях никакого расчета, только бездумная тяга к насилию да животное желание выжить, как война и учит своих сыновей.
Меч вошел в шею мужика, и топор со звоном упал на пол. Изо рта потекла пузырящаяся кровь.
Наконец третий разбойник оторвался от панны. Видно, не думал, что лохматая девка в рубахе положит двух вооруженных людей. Из всей шайки этот был явно самый опасный — каким-то образом выжил в этом мире, поднабрался опыта, а остальные прибились к нему. Он знал, что Индржишка это понимает.
— Пошла отсюда вон, — прошипел он, вставая с кровати. — Вот уж не знаю, кто и зачем научил тебя махать мечом, но он только зря потратил время.
За его спиной панна лежала на кровати без чувств.
Индржишка отразила один удар, потом еще один, а потом лезвие поймало его ногу.
— Нахальная дура, — сквозь зубы процедил разбойник и замахнулся вновь.
Его удары были сильными, как и он сам, но все-таки не такими точными, как у Индржишки; без внимания к мелочам, которого человек его сословия позволить себе не мог.
Глаза нашли дырку в обороне, и руки последовали за ними. Мужик закашлялся кровью и желчью, когда меч прошел через брюхо. Больше из привычки, чем из сочувствия, она перерезала ему горло, и в комнате снова стало тихо.
Они могли бы тихо взять все драгоценности и уйти. Остались бы живы… и Индржишке не пришлось бы тащить их тела вниз.
Яна уже очухалась и теперь вытирала лицо от крови, бормоча проклятия себе под нос.
— Уроды, будут теперь в аду гореть…
— Все хорошо, панна?
Индржишка подбежала к кровати и села рядом. Руки бездумно потянулись к Яне, но пришлось их отдернуть — надо сначала смыть всю кровь. Та оттереть лицо как следует все-таки не смогла, только размазала все по щекам.
— Надо принести вам воду, — спохватилась Индржишка и попыталась встать.
— Стой, — хриплым от крика голосом попросила Яна, схватила Индржишку за грязное запястье и притянула обратно на кровать.
Воцарилась тишина, которая в любой другой ситуации была бы неловкой. Но после боя говорить никогда не хотелось, и это ощущалось правильно.
— Один из них поджег сарай, — наконец сказала Индржишка.
Яна выглянула в окно. На улице ситуация лучше не стала: люди сновали-туда сюда, хозяйка так и не перестала причитать, но лошадей вывести, похоже, все-таки успели.
— Уроды.
Кажется, панна отделалась только разбитым носом. Она еще раз с презрением покосилась на трупы и закуталась в шерстяное одеяло. Индржишка слабо улыбнулась.
— Я не должна была уходить, простите.
— Брось, — отмахнулась Яна, — если бы ты спала, когда они зашли, могло быть и хуже…
— Панна! — воскликнул Ярослав, забежавший в комнату. Сообразил наконец, почему их не было на улице.
Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но вдруг заметил, что среди тел на полу лежал Лукаш.
— Это как… Как же так, Господи… — выдохнул Ярослав и присел рядом. Он дотронулся до щеки товарища, потом закрыл ему глаза. Иногда люди платили слишком большую цену за важные уроки.
Индржишка уже приготовилась слушать, как панна кричит на Ярослава, но этого не произошло. Яна сидела и все смотрела в окно, где полыхал пожар. В лунном свете ее волосы превращались из золота в серебро. Индржишка, немного не в себе после боя, позволила своей руке дотронуться до мягких локонов на плече. Яна вновь повернулась к ней лицом.
— Никакая ты не рабочая девка, — сказала она. — Ты там, где и должна быть.
Иногда люди приходят за золотом и серебром, а забирают что-то еще, что-то гораздо более дорогое. Индржишка убедится, что следующий, кто рискнет, получит только сталь.