Work Text:
Луна, Солнце, Луна и Звёзды линии Звёзд
Грёзы
пчёлы на мёд
Я болен и проклят
разбит забыт
я вечно немой неудачный тупой
Но И Но ты находишь мой голос
Звук из толщи воды холодной воды
носишь закат на плечах
а я – только тени луны
тени от старой луны
...страшно надеяться, страшно мечтать
Но я открываю ??
ты веришь – я могу научиться кричать
Карандаш прекращает царапать бумагу и с силой отлетает на пол, куда-то между стопкой книг и ботинками Нила. Тодд ударяется головой о стену, и краска осыпается ему прямо в волосы, а бессилие – в мозги.
Это наказание – уметь чувствовать, но не уметь обличать чувства в форму, думает он, обводя глазами потолок. Божья кара.
А может быть – скорее всего – его чувства этого просто не заслуживают, и тогда наказание вдвойне унизительно. Сердце разбивается от жалости и отвращения к самому себе; Тодд ненавидит это чувство – и эти чувства тоже.
Он встаёт, чтобы подобрать карандаш с пола, вырывает неудачный лист из блокнота, комкает его и начинает с начала:
Солнце, Луна, тонкие линии Звёзд, –
когда уши прорезает из-за раздавшегося крика за дверью. Тодд вздрагивает: кто-то бежит по коридору и очень громко зовёт Чарли, и грохот стоит такой, словно там едет, самое меньшее, троянский конь.
Он едва успевает собрать обрывки бумаги и затолкать их под одеяло, прежде чем в комнату вваливается Нил. Он заносит с собой пыль, суету, холодный ноябрьский воздух и улыбку шириной с северное сияние.
Дверь захлопывается, и тут же Тодду на колени прилетает какой-то листок.
– Прочти, – просит Нил вместо приветствия и нетерпеливо облизывает губы.
Тодд моргает, пытаясь унять дрожь в руках – чуть не пойман на месте преступления, – а заодно выбросить это глупое стихотворение – пародия на поэзию – из головы. Самое главное, вдох, что Нил, выдох, ничего не успел увидеть, вдох-выдох.
На мятом листке, что он расправляет пальцами, написано:
– «Илиада»?
– Я получил роль!
– Это потрясающе, Нил, – выдыхает Тодд, и птица в его груди нежно бьётся о рёбра.
Нил принимается крутиться по комнате – шаг, поворот, шаг, прыжок – словно только этого и ждал всё время. Его лицо всё ещё красное от бега, и он выглядит так нелепо, что Тодд не может сдержать улыбки. Глаза вновь пробегают по тексту: пьеса «Илион», канун Рождества, всё правда, он не стал вдруг дислексиком; затем возвращаются к Нилу и – намагниченные, наэлектризованные – следуют за ним по комнате.
Так это происходит: Нил сияет, и Тодд заражается его сиянием неизбежно и необратимо – как если бы солнце передавалось от человека к человеку воздушно-капельным путём.
– Кого ты играешь?
Нил, конечно, должен играть Ахилла. Или хотя бы Гектора. Тодду не очень близки эпические поэмы, но из того, что он помнит об «Илиаде», это самые подходящие варианты. Не может быть, чтобы он играл какого-нибудь Париса или Менелая, когда существует роль Ахилла. Она Нила по праву рождения.
– Патрокла, – с гордостью отвечает Нил и делает резкий выпад к изумлённому Тодду, преклоняя колено. Взгляд заливается озорством. – Отец тебе был не Пелей конеборец, мать – не Фетида богиня. Рождён ты сверкающим морем, твёрдой скалой – от них у тебя это жёсткое сердце.
Тодд – смятение по щекам, блуждающий взгляд – знает, что должен рассмеяться, но, кажется, физически неспособен на это. Рот так и остаётся открытым. Жалкое зрелище.
К счастью, он находит в себе силы издать нечто вроде смешка – больше похоже на кашель, – а Нил слишком увлечён радостью, чтобы заметить все эти странности. Надурачившись, он выдыхает и падает на чужую кровать, улыбаясь от уха до уха.
– Я думаю, это может быть самый лучший день в моей жизни.
Тодда вдруг прошибает новая мысль, непрошенная и некрасивая:
– А что ты скажешь отцу?
Язык жжётся – он всегда говорит, когда не надо и не говорит, когда надо. Но Нил не выглядит расстроенным. Он отвечает Тодду лукавым взглядом – таким, который предзнаменует что-то, что Тодду не понравится. Матрас снова скрипит, и уже через секунду Нил оказывается сидящим за столом.
– Мне всего лишь нужно от него письменное разрешение, – говорит он, закатывая рукава рубашки. Пальцы зависают над печатной машинкой, как Пандора над шкатулкой – за мгновение до беды.
