Work Text:
Науг был поперек себя шире, как почти всегда, и с большим широким носом, и весь очень белокожий до смешного, там, где не закрывала его бородища, грива и волосы на теле. Ручищи у него выше локтей мощнее, чем даже у старого Мохнача, а он — самый большой человек, какого видела Белка за всю жизнь, больше любого нимри. Мохнач говорил, в нем старая кровь сильно сказалась: рождаются время от времени в Племенах вот такие люди, носатые, могучие, с нависшими бровяными костями, от давних встреч с бледнолицыми мясоедами и людоедами с гор.
Иногда Белка спрашивала наставников, не про наугов ли в тех сказках говорилось. Что ты, отвечали ей: мясоеды были злыми, дикими и огромными, а науги вон какие, умные, умелые — и коротышки. И женщин наших знать не хотят, мол, у желанной женщины красивая мягкая борода должна быть, и не между ног. Так-то некоторые женщины Племен были очень не прочь сойтись с наугами, и раньше, и сейчас, когда в Трёх Племенах все больше принято жениться одному мужчине с одной женщиной и давать обеты перед духами.
Белке тоже нравились науги. Вот сейчас науг Бревин перебирал ее товар, щупал кожи и мех, проверяя выделку, а она пялилась на его большие ладони и особенно пальцы — толстые и ловкие, с темными волосами на пальцах, с витыми кольцами из меди и серебра, а на кольцах выбитый чеканный узор — небывалые ящерицы с гребнем. Может быть, те самые драконы из новых историй. Узор такой тонкий, представляются сразу эти толстые пальцы, которые меленько и точно его выстукивают молоточком по стержню... аж в животе все скручивается от удовольствия.
Тьфу ты. Кыш. А то продешевит.
Бревин и попробовал нажать — только один боевой нож хотел дать за весь тюк белолисьего меха, зараза. Наугов нож дело дорогое, не свой кузнец, но и белолису зимой попробуй добыть сам, если жадничаешь! Веревки сучи, силки и ловушки ставь, да приманку не забудь, или ходи стреляй сам.
Сторговались ещё на лезвии для малого топорика, но только вместе со шкурой рыси.
Еду считали отдельно: давно сложилось, что за еду науги платят железом в слитках, либо медными кольцами, либо наконечниками стрел. Белке всегда нужны были стрелы, что отцу, что себе, хоть она больше с пращой и силками охотилась.
А потом настал черед особого товара.
Белка размотала солому, и Бревин присвистнул.
— Да он же совсем свежий!! Вы с ума не спрыгнули? — он постучал себя в грудь кулачищем, словно проверяя, на месте ли его собственный ум. — ...Убирайся, — сказал он тихо. — Я ж из ваших костей не режу. Мне эльфы потом этот бивень...
— Бревин, ты вот что думаешь, дура я, да? Орчиха я, да? — Бревин развел руками. Белка постучала себя по голове выразительно, и тоже огляделась. — Вот, видишь? — она подняла свою памятку нашейную, костяную фигурку свернувшейся лисы. — Кость моей прабабки. Она разрешила. А этот носорук, огромный и старый, хромой, ходил по тропе мимо нас много лет. Еле ходил уже. И этой весной не пошел на север, не смог. Остался в долине недалеко от нас. Стоял, лежал, ел, а все равно худел. Нимри его навещали, и мы тоже стали, приносили лечебные цветы. Другие носоруки приходили, он им что-то говорил, они его гладили, а потом шли дальше. Ну, и умер он на прошлое полнолуние. Нимри носоруков не едят. Мы не знали, что делать, вроде теперь носоруков никто не ест уже, хоронить ли его? Пока думали, пришел пещерный медведь с Гэлиона, начал его жрать, разорвал живот, сожрал всю требуху и утащил кусок ноги. Тогда мы сняли шкуру, отрубили бивни, собрали часть костей, а остальное сожгли, чтобы ещё какое зверье не притащилось. А нимри Семиречья и холмов подтвердят, если что — носорук своей смертью помер.
Бревин тяжело вздохнул и погладил его — кусок огромного, желтоватого, изогнутого бивня. Не мороженый, не рассохшийся, как подобранные в степи по весне, весь целый и равномерный. Аж облизнулся.
— Имена ваших зелёных эльфов назови, — сказал он. — Чтоб подтвердили, если что.
— Имерин, сын Гэлина, и Авирэ, дочь Линтиль. Они сказали — у носоруков бывают места, куда уходят умирать, но старик не дошел.
— Бывают, — буркнул Бревин. Он поставил поближе светильник, развернул свой свиток тонкой кожи, куда заносил хитрыми знаками наугов самое важное, и нацарапал там, приговаривая вслух, имена нимри. Потом положил руку на бивень, уже уверенно.
— Секиру боевую дам, из лучшей узорной стали. Или меч скую, по образцу эльфовых. Или нагрудник и шлем, но это лучше бы по мерке. Или серебряные браслеты на обе руки, с литым узором.
— Ну, Бревин, — сказала Белка с укором. Гордо выпятила грудь, уж сколько духи дали сисек, и постучала себя между ними. — Я что, на вождя похожа?
— Ты и на ученицу Мудрых, прямо скажем, не особо, — ухмыльнулся науг. По тонкой коже на ее груди он глазами мазнул, но взгляд до обидного не задержал. Вот чурбан.
— Топоры! — объявила Белка. — Боевые и плотницкие. Пять штук. И один сразу на топорище насади, мне по руке.
— Три.
— Пять! Два малых.
— Четыре, и один малый.
...Сторговались на четырех и ещё двух боевых стрелах. Бревин все пометил на дощечке, отсчитал все стрелы и два топора, а другие два договорился принести позже: беспокоиться было не о чем, науги в таких вещах не обманывали.
Белка бережно завернула свои сокровища в обрывки кожи, убрала в опустевший мешок и села ждать. Торопиться ей уже некуда: шатра они с братом не поставили, спеша сговориться с давним покупателем на ценный товар поскорее.
Три Хвоста, конечно, убежала плясать к кострам, и она точно заночует в шатре какого-нибудь мужчины, а брат донес мясо и сразу ушел собирать слухи о ранних набегах — у него это всегда получалось хорошо, знать все раньше других. Проще всего заночевать прямо здесь, в стороне от костров, разгоряченных мужчин и шума. Вон, как нимри, которые ставили свои шатры и дома на склонах холмов, в отдалении и от палаток племен, и от нор наугов. Дома их в темноте видно плохо, а несколько слюдяных светильников при них — хорошо.
Белка раскатала спальный мешок рядом с навесом и запертой дверью норы. Положила под голову добычу: столько новых топоров и ножи от наугов, медленно тупятся, почти не ржавеют и совсем не ломаются — настоящее богатство для всего рода. Закуталась в теплое и нырнула в мешок, не разуваясь. Дождя не будет ни в этот день, ни в следующий, а если повезёт, и до самого их возвращения: очень уж славная осень стоит. Даже брусники можно набрать по пути.
Она незаметно задремала — и проснулась резко от того, что земля задрожала, как все последние дни, но куда сильнее.
Зашатались навесы над выходами науговых нор, заколыхались под луной шатры внизу. Кто-то закричал.
Подождем и успокоится, думала Белка — а оно все трясло без конца. Несколько шатров рухнуло у нее на глазах, над стойбищами людей понёсся крик на много голосов, сливаясь в общий гул, а из-под земли нарастал глухой рев.
И тут дверь норы распахнулась. Там, внутри, трещало и падало, и науги бежали наружу с фонарями в руках, развеваясь бородами. Кто-то споткнулся о Белку, она рванула в сторону и вывалилась из спальника, прижимая к себе драгоценный мешок. Науг развернулся, взмахнув светильником — и это уже Бревин, почти свой, а другие сливались в толпу.
Она припала к колышущейся земле. Мимо вихрем промчались трое нимри, что-то крикнули — не разобрала. Многие нимри разом закричали, пронзительно и жутко, на всю долину. И вдруг ее схватили за руку и рванули с силой на ноги. Бревин, волоча ее за собой вместе с другим бородатым, помчался обратно к норе со всех коротких ног. Белка заорала. Вздыбилась опять под ними земля — и ударило на весь мир.
Из земли снизу — сначала.
Их подбросило в воздух, будто пинком. Белка все увидела медленным-медленным, вверх ногами, бледное, подлунное — подброшенные в воздух шатры, болтающих ногами людей, и поодаль — воду из озер и целебных ям, выплеснутую большими языками, как летит вода из ведра. Ещё луна красиво сквозь них светила, серебряно, будто играя.
Тело было умнее, само привычно взмахнуло ногами и развернулось в воздухе, и только потому Белка приземлилась на все четыре, а не как мешок. И заорала — драгоценные топоры вылетели в траву из заплечного мешка, запрыгали в стороны.