– Нил, ты же несерьёзно...
– О, ещё как серьёзно, – он смеётся и взволнованно топает ногами; у Тодда щемит в груди. – «Уважаемый мистер Нолан, пишу Вам по просьбе моего сына, Нила Перри...» Тодд, это точно сработает!
Потом Тодд наблюдает, как Нил портит три листа бумаги, потому что не может правильно написать собственное имя из-за хохота. Тодд хочет – должен – сказать ему, что это слишком рискованная затея, что ничего не выйдет, но не может выдавить ни слова. Он рассматривает Нила – счастье по ямочкам, веселье беса в блике глаз – возможно, слишком уж долго. Он рассматривает Нила, лучезарного и взбудораженного, и его снова охватывает паралич – плегия, удар молнии, – мешающий мыслям родиться в речь.
Беда Тодда в том, что он никогда – с самой первой встречи – не может сказать Нилу «нет». А даже если он говорит «нет», это не срабатывает: примерно на половине пути оно трансформируется в «может быть», и в конечном итоге всегда превращается в «да». Нил – метаморфоза – слепая зона, слабое место – имеет на него такое влияние, что это начинает тревожить.
Тодд так ничего и не говорит. Только незаметно поправляет одеяло, пряча выглядывающий клочок бумаги.
Быть вежливым, исправно посещать занятия, прилежно учиться, готовиться к поступлению в Йель или Принстон – вот чем он должен был заниматься в Уэлтоне, чтобы обрести уважение и стать равным брату в глазах семьи.
Вместо этого он рвёт страницы учебника прямо на уроке, курит сигареты в их с Нилом комнате, втайне от всех сочиняет глупые, кошмарные, крамольные стихи, заводит сомнительных друзей, сбегает с ними в пещеру посреди ночи
и влюбляется.
***
На самом деле, Тодду никогда ничего не давалось легко.
Во-первых, он с детства знает, что быть таким, как он – незаконно. «В мире есть только две угрозы», – любил говорить его отец, крепко затянувшись сигарой. – «Лавандовая и красная».
Во-вторых, Джеффри.
Тодд никогда не хотел соревноваться с ним. Тодд вообще не в восторге от самой идеи соревноваться с кем-то. Но когда твой старший брат – первенец и лучший выпускник своего года, этого не очень-то и просто избежать.
Его жизнь – карусель – бесконечное соревнование за позволение быть, только Тодд всегда чувствует себя на шаг позади: он и вполовину не такой умный, красивый и талантливый, как Джеффри; он знает это очень хорошо, он видит это в отражении всех зеркал, читает во взглядах учителей и родителей, и это вшито в его кровь вместе со всеми остальными странностями.
Просто дело не в Тодде; дело в том, что в Нила очень легко влюбиться.
Нил смешной, хотя так считает, кажется, только Тодд. Нил очаровательный – порою Тодд ловит себя на том, что не может насмотреться в его глаза. Нил добрый, и щедрый, и заботливый – даже когда его не просят, даже когда ему отказывают. Нил невыносимый, раздражающий и настойчивый, и это то, что он делает постоянно: задаёт Тодду вопросы. От самых глупых до самых неудобных – а потом ждёт ответ. Тодд находит это ужасающим, но ещё немного покалывающим. Это совсем не то же самое, что стоять у доски и скомканно бормотать о химических процессах, или рассказывать родителям о том, как у него дела.
И самое худшее – Тодд знает, чем всё это закончится. Джеффри женится на своей девушке Кларисс, они переедут в большой дом за белым заборчиком и заведут двоих детей, мальчика и девочку. Их назовут Майкл и Мэри: он будет кататься на велосипеде на заднем дворе, она – помогать маме готовить лимонад. А Нил станет великим актёром, что бы там на этот счёт ни думал его отец. Он найдёт способ, Тодд не сомневается. Он будет разъезжать по штатам – от Аризоны до Нью-Йорка – может, даже по Европе, и люди будут любить его. Так, как он этого заслуживает.
И, может быть, если Нил не забудет его, пару раз в год он будет присылать Тодду приглашения на спектакли. Просто из вежливости. Тодд будет отклонять их из раза в раз.
Сам он будет жить где-нибудь в Небраске, работать в банке или офисе с утра до вечера. Он будет один, и он будет одинок. Он потеряет связь со всеми Поэтами, но никто этого не заметит. По ночам Тодд будет писать стихи, которые обнаружат только после его смерти. Люди посмеются, а потом сожгут их все до единого – если Тодд не сделает этого раньше.
Вот как всё это закончится.