Год работы, год удачи, год носорука.
Она вообще ничего не видела — на лету поймала один топор, бросилась за остальными на четвереньках. И снова ее дёрнули, теперь назад...
Ударил гром, такой, что весь мир раскололся.
И то, чем дышат, пропало, раскрыла рот — а внутрь не входит.
Живое вдавило ее в трясущуюся землю, а гром все бушевал вокруг, и ещё страшно свистело высоко над ними. Тяжесть прокатилась, как волна на озере, осталась поменьше, и снова вышло вдохнуть. Она распахнула глаза. Перед ними была борода, за ней камень и земля. Потом из этого, как из обломков горшка, сложилось целое — вход в наугову нору внутри, и рухнувший навес, и науг Бревин навалился на нее сверху, от него разит потом, испугом, кожей и чем-то горелым, он большой и теплый, только немного короткий. Белка сперва пошевелила задом, который упирался в самое интересное, и лишь потом вернулись мысли.
— Топоры, — пробормотала она.
Науг поднялся, бормоча неразборчиво. Она поползла на четвереньках вперёд, к драгоценным сверткам, вылезла из норы и замерла.
Долина Семь Источников была вся — как ворох выброшенных вещей.
Была она как чаша или пригоршня, окружённая холмами, с озерцами теплой воды на дне, и только гора Кремневый Рог в середине торчала надо всем своей гладкой верхушкой — раньше она была шагов на двадцать выше, только эти двадцать шагов чистого кремня срубили ещё науги давным-давно, а люди продолжили, над ней всегда кто-то возился, и стояли шатры добытчиков. А сейчас не было ни одного.
Мятыми тряпками, рваными обрывками — везде то, что было шатрами. Дома из бревен и торфа на склонах устояли, но большинство просело, будто сверху им рукой надавили. И везде разбросаны большие и маленькие лоскуты, многие шевелятся, и кто из них говорящие, а кто нет, сразу не разобрать. А посредине долины — огромная темная лужа вместо светлых озёр целебной воды, и в ней тоже везде шевелится.
Науги вокруг поднимались, оборачивались, всматриваясь в небо, и лица их медленно перекашивались — разевались рты, круглели и таращились глаза. И все волосы у Белки на затылке встали дыбом от страха, поэтому она обернулась сразу, чтоб поскорее.
Неба позади не было, и вдох опять застрял внутри.
Тьма клубилась в небе со стороны восхода, поднимаясь все выше, заглатывая звёзды одну за другой.
Они смотрели на это все, не отрываясь, долго-долго, ждала — когда, когда уже рухнет сожрёт, тварь, гиена, волчиха, гнилая ты медведрянь, дракон ты вонючий, а буря-тьма все росла, вздувалась, нависая уже почти над ними, и не падала, не падала, никак не падала. Только посыпался мелкий дождь. Белка бездумным движением вытерла лицо, но ощутила колючее и сухое, царапало щеку и веки. Вершина тьмы воздвиглась невообразимо высоко и стала растекаться, будто темная вода, неровно в стороны. Туманный край дополз до луны...
Взвыл ветер — ледяный, острый, с заката, резанул по щеке и затылку, и Белка будто очнулась, а за ней науги — вокруг вздыхали, зашмыгали носами и что-то торопливо говорили. Она вдруг увидела, что некоторые науги ещё шире привычного, а у одного на руках ребенок, настоящий ребенок, маленький, освещенный снизу фонариком, который сам же ребенок и держит, и он точно-точно науг: бледнокожий, носатый, с выпуклостями над бровями, а на круглых щеках у него завитки волос, и только подбородок совсем голый — скошенный назад под пухлыми губами. Белка поморгала, отвела глаза. Кажется, она увидела чужие секреты.
Только ей было немного не до того. Топоры застряли в ее мыслях, будто уже в череп вошли. Она увидела, как Бревин неуклюже зажигает один светильник от другого, и молча один отобрала, не глядя на него, и поползла на четвереньках, держа светильник над травой и обшаривая каждый пучок. Казалось, каждый топор в своем свертке нарисовали у нее на черепе изнутри, они горели там и жгли. Кто-то посветил со стороны недолго, она нашла самый большой топор, нож и свёрток с наконечниками, отчего три рисунка на черепе будто погасли, стало чуточку легче. За оставшимися двумя топорами она ползала до самого света. До того, что от того света осталось.
Солнце едва просветило сквозь мглистую завесу, красное, как на зимнем закате, как налитый кровью больной глаз. Под ним Белка нашла последний топор, поняла, что узелка с медными кольцами нигде нет, повыла, размазывая слезы, резко перестала — и нащупала узелок в мешке, убирая спасённое. От слез немного в голове прояснилось, и стало можно встать на две ноги, затянуть горловину мешка на три узла, обвязку на две, повесить за спину и посмотреть по сторонам.
Столб тьмы так и стоял на полнеба. Все вокруг было в черной пыли, она скрипела на зубах и сушила губы.
Склон холма сбоку от Белки осел внутрь. Вход уцелел, но в глубине земля и камень осыпались, наполовину закрыв проход.
Науги в одеждах, присыпанных черной пылью, будто с холмов Язвы, копали и разгребали там землю, все вместе, кроме одного, который присматривал за ребенком и за мешком вяленого мяса, обменянного ею вчера. Таскали землю в чем придется — вёдрах для воды, шкурах, дорожных мешках. Вот кирки и лопаты были при них, словно на поясе и носили.
С высоты роста Белка ещё увидела свой спальный мешок, тоже весь в черной пыли. Отряхнула, закатала, убрала. Развернула пустой мешок от мяса и молча отдала Бревину вместе со светильником. Нужно искать своих, и как быть, если ей помогли здесь, и значит, по обычаю, здесь теперь тоже свои?
Лошади у них, конечно, сбежали, выдернув колья привязи, и тут было проще ждать, когда они вернутся, ну, или если. Налегке они дойдут и пешком, хоть дома за лошадей и взгреют всячески. Но лошади твари дурные и умные разом, могут и вернуться, могут прибиться к дикому табуну, а то прямо дома объявятся, вот с ними как быть тоже?
Пока она внутри разрывалась, брат ее нашел первым — поднялся кто-то грязный и мокрый снизу, а это брат, и по смуглым щекам тоже темные разводы. Он нес большой мешок и вел незнакомую девчонку, длинную и тощую, с окровавленной каштановой головой, но в хорошей накидке из рыси и с медными обручьями на запястьях, а девчонка вела ребенка лет пяти, зареванного до крови из носа.
— Это Рысьи Ушки, я с ней ночевал, — сказал брат, — а ее семьи шатер рухнул, потом грязью залило, ну и все. Я ее в свой шатер беру. Она лекарка, ткачиха и резчица. А это ее брат Воробушек. Ночью пИсать пошел. Это Белка, моя сестра. Она ученица Мудрых, ну, пока ещё не выгнали.
Новоявленная сестра оказалась скуластой, упрямой, чернокосой и светлоглазой. А то, что брат лежа такой же торопыга, как в остальной жизни, она уже узнала. Раз в свой шатер спать не ушла — видно, ей сгодилось, в отличие от девчонок соседей, которые о том бухтели. Если не врали.
— Меня Бревин спас. И у него там, внутри, два наших топора. Найди эту гуляку. А за мной теперь долг.
Брат посмотрел очень мрачно, сперва на нее, потом на нору. Кивнул, развернулся и потопал обратно — туда, где примерно горели вчера костры для пляски.
Тут ясно стало, что делать. Белка промыла Ушкам ссадины на голове и усадила присматривать за обоими детьми: хотя наугов пришлось уговаривать, но землекопов стало на одного больше.
Потом они в четыре руки нарезали мясо, развели костер, принесли из ручья на склоне хорошей воды и сварили в науговом котле кашу из дикого хлеба, невкусную, жидкую, но годную в пищу. Ещё к ним заходили нимри и всем сказали — повязать лицо тканью и дышать через нее, пока с неба не перестанет сыпать черная пыль. Только где ткани на всех взять? Тканую одежду изо льна, крапивы или тонкой шерсти носили все больше сами нимри. Рысьи Ушки, услышав это, молча задрала одежду — нижняя рубашка у нее оказалась из хорошей тканой шерсти. Богатый род был. Отхватила весь длинный подол до задницы, прополоскав, повязала лентами себе, брату, маленькому наугу, лоскут протянула Белке, а один припрятала за пазухой понятно для кого, и от этого на душе полегче стало.
Бревин, за которым она следила краем глаза, сел передохнуть, и Белка тут же подкатила.
— Я сменю, — сказала она, подхватывая кирку и мешок. — Поел бы.
Он поднял голову, даже скорее — нос свой здоровый смешной и бороду.
— Там пятерых отрезало, — сказал Бревин. — В глубине. Они стучат, что воды нет, и рубят в сторону осевого хода. Может, прорубятся, а может и нет. Смотря как помнят направления. Но тут на два пальца ошибиться — и можно зря долбить...