***
Проходит две недели, в течение которых Нил перестаёт быть Нилом, постепенно обрастая другой кожей – более древней – загорелой от солнца и раскалённой от битв. Тодд начинает скучать по его лицу – перед глазами мелькают только растрёпанная чёлка и нос, уткнутый в текст пьесы. Нил репетирует каждый день: со слипшимися глазами на завтраке, тайком на занятиях, громко и вслух в комнате по вечерам. А потом, под возмущения Чарли – снова Гомер, Перри, имей совесть! – торжественно зачитывает отрывки «Илиады» на собрании Поэтов.
Время от времени Нил репетирует даже по ночам. Обычно перед этим он долго ворочается в постели, видимо, не может заснуть – сдаётся, хватает текст с тумбы и крадётся босиком до подоконника. Страницы приятно шуршат туда-сюда, а голос – обычно громкий и звонкий – переливается в хрупкий шёпот. Тодд знает это, потому что тоже не спит – и сердце пульсирует в его груди, когда ветер из щели в окне доносит обрывки реплик – что-то о древних, погибающих и влюблённых.
Он никогда не открывает глаза и не даёт Нилу понять, что не спит. Ему нравится слушать его вот так, незримо – украдкой становиться частью чего-то изнаночного, особенного: Дафна обращается в лавровое дерево, Арахна – в паука, Тодд – в безмолвную статую, добровольную жертву Медузы.
Проходит две недели, и в начале третьей – хмурость и тьма за окном – глаза Нила впервые отрываются от текста. Вместо «Дай позволение мне облачиться в доспех твой прекрасный. Может быть, в битве меня за тебя принимая, троянцы бой прекратят», он вдруг говорит:
– Тодд, ты должен мне помочь.
Тодд не успевает ни ответить, ни переспросить, ни понять, что происходит. Нил перемещается с подоконника на его кровать – она издаёт угрожающий скрип – и энергично продолжает:
– Я сейчас повторяю одну из самых важных сцен, вот, – опуская понятие личного пространства, он тычет текстом Тодду прямо в лицо. – Здесь Ахилл встречает Патрокла в подземном мире.
Тодд щурится и пытается приподняться, потому что еще немного, и Нил свалится прямо на него. Это слегка беспокойная ситуация: Тодду не нравится, что он может слышать затаённое, терпкое дыхание Нила; плечом чувствовать прохладную ткань его пижамы; краем взгляда видеть очки, медленно сползающие с переносицы. Тодд не понимает, как, но почему-то в них глаза Нила приобретают особенно тёплый, шоколадный оттенок. Это необъяснимо и несправедливо, потому что в очках нет ничего привлекательного – все знают, это по-занудски. Тодд заставляет себя подумать о других людях в очках, гораздо менее привлекательных – своём брате, например, или, прости Господи, Миксе, или их учителе химии. Вот, сплошное занудство.
И Гомер – это тоже по-занудски.
– Тодд?
– Да, – Тодд смаргивает наваждение и соглашается, сам не зная с чем. Взгляд сбегает к приоткрытому окну – кобальтовые облака и озоновый запах – кажется, по радио передавали дождь.
– ...и мне нужно полное погружение, понимаешь? Я не могу играть её один, это совсем не то.
– А на репитициях вы чем занимаетесь? – фыркает Тодд.
Он начинает догадываться, к чему Нил клонит, и ему это совсем не нравится.
– Мне придётся пропустить несколько на следующей неделе из-за экзамена по латыни. Тодд, у меня одна из ключевых ролей! Я не могу отстать и подвести остальных.
Первый раскат грома робко – на пробу – проходится по небу, заставляя Тодда покрыться мурашками.
– Ты можешь почитать реплики за Ахилла? – заканчивает Нил таким тоном, словно делает предложение руки и сердца, и смотрит Тодду в глаза. – Всего пара строчек.
Тодд думает, что мог бы застрелиться прямо здесь и прямо сейчас. Кануть в Лету, чтобы забыть обо всём и забыться всем. Непроизнесённое «нет» застревает на выходе из горла.
Нет, потому что Ахилл – это то, чем Тодд никогда не был, не может быть и быть не хочет: между ними расстояние в диаметр Млечного Пути – сто тысяч световых лет или около того. Потому что Ахилл – светлоликий, богоподобный, быстроногий воин, главный герой, а Тодд... ну, просто Тодд. От мысли, что Нил верит, будто он способен на это, хочется рассмеяться. Очарование соразмерно унижению.
Поэтому нет, поэтому Тодд собирается сказать, чтобы Нил пошёл и попросил Чарли, Нокса, мистера Китинга – да хоть Хагера, главное не его. Небывалая решимость надувается в его животе и заполняет грудную клетку, как водород – аэростат; он поднимает глаза, раскрывает рот и...
проваливается.