— Вы ж, говорят, без воды и еды долго можете, — сказала она осторожно.
— Можем. Там ещё дитя. Кладовку мы откопаем, не бойся. Или позже долг отдам, не забуду.
— Если небо на голову не рухнет, — хмыкнула она. — Ты мне помог, теперь я тебе. — Она взяла его за руку, как все хотелось, большую и теплую, двумя руками. — Иди поешь, там горячее.
Бревин руку осторожно вытащил — и погладил ее по голове, то ли как дурочку, то ли как маленькую.
— Помоги, если по силам.
И пошел, переваливаясь, к котлу.
Копала и долбила Белка неумело, но остервенело, так, что болело уже все. Бревин где-то взял другую кирку, потому что снова работал наравне с остальными, мелькал рядом, и ещё обиднее делалось. Зато общими трудами к середине дня они расчистили главный ход в глубину. Она даже рассмотрела изнутри науговское жилье — рубленые коридоры в темном камне, узкие окошки-просветы в сторону склона изнутри и много дверей и проходов.
А потом ее осторожно выпихали из норы, потому что она начала уже спотыкаться.
Снаружи у котла сидели брат с Ушковой повязкой на лице и Три Хвоста с бледной и несчастной рожей: одна рука замотана в кожу, и ещё нога распухла, еле в сапог вмещается. На нее тоже упал шатер. Там на каждого второго упал шатер, кроме тех, кто ушел любиться в кустах и траве. Или умников вроде Белки, привычных быть самим по себе, пока холод не сильно ест.
— Нимри уходят, — сказал братец вместо доброго слова.
— Пусть идут, скоропрыги, — буркнул науг с другой стороны котла женским голосом.
Белка уставилась на нее и разглядела, что густая борода прикрывает изрядное богатство спереди. Хорошо прикрывает, если не присматриваться — не различить. А что много косичек и каменных да костяных бусин в волосах — их все науги носят.
— Чего уходят-то? — спросила, нехотя ковыряя ложкой в остатках варева.
— Подальше от этого. Дышать, говорят, вредно. И всем велят уходить поскорее.
— Ну, так мы тоже уйдем, — засмеялась наугша в бороду. — Поглубже.
— Хоть кто-нибудь, — зло спросила Белка, — знает, что это было? А вдруг ещё будет?
Наугша посмотрела с удивлением.
— Это ж Язва. Что там знать? Земля треснула до огненного сердца, ни жить, ни копать в ней не надо. Когда Отец Гор и пещер боролся с Темным, остались старые раны на теле земли, которые никак не могут зажить и открываются снова и снова. Одна здесь. Другая есть на полудне далеко, уже возле теплых земель нимри. Наверное, и дальние есть, которых мы не знаем. Мы всем говорим — не живите там.
«О как!» — замерла та часть Белки, которая всё-таки была ученицей Мудрых.
— А почему — вот так? А если... — Белка облизнула пересохшие опять губы. — А если это... Новая рана?
Настала тишина. Пятеро говорящих за столом переглянулись. Воняло костром, грязью, пахло дымом. Кто-то плакал на дне долины, громко и надрывно, несколько голосов пели погребальные песни.
Потом все опять посмотрели на черный столб, закрывший треть неба. Холодный, острый закатный ветер рвал его вершину, гнал его клубы на восток, и из них свисала пелена, похожая издалека на черный дождь.
— Я не знаю, — сказала наугша просто. — Беда, если так.
После еды Белка вскарабкалась на холмы — поискать лошадей, а если по-честному, то посмотреть на Чёрную Беду оттуда. Следов копыт было немало, даже похожих на нужные, но смотрела она больше вверх и в стороны. В это время большие стада идут с полуночи, что лошадей, что оленей, что носоруких, но вокруг на много полетов стрел и до самого окоема по холмам она видела только немногих — и все брели на закат и полночь. Прочь. Если ветер-нож стихал, сверху начинала сыпаться противная черная пыль, а воздух делался сухим и неприятным. Здесь, сверху, доносился с восхода однообразный далёкий гром, раскат за раскатом, не прерываясь — лишь громче или тише.
Наверное, земля там, на восходе, дрожала сильнее, и звери оттуда сбежали. У зверей нет домов, им проще. У зверей нет товаров, которые надо обменять. Им страшно — они уходят.