Лицо Нила – в этих дурацких, глупых, кошмарных очках – светлое и ясное, почти наивное; и он смотрит на Тодда волшебно – смотрит так, что разбивается сердце и забиваются лёгкие. Так должны смотреть на заветное желание, на родителей в именинное утро, на балет, на звёзды, на первые подснежники в конце февраля, на любовь. Никто не должен – не может, не имеет совести – смотреть так на Тодда.
– Ладно, – сдаётся он бесславно. Сто тысяч световых лет схлопываются за секунду.
Нил ерошит Тодду волосы, как одержимый, а молния за окном – зевсова блажь – подсвечивает его улыбку и хрупкое сердце Тодда заодно.
Он на девяносто девять процентов уверен в том, что ещё пожалеет об этом.
– Я буду читать отсюда, – Нил проводит пальцем по строке, встаёт с кровати – и так начинается трагедия.
Обойдя комнату по кругу, Нил откашливается, снова шагает от одного углу к другому, а затем резко замирает у окна. Его глаза закрыты, дыхание настолько ровное, что кажется, будто он уснул. Тодд начинает раздумывать, как поступить: щёлкнуть пальцами, прочистить горло или выскользнуть наружу и сбежать из Уэлтона навсегда.
Он не успевает ничего: Нил вдруг делает шумный вдох, и когда его глаза открываются, в них бурлит жизнь – не Нила, а кого-то нового, чужого и забытого. Тишина разбивается о мрачно-мягкий, потусторонний голос:
– Спишь ты спокойно! Забыл обо мне, Ахиллес, ты и думать! Не был к живому ты так равнодушен, как к мертвому нынче! – взмах рукой, отблеск молнии в зрачке. – Похорони поскорей, чтоб вошел я в ворота Аида! Дýши, тени усталых, меня от ворот отгоняют и не хотят мне позволить в толпу их войти за рекою.
Тодд не слишком внимательно вслушивается в то, что он говорит. Он вслушивается в то, как он говорит, и всматривается, потому что Нил – горящий, пламенеющий, сверкающий – и Тодд мог бы провести всю жизнь, просто наблюдая за тем, как Нил играет. Это в новинку для него – быть прямо здесь и сейчас, в эпицентре событий, а не наблюдать, притаившись за тенью полуночи.
Ему некомфортно, странно и тревожно – но до ужаса любопытно.
– Тщетно брожу вдоль широковоротного дома Аида. Грустно мне! Дай-ка мне руку! Раз тело мое вы сожжете, уж никогда я сюда не приду из аидова дома.
Кожу щиплет мурашками, когда Нил в самом деле протягивает ладонь, цепляясь за его запястье, и это – поцелуй бога, насмешка небес – сплошное мучение.
– Больше с тобою, живые, не будем держать мы совета, сидя вдали от друзей дорогих. Беспощадная Кера, власти которой с рожденья подпал я, меня поглотила. Но и тебе суждено, Ахиллес, на бессмертных похожий, гибель принять под высокой стеною богатых троянцев.
Нил – Патрокл, вжившийся в его плоть – раскопанный и потревоженный дух – каким-то образом оказывается на коленях, и он смотрит Тодду прямо в глаза, почти не мигая. Это наводит жуть – щекотливая, она закручивается в животе и болтается из стороны в сторону, как маятник.
– Но я другое скажу и прошу тебя это исполнить, – Нил чуть сбавляет тон голоса, вынимая мягкость наружу; хватка на запястье ослабевает, но не исчезает. – Невдалеке от своих, Ахиллес, положи мои кости – вместе, как в вашем дому я вместе с тобою и вырос.
Гром снова прокатывается по небу; Тодд сглатывает и переводит взгляд на текст. До него наконец-то начинает доходить смысл происходящего. Он смотрит на Нила – вспышка молнии – и видит призрака, с окровавленным ртом и бескровной кожей. С губ срывается неразборчивый, жалобный звук – он растворяется в стуке дождя и чужом голосе.
– Мальчиком малым отец мой Менетий привез меня в дом ваш из Опоента, – Нил, к огромному облегечению Тодда, убирает руку, встаёт с коленей и начинает расхаживать по комнате. – Убийство ужасное там совершил я: Амфидамантова сына в тот день я убил – не нарочно, Только по глупости детской, затеяв с ним ссору за бабки. Там меня в дом к себе принял Пелей, знаменитый наездник, и воспитал, и назначил мне спутником быть тебе в битвах. Пусть же и кости обоих одна у нас урна скрывает с ручкой двойной, золотая, подарок тебе от Фетиды.
Головокружение взбивает мозг изнутри, и какая-то далёкая часть сознания Тодда задаётся вопросом, где он сейчас – в комнате в Уэлтоне – или в свежей могиле, запах земли и прелой листвы – или высоко над небом, над звёздами – или глубоко под внутренним ядром, плывёт на лодке без монеты во рту?
Он думает о смерти – о смерти Патрокла, Ахилла, о своей смерти и о смерти Нила, а ещё о смерти в принципе. Его немного укачивает и, кажется, тошнит. Хочется пить – и поцеловать Нила в губы, чтобы он замолчал, чтобы все эти ужасные слова о гибели перестали слетать с его языка так легко и естественно.
Это всё – Нил, смерть, поцелуи – неправильно.
– Тодд?
Голос Нила – живого и здесь – возвращает его из трансцендентности. Они встречаются взглядами и Тодд осознаёт, что смотрел на него слишком долго.
– Эм...
– Твоя реплика, – подсказывает Нил шёпотом – так, будто они не в уэлтонской спальне, а уже под софитами, на подмостках театра. Так, будто это всё – по-настоящему.
– О, эм, прости, – бормочет Тодд и, всё ещё слегка потерянный, находит нужные строки: – О, для чего, голова дорогая, сюда ты...
– Нет, Тодд, – перебивает его Нил; он звучит почти оскорблённым. – Ты не можешь бубнить, когда играешь Ахилла.
– Ну, я его и не играю, – раздражённо напоминает Тодд, опуская текст. Рот скребёт сухой жаждой. – Я помогаю тебе играть. Какая разница, как буду...
– Большая разница! Чем лучше ты войдёшь в роль, тем легче мне будет прочувствовать момент, вжиться и...
– Я не могу войти в роль, – объясняет Тодд устало и немного расстроенно. – Я не... Я не Ахилл, я не могу играть его, я не могу быть им. Я – не ты, Нил. Они должны были сделать Ахиллом тебя.
На секунду между ними провисает тишина.
– Меня? – осторожно переспрашивает Нил.
Тодд жалеет о своих словах, едва они срываются с языка. О, он так ненавидит это.
Это – быть кем-то, вроде себя.
Нил выглядит притихшим – любопытство, неловкость – и Тодд чувствует себя так, словно на него смотрит весь мир. Он ненавидит и это тоже.
В нём так много ненависти для кого-то, кто без памяти влюблён.
– Забудь, ладно? – он качает головой и отводит взгляд. – Из этого ничего не выйдет. Может, тебе стоит попросить Чарли, или, не знаю, Нокса...
Нил смотрит на него долго и внимательно, вчитывается в кожу, и Тодд задаётся вопросом, не появился ли вдруг на его лице текст «Илиады».
– Вставай, – наконец говорит Нил.
– Что?
Чужие губы расползаются в загадочной, озорной улыбке. Тодд с ней уже знаком: она сообщает о приключении.
– Смена обстановки, вот что нам нужно.
В Тодда прилетает пальто, и он – снова, опять – не может сказать Нилу «нет».
Трава под наспех одетыми ботинками мокрая и скользкая после дождя; воздух разряжен – гроза стихла считанные минуты назад. Уже на половине пути Тодд понимает, что они направляются в пещеру.
Он не уверен, что это хорошая идея. Во-первых, их могут поймать, а неприятности – последнее, в чём они сейчас нуждаются. Во-вторых, Тодду казалось, что в пещеру можно ходить, ну, только полным составом. Делать это без Чарли, Нокса, Питтса, Микса и даже Кэмерона кажется немного неправильным. Слишком личным, слишком обличающим.
Запыхаясь от быстрого бега, Тодд предпринимает попытку остановить это:
– Нил, я не думаю...
Но Нил одним шагом подскакивает к нему, хватая за плечи, прижимая палец к его губам. Полоска лунного света падает на его лицо и отражается бликом в очках. Он улыбается почти дико, и глаза – шаровые молнии – сверкают в темноте. Тодд определяет себя где-то между поражением, восхищением и паникой.
– Тодд, Тодд, – произносит Нил тихо и слегка встряхивает чужие плечи; его лицо так близко, что хочется кричать. – Carpe diem.
И Тодду не остаётся ничего, кроме как ловить момент.
В пещере ненамного теплее, чем на улице, но хотя бы сухо. Единственный источник света, который у них есть – это фонарик, забытый в кармане плаща Нила с прошлого раза. Нил кладёт его на камень так, чтобы он освещал потолок и не слепил глаза, и Тодд не сомневается, что батарейки не хватит надолго.
Единственное, чего ему сейчас хочется – это убежать, но для отступления не остаётся ни пространства, ни чести. Нил поправляет очки и протягивает ему страницы с текстом. Тодд практически может видеть, как он колеблется, как перебирает слова внутри черепа.
– Читай так, как если бы читал одно из своих стихотворений.
Тодду хочется взвыть. В последний раз, когда он пытался написать стихотворение, всё закончилось очень плохо.
Всё закончилось тем, что сейчас он стоит в пещере, как приговорённый к казни, и собирается сделать то, чего боялся больше всего на свете – обнажить перед Нилом душу.