Нимри бывают такие же. Здешние, не заморские. Вон, собрали мешок, встали и ушли, и мимо Белкиного дома ходят такие же. Заморские приезжали — да она была совсем мелкая.
Лошадей сверху было не видно — точнее, всякие лошади бродили по склонам долины Семи Источников, не разберёшь. Ещё с холма виднелась вершина Кремневого Рога, блестящая под солнцем свежими сколами камня — и совершенно чистая. Ни шатра, ни камня, ни палки.
Снаружи в низинах кое-где погнуло и поломало деревья.
Вот это, внизу, грязное месиво на дне, на которое смотрит... Это было «повезло».
Вереница всадников в зелёных плащах тянулась к закатному краю долины. Нимри сбегали — и по-хорошему, надо бежать следом, пока не стало хуже. Но внизу, среди сваленных шатров, насколько она могла разглядеть, тоже были фигуры, одетые в зелёное. Хотя никакой родни среди аданов у них не было. И вряд ли нимри успели наделать столько долгов помощи.
Спускаясь, она поймала двух чужих лошадей с оборванными поводьями, и без размышлений увела с собой.
Возле норы не было ни брата, ни Ушек — спустились похоронить ее родных, сказала Три Хвоста. Науги все скрылись внутри: кто-то ещё выходил с мешками и ведрами обломков, но женщины ушли, и пропало висевшее в воздухе страшное напряжение. Маленького науга тоже забрали, а Воробушек ревел об этом в голос, как медвежонок.
Она собрала их немногие вещи — дорожные мешки брата и Хвостов никуда не делись, так и лежали в стороне, присыпанные пылью. В горле противно першило, даже под повязкой. Надо было или ловить лошадей дальше, или спускаться помогать — это ее собственное проклятие, когда не получается выбрать из нескольких дел, даже из двух, хуже всего — из двух!
Кто-то высокий шел к ним по склону от домов нимри, только не в зелёном плаще, а в светлом. Она ещё подумала — вот было бы смешно, если это заморский нимри, а это он и оказался. Такие сложные сшитые одежды и ярких цветов только заморские и носят. И только они бывают такого роста — ещё, говорят, во Втором Племени подобные люди рождаются с тех пор, как Три Племени стали разводить стада и хорошо есть.
Этот был в красном кафтане, перевязывал длинные темные волосы вышитой тесьмой в нескольких местах и носил в ушах несколько колец разного размера. Серебряных и с камушками. Впрочем, его кафтан был тоже пыльным и местами грязным — никто бы не сказал, что этот нимри сидел, сложа руки. Вон и руки ободраны. Небось, разбирал обрушенные дома в той стороне.
— Я хотел бы видеть старейшину Винделлина, или кого-то столь же знающего, — звучно сказал этот нимри первому же усталому наугу с мешком камней. И протянул ему флягу. Науг щедро отхлебнул, оживился и исчез.
— А зачем тебе старейшина, добрый нимри? — Белкиному любопытству нужно было немного больше неприятностей, чтобы помереть хотя бы временно. Ну что-то типа ночного.
— Мой князь Куруфин захочет знать, что происходило под землёй, — нимри устало улыбнулся и опустился на землю. — Вряд ли я смогу объяснить подробнее.
— Меня называют ученицей Мудрых, хотя и не все наставники мной довольны, — сказала Белка прямо. — Что я могу рассказать наставникам о том, что случилось? Мне науги сказали легенду, что Язва это старая рана на теле земли от сражения их отца с Темным! А если это — новая рана? Если она не закроется? Что тогда будет?
Иногда бывает, когда интересно — все вокруг будто закрывается и гаснет, остаётся только то, что ты видишь. Вот сейчас заморский нимри посмотрел именно так, словно перестал замечать все вокруг, и заглянул внутрь нее, Белки, через глаза, куда-то под череп или под ребра. Всего несколько ударов сердца, и все пропало.
Глаза только остались эти, светлые и жуткие.
— Сядь, любопытная. Тебе говорили об устройстве земли? — спросил он, словно прямо здесь собирался ее проверять. Она и ответила, как наставнику:
«Сердце земное
Ауле выковал,
Все раскалённое,
Камень расплавленный
Гонит по жилам
Оно неустанно.
Кости земные —
Камни глубокие,
Горы высокие,
Из жарких недр
Дорастают под облако,
Сушу скрепляют
Снизу и доверху.
Ложа морские,
Бездны глубокие —
Кости потоньше
Воды удержат.