– И просто... притворись на минуту, что меня здесь нет, – Нил звучит слишком воодушевлённо для человека, предлагающего забыть о себе, и он такой красивый, что болит голова. Тодд не может, не хочет притворяться – не рядом с ним. – Представь, что эти слова идут напрямую из твоего сердца.
Тодд делает глубокий, трагический вдох и обречённо закрывает глаза.
Сначала ничего не происходит. Ему темно и немного промозгло, пахнет ноябрьской сыростью. Наверное, это последний дождь перед снегом, потому что уже конец осени, а Тодд сейчас похож идиота. Это всё нелепо – он не создан для того, чтобы играть. Нил создан.
Он уже собирается сдаться, как по пещере – или в его голове – разносится гулкий голос:
– ...и воспитал, и назначил мне спутником быть тебе в битвах. Пусть же и кости обоих одна у нас урна скрывает с ручкой двойной, золотая, подарок тебе от Фетиды.
Эхо покрывает воздух, как воздушная плёнка; отскакивает от каменных стен и впивается Тодду в уши, в кожу, в сознание. Непрожитые века скользят под его вéками – вереница битв, крови и любви – и он вспоминает о том, чего с ним никогда не случалось.
Священный огонь. Пламя бессмертия, река смерти. Тетива лука по направлению ветра, стук копыт, лёгкие ноги. Кружево одежд, притворство, золото волос. Ореховые глаза, оливковая кожа. Родной запах и смятые простыни. Литры крови и мили войны.
Немыслимая сила, непомерная гордыня, невозможное горе.
Он вспоминает, как это было – было бы – будет – больно, потерять кого-то, такого важного и желанного сердцу. Имена путаются и переплетаются в его голове, как нити мойр-прядильщиц.
– О, для чего, голова дорогая, сюда ты явился? И для чего так подробно мне все говоришь по порядку?
Тодд слышит голос – могучий, как гром и величественный, как океан – и понимает, что он исходит из его собственного рта.
– Точно исполню я все и со всем соглашусь, что прикажешь.
Это не его голос, и не его слова, он их даже не знает – они чьи-то, но они касаются Тодда изнутри и пытаются впиться в гортань, притворяясь его собственными.
– Но подойди же поближе! Обнимемся крепко друг с другом, чтобы хотя не надолго упиться нам горестным плачем!
Он почти против воли тянется к Нилу, чтобы притянуть, обнять, коснуться щеки, но Нил выскальзывает прямо у него из-под рук. Растворяется в последний момент – тень перед рассветом – солнце после заката. Тодд пошатывается на месте и издаёт прерывистый вдох, словно очнулся от гипноза.
С замиранием сердца он переводит взгляд на Нила, ожидая увидеть отвращение, злость, ужас, но Нил – мягкость по уголкам губ – лишь тоскливо улыбается.
– Это всё, – произносит он голосом, выносящим приговоры. – Они даже не могут обняться, потому что Патрокл мёртв. Читай дальше, видишь?
И Тодд читает, осипшим голосом:
– Боги, так значит, какая-то есть и душа человека, в домах Аида, и призрак; но жизненной силы в них нету. Целую ночь напролет душа злополучного друга передо мною стояла, рыдая и горько печалясь, все говорила подробно, с ним схожая видом чудесно...
Он молчит какое-то время. Нил молчит тоже. Фонарик мигает три раза, а затем угасает, оставляя их в полной темноте. Снаружи опять просыпается дождь.
И вдруг Тодду очень, очень, очень нужно знать, что Нил здесь, настоящий, живой и осязаемый, и ему нужно дотронуться до него, прикоснуться, просто чтобы убедиться, что...
– Тодд? – спрашивает Нил негромко; его голос деликатный и немного шершавый. Тодд чувствует влагу на своих щеках – она пахнет далёким, солёным Эгейским морем.
Он бросается в темноту прежде, чем успевает подумать, и темнота встречает его теплом чужого тела. Нил, кажется, совсем не знает, куда деть руки, и в итоге оставляет их у Тодда на пояснице.
– Тодд, что, что... – шепчет Нил на грани тревоги. Его ладони сжимаются в успокаивающем жесте, хотя точно не скажешь, кого именно он пытается успокоить. – Ты в порядке? Тодд?
Под горлом путается вязь из невысказанного, но расчувствованного – она течёт по стенкам желудка и сворачивается в крови. Тодд не отвечает, прижимается крепче, ближе, сильнее. Он мог бы впечатать, впаять себя в Нила, разделить с ним тело и разум, только чтобы всегда знать, что он в порядке.
И только тогда, может быть, Тодд тоже будет в порядке.
Они стоят так минуту, пять или десять – удары сердца вместо секунд – дождь успевает затихнуть, а дыхание выровняться. Кровь возвращается в тело, и румянец расползается у Тодда по щекам, как корни черёмухи под землёй. Здесь так темно, что он мог бы поцеловать Нила прямо сейчас, а потом притвориться, что ничего этого не было.
Он этого не сделает. Потому что Нил не заслуживает страха, и боли, и тайн. Он заслуживает того, чтобы его целовали при свете солнца – персиковый закат и лиловый рассвет – в лучах славы и света, а не в тени и обманом.
Даже если бы Нил захотел, Тодд не смог бы дать это ему. Всё, что Тодд может дать Нилу – это нескладные, неряшливые стихи, которые стыдно читать даже шёпотом.
Руки слабеют, верёвками падают вдоль тела, и Тодд отшатывается назад. Нил тянется за ним, невесомо касаясь локтей. В темноте плохо видно, но на секунду Тодду мерещится блеск чужих глаз – миг перед касанием губ – совсем близко.
– Т-так что... – выдавливает Тодд и отстраняется прежде, чем что-то успевает пойти не так. – Ты... вошёл в роль? Прочувствовал момент?
Проходит секунда, затем ещё две, и на четвёртой Нил разражается хохотом.
Тодд выдыхает. Слабая, глупая улыбка неуверенно касается краешка его рта.
– Есть ещё несколько сцен, – просит Нил, отсмеявшись.
На обратной дороге он ведёт Тодда за руку. Они идут молча, но это нежное молчание – оно растекается патокой между и вовнутрь. Луна блекнет, и на горизонте мягко мажет предрассветными сумерками.
***
Затем Нил умирает.
То есть, Нил умирает в роли Патрокла, в чужих доспехах, на сцене, и все прожекторы – прицелы – подсвечивают его бледное лицо. Тодд, зажатый в зрительском зале, задерживает дыхание.
Конец ноября проносится в одно моргание. Снег покрывает землю, а воздух становится свежим и вакуумным. Шаги скрипят, оставляя после себя сверкающие следы. Уэлтон погружается в зимнюю тишину, чистую и безмятежную.
Спектакль проводят в сочельник, прямо перед зимними каникулами. В зале гораздо больше людей, чем Тодд ожидал увидеть, и он чуть не падает на мистера Китинга, пока они проходят к своим местам через кучу ботинок.
Нил не спал всю ночь – бездумно повторял текст, как будто не заучил его насмерть еще две недели назад. И, хотя он этого не знает, но Тодд не спал тоже.
Когда свет в помещении гаснет, Тодд в полной мере ощущает, как сильно дрожат его колени. По правую руку сидит Мистер Китинг, по левую – Кэмерон, спереди и сзади – ещё десятки незнакомых людей. Нил – где-то за кулисами, готовится к выходу, наверняка переполненный радостью и агонией ожидания.
Занавес поднимается, музыканты начинают играть гимн, воспевающий гнев Ахилла: трубы издают глубокий, пугающий гул, флейты льются прозрачной трелью. Сцены сменяют друг друга в стремительном темпе – Парис крадёт Елену, Одиссей встречается с переодетым Ахиллом на Скиросе, Гектор прощается с Андромахой, Агамемнон силой забирает Брисеиду, Патрокл умоляет Ахилла отпустить его в бой.
Губы Тодда двигаются в унисон с губами Нила – беззвучно ловят и повторяют за ним каждый звук, каждое слово, каждую строчку. Сам того не замечая, Тодд повторяет реплики и за актёром Ахилла – высоким, златоволосым, – который, конечно, справляется с ролью гораздо лучше него.
А затем Нил умирает, и все в зале аплодируют этому. Все, кроме Тодда. Его глаза прикованы к лежащему телу, так точно копирующему мёртвое – по-настоящему мёртвое тело.
Это происходит снова. Ноги и руки – в мягком кресле, в тепле и безопасности, но разум связан и подвешен – бамбук прорастает сквозь кожу, пробивает печень и выворачивает желудок наизнанку; Тодд борется с тошнотой, поднося пальцы к губам. Это пытка, а дыра внутри – размером с кратер – не затягивается, но ей и не нужно: она постепенно заполняется рифмой. Слова выползают из пелены тумана, обретают очертания и форму; они бегут под кожей – переливание крови – по венам, делают остановку у сердца, карабкаются по горлу ко рту и вылетают со вздохом.
Тодд проговаривает их про себя, крутит в голове, как мантру. Цимбальная обезьяна стучит по медным тарелкам. В ушах отдаёт морем и кровью. Перед глазами разливаются жизнь и –
Солнце, Луна, тонкие линии Звёзд –
Андромеда – Пегас – Орион
Тянут к тебе блестящие руки – пчёлы на мёд – и хотят вернуть в небо –
Стройный ряд мерцающих грёз.
Неужели ты им принадлежишь? Неужели их воля так боготворна?