Шкура земная —
Земля плодородная,
Корню опора,
Лесу кормление,
Травам поддержка,
Себя порождает,
Собою и кормит...»
Нимри кивнул и движением ладони ее остановил.
— Легенда одновременно и правдива, и не совсем, — сказал он медленно. — Нам говорили немного иное. Когда-то Темный участвовал в творении земли — в своем праве. И доля его трудов есть в сердце земли и ее огне. Я точно знаю, что с вашими Мудрыми это обсуждали, поэтому говорю. Возможно, тебе ещё не рассказали. Или твоим наставникам.
Она закусила губу.
— Я слушаю. Я очень-очень слушаю.
— Огненные трещины есть даже в Земле Богов и Яблок, — сказал нимри и посмотрел далеко. — Я видел их совсем юным, путешествуя с князем Куруфином. Они выглядят иначе. Они раскрываются неспешно, изливая жидкую земную кровь, а затем успокаиваются, не слишком опасные. Они нужны земле, чтобы отводить избыточное тепло из очень глубоких недр, как нужны ручьи и реки, чтобы собирать воду с ледников и гор и вести ее в море.
Ладони земные
Черны будто уголь,
Льется кровь
Добела раскалённая,
Камня ладони
Собой раздвигая
Шагом первым
Белою кровью,
Шагом другим -
Жёлтым потоком,
На третьем шаге
Алою кровью,
И на четвертом
Окалиной черной.
— И так было бы везде — но доля трудов Темного все изменила, объясняли нам. Она сделала огненные трещины опасными и плохо предсказуемыми. Жар из земных недр поступает от случая к случаю, земная кровь может накапливаться в недрах, застаиваться — и вырываться внезапно и разрушительно. Вместе раскрытия трещин, из которых свободно изливается земная кровь, происходят страшные взрывы... выбросы раскаленного камня и осколков. Места, где жар выходит наружу, могут смещаться, угасать, возникать снова. Иногда с огромной силой. Вероятно, — сказал он медленно, — нечто подобное и случилось. Обычно оно все же заканчивается, как бы ужасно не выглядело со стороны. И теперь я должен узнать обо всем, что наугрим могут вспомнить — что предшествовало этому. Все, до мелочей.
Она моргнула и протёрла глаза. Только что, только сейчас, в нескольких шагах от себя она видела это — черная земля раскрывалась, выпуская из себя яростный сияющий поток, что меняет цвет от белого к золотому и потом алому. Оно было настоящим. Оно осталось настоящим воспоминанием, ярким, словно только что пережитым...
Нимри просто смотрел и спокойно ждал. Не подгонял, не усмехался, не задавал вопросов. Ждал, пока выберется из памяти. Или не памяти.
Или чужой памяти.
Из песни, в которые ведут за собой людей.
Белка затрясла головой.
— Будь внимательнее с нашими историями, — сказал нимри. — Ты легко в них уходишь.
— Я увидела.
— Тебе достаточно такого ответа?
— Да. Нет. Никогда!
Он поднял ладонь.
— Стой. Я не буду рассказывать все о небе и земле, сидя посреди беды.
— Ты пришел за знаниями! Я тоже!
— Но ты и не князь Куруфин, — сказал нимри спокойно. Обернулся раньше, чем Белка услышала шаги: из норы застучали сапоги, выбежал молодой науг с недлинной бородой. Нимри вскочил одним движением — и вот они уже исчезли в норе, нимри — полусогнутый, а она стоит, тряся головой, и новое знание булькает у нее внутри, как котел на большом огне, плюясь и обжигая.
Она заорала от ярости — и побежала прочь, хватая ртом пыльный воздух и кашляя на бегу. Хвосты вопила вслед и ревел мелкий, она орала и ругалась сама, и бежала по склону поперек ручьев, пока кашель не скрутил. Упала и долго, навыворот, откашливалась. В груди колотилось и бурлило, в голове позади глаз что-то металось и висели чужие воспоминания.
Кто прав? Мудрые говорили — мысли и чувства живут в груди и сердце, нимри — что в голове.
Болело и то, и то. И горло ещё. Она полоскала тряпку в ручье, ревела, снова полоскала, а потом кто-то потянул ее за волосы. Она вскочила, хватая нож, а это был скотина Лютик, ужасно довольный, что обслюнявил ей половину косы, убоище. И кобылы обе — при нем, напуганные, чихающие и даже не раненые. Она их перецеловала, и Лютика, паршивую скотину, а он ее в ответ укусил, конечно, и получил в нос, как всегда.