Да, пожалуй, ты – часть небосвода, и ты весь горишь
Сиянием тысячи лет – огнём – и крылатой свободой.
Но ты здесь, а не там – так бывает?
Чтобы Звезда упала с Небес
И, не зная тревог и заботы
Ворвалась к людям – ко мне – вдохнув мгновение – жизнь.
Я вечно немой, несуразный, смешной,
Но ты находишь мой голос
Снова и снова –
Звук из холодной воды –
Тебе вытащить проще простого.
Ты смеёшься – и реки журчат, подражая;
Слово звенит в оттенок весны.
Ты носишь закат на плечах, не сгибаясь
А я – только тени от старой луны.
Так что ты забыл тут?
Земля – моё сердце –
не место для Звёзд.
Здесь сыро и тускло, здесь тихо,
здесь вот-вот хлынет дождь.
А ты делаешь шаг – и ещё, и ещё;
Мне страшно надеяться, страшно мечтать.
Но я открываю глаза, хоть я истощён,
Ты веришь, что я могу научиться кричать.
Улыбка – бéрега нежная кромка,
И я плыву к ней дрожащей волной.
В груди затихают зажившие войны,
Дождь кончился; слышишь? – соловей за стеной.
И пусть Апполон приготовил стрелу,
Чтобы пустить её к небу,
Тебя ему не достать,
Я собой заслоню –
закричу, взмолю звёзды о чуде.
Не ради славы, – ради того,
чтобы ты был, и я был,
и мы будем.
Тодд делает резкий, судорожный вдох ртом, и всё в мире встаёт на свои места.
Краем глаза он чувствует на себе взгляд мистера Китинга. Пьеса ещё не закончена, и на сцене что-то происходит: кажется, это Ахилл оплакивает смерть Патрокла, Тодд не уверен. Он оживает снова, только когда лампы на потолке мигают, и сцену окутывает мифическое зелёное свечение. Нил возвращается, окружённый актёрами, что исполняют изящно-зловещий танец душ – полупрозрачные ткани мешают рассмотреть выбеленное краской лицо, но это, возможно, к лучшему.
Патрокл плавно шагает к Ахиллу. Тодд борется с инстинктами медузы – зажмуриться и закрыть уши ладонями –не видеть, не слышать, не думать.
– Спишь ты спокойно! – раздаётся знакомый-незнакомый голос, вынуждая всех в зале погрузиться в молчание. – Забыл обо мне, Ахиллес, ты и думать! Не был к живому ты так равнодушен, как к мёртвому нынче?
Тодд сглатывает. Нил смотрит на него.
Они находятся далеко друг от друга, но Тодд может поклясться, что Нил смотрит на него.
Мгновение рассеивается, и Нил оборачивается Патроклом. Патрокл смотрит на Ахилла, Ахилл – на Патрокла.
Тодд смотрит на Нила, только на него. Он не в силах отвести взгляд до самого конца сцены, и ему кажется, что ещё немного, и он забудет, что такое моргать.
Он не успевает заметить, когда пьеса подходит к концу, но Троя падает – проклятая и обречённая. Актёры медленно собираются на сцене, выстраиваются в ряд, кланяются под бурные аплодисменты. Тодд поднимается, хлопает тоже – всё ещё очарованный, всё еще завороженный.
Нил взглядом находит его среди остальных зрителей – лабиринт лиц, нить Ариадны – и улыбается. Это не обычная, выверенная улыбка, которую он дарит всем подряд – эту улыбку хочется сберечь, спрятать, сохранить; она только от Нила, только для Тодда.
Нил улыбается ему – и вот тогда Троя наконец-то падает.
Тодд переходит Рубикон и улыбается ему в ответ, не замечая ничего вокруг себя. Щекотливое тепло – предвкушение – разгоняется по его телу от пульсирующих щёк до кончиков пальцев.
Он уже знает, что будет дальше: после закрытия занавеса он не пойдёт к выходу вместе с остальными – он побежит в другую сторону, к Нилу, оттащит его глубоко за кулисы и сбивчивым шёпотом прочтёт своё стихотворение. И если после этого Нил не отвернётся, не разозлится, не убежит, то Тодд сделает шаг вперёд и поцелует его, смазав остатки грима – судьбу Патрокла – с его лица. Свет от прожекторов будет падать прямо между ними, Нил будет задыхаться, и их губы будут двигаться друг к другу, снова и снова, потому что carpe diem, потому что Ἡ ἀγάπη ἐστὶν ὁ πόθος πρὸς τὸ ἀθάνατον.¹
Занавес наконец приходит в движение, объявляя об окончании спектакля. Зал вновь гремит, наполняется прощальными овациями, а лёгкие Тодда – надеждой будущего, которое наступит прямо
сейчас.