Кобылы, правда, обе хромали, и одну не стоило бы нагружать, но кости целы, и демон с ней. Как-нибудь добредет до Локтя Гэлиона, а там посмотрим. Убираться надо отсюда, пока дыхалку не выплюнула — правы нимри сверху и донизу.
Не так уж плохо было явиться с лошадьми и победной улыбкой после того, как убежала с воплями. И вообще, смотрите, у них прибыло девчонки с руками и головой, мальчишки вполне здорового, судя по тому, как он орет, и две чужие лошади, если никто не опознает — будут ее добыча. Если опознают, бить будут больно, но попробовать стоило. Хозяева лошадок, на руку из двух, под каким-нибудь шатром остались, а если нет — тоже ловят тех, кого сумеют, и не Белке их осуждать.
Брат, конечно, пробовал ворчать. Двое вернулись, наконец, усталые до шатания ветром, и с тяжёлыми мешками: в обмен на помощь с разбором семейного шатра потом копали общую могилу в стороне от купальных озер, ближе к Кремневому Рогу. Там нашли то, что осталось от каменщиков с вершины: сдуло бедой людей и шатры оттуда, как щепки, и поломало как щепки же. Лошадь они тоже привели — одну: рослую кобылу с приметными светлыми пятнами на морде, Рысьи Ушки сказала — дядина. Весь род приехал на торг, двенадцать человек, с ней и братом четырнадцать. Поставили тяжёлый теплый шатер, чтобы жить здесь и при снеге: старшим лечить ноги в горячей воде, средним — меняться с наугами, младшим — поискать удачи, танцевать у костров и спать с кем понравится, пока брачных клятв не давали. Сестра Ушек привела на ночь ещё парня в их шатер. Брат — заночевал в чужом, и получил главной опорой по голове. Ушки не плакала, когда рассказывала, только временами смотрела перед собой и лицо становилось пустое. И хваталась за братца Барсука при первой возможности.
Бежать отсюда надо, сказали они с братом примерно хором. Хер с ним, что вечер. По дороге под луной пройдут хотя бы пару нимрийских лиг на закат, за окружные холмы.
Бревин выбежал из норы, размахивая топориком, когда они уже погнали лошадок вниз по склону. Орал, махал руками, перебирал короткими ногами — они всё-таки услышали его, и Белка рявкнула — стоять. Лютик обиделся и укусил ее за колено, она привычно дала ему по ушам. Сползла с седла.
Бревин отдышался, вытер носище, из которого текло то ли от бега, то ли от пыли, и протянул топорик. На свежем, вырезанном топорище, аж беленьком.
— Куда понесло! — рявкнул он. — Без уговора!
— Чего без уговора, ты сказал — потом отдашь!
— Я сказал — найду. И нашел! — он пытался грозно топорщить бороду, но с одышки выходило не очень. — Один за мной. Накрепко. Весной подъезжайте.
— Это, — сказала она шепотом, принимая топор. Из тех самых рук с ловкими пальцами — аж от тёплого топорища мурашки побежали до самой задницы. — А во сколько лет у ваших женщин борода растет?
— В семь, восемь, ну в девять... — глаза у Бревина были грустные. — А взрослыми нас называют в сорок, — добавил уже совсем лишнего. Потому что все, кто хоть немного с наугами торгует, знают: до сорока лет науг зовётся словом, которое можно переназвать в хорошем смысле — малыш, а в не очень хорошем — сопляк. Смотря каким тоном окликают.
Она его всё-таки обняла. Ну, можно же хоть разочек. А Бревин ее опять по голове погладил, ну ты хоть реви.
Воробушек опять заорал басом, и так невыносимо, что даже плакать расхотелось. Все хорошее-грустное-еле выносимое, застрявшее в горле, развалилось и осыпалось куда-то, унеслось ножом-ветром, кончилось насовсем, осталось только топорище в руках и очень, очень хорошее изогнутое лезвие. Хоть дрова руби, хоть узор режь, хоть в шею орку всаживай.
Белка запихала его за пояс, в петлю от старого, каменного, а каменный заткнула в мешок.
— Да приедем весной, — буркнула она. — Наверное.
И омахнулась большим пальцем, отгоняя злых духов, чтобы не подслушали.
А потом они всё-таки выбрались из долины и ехали до самого заката луны, навстречу ветру, и дышать, вот правда, сделалось легче довольно скоро.
...Правда, обережный жест все равно не очень помог, расстраивалась она потом. Но это была уже совсем другая история.