Archive of Our Own

Когда делаешь то, что запланировала, и у тебя все получается хорошо, то иногда бывает, что это, получившееся, оказывается более сложным, чем ты ожидала поначалу – и со всякими последствиями.
Я недавно заработала пятерку за домашнее задание по ИЗО, а еще выиграла спор с Оксанкой – это моя лучшая подруга, они живут прямо под нами – но и то, и другое оказалось как раз вот таким сложным. Не в том смысле, что это было трудно сделать, а... Сейчас расскажу по порядку.

К третьей четверти мы уже привыкли, что теперь у нас по каждому предмету – отдельный учитель, а не как было с первого по третий класс, и что на каждый урок надо ходить в свой кабинет, которые на разных этажах. Мне больше всех нравится кабинет ИЗО: там столько всяких вещей, которые рисуют с натуры – вазы, кувшины, птичьи чучела и белые гипсовые головы – а для старших классов еще пособия по черчению: пирамиды, призмы и прочие многогранники. Генгена – это ни в коем случае не потому, что она похожа на Гингему из «Волшебника Изумрудного города», а потому что Евгения Геннадьевна – очень добрая, молодая, и дает интересные задания, что прямо на уроке, что на дом; плохо только, что ИЗО всего раз в неделю.
В этот раз она задала, чтобы мы нарисовали к следующему уроку что-нибудь зимнее, но связанное с летом, и привела примеры, чтобы было понятно: елочные игрушки в форме фруктов и овощей – потому что новогоднюю елку ставят зимой, а овощи и фрукты созревают в июле-августе; или если кому-то подарили на Новый год что-нибудь для летних каникул – одежду или там плавательный круг. И что мы можем написать на обороте рисунка объяснение: как именно то, что на нем изображено, относится к лету.
- Поработайте фантазией! – напутствовала нас Генгена. - Посмотрите внимательно вокруг себя – и дома, и на улице. Найдите то, что сейчас, в конце января, напоминает вам о лете.
ИЗО было последним уроком, и когда мы с Оксанкой шли из школы домой, то вместе работали фантазией. Можно сказать, что мы проводили мозговой штурм. Хотя спешить некуда, на задание целая неделя.
Стеклянные фрукты и овощи у нас на елках, конечно, висели, они, по-моему, у всех есть: на Оксанкиной – яблоко, сладкий перец и баклажан, а на моей – виноград и лимон из нового набора и кукуруза из старого, который купили еще при бабушке. Но какой интерес рисовать то, что Генгена уже назвала? Это для тех, у кого никаких собственных идей.
Сначала Оксанка сказала, что можно нарисовать наш пруд – сейчас на нем катаются на коньках и на санках, летом – купаются, а рыбу ловят вообще круглый год, хотя попадается очень мало. Но насчет пруда наверняка сообразят и другие, не только мы – туда же все ходят гулять, он неподалеку от школы, а некоторые и живут рядом с ним.
- Можно клумбу, которая сейчас вся под снегом, - предложила я, но сразу подумала, что это тоже слишком просто и придет в голову не мне одной.
И тут Оксанка остановилась на полушаге – как всегда, когда у нее появляется ценная мысль.
- Слушай, я нарисую пальму из «Джентльменов удачи», как она там стоит в магазинной витрине, а вокруг на улице – сугробы! Помнишь, когда Косой завопил: «Вон мужик в пиджаке! А вон дерево!»
Я знала, почему для Оксанки пальма – не только южное или тропическое дерево, а еще и летнее: у них дома висит очень красивая старинная фотография под стеклом, в позолоченной, уже потемневшей от той же старинности деревянной рамке, где ее дедушка и бабушка с маленьким Оксанкиным папой и еще какими-то родственниками, одетые по тогдашней моде, гуляют в Сочи на набережной с пальмами, и внизу белыми буквами выведено: «Июнь 1960». Идея и правда была шикарная, так что я стала усиленно думать, нет ли еще какого-нибудь фильма, где что-то подходящее, чтобы использовать для задания Генгены.
Но я же не Оксанка. У нее такие мозги, что она здорово умеет изобретать всякое и соединять одно с другим. А мне больше нравится подмечать разные красивые и интересные вещи в окружающем мире или среде – как правильно это назвать? В том, что вокруг нас. Поэтому мы с ней хорошо сочетаемся, или, как сказала ее мама, друг друга взаимодополняем.
С «Джентльменов удачи» все и началось. Мы смотрели его недавно, после Нового года – он из тех фильмов, которые в это время показывают по телевизору. И стали вспоминать всякие моменты из него, а потом Оксанка, с этим своим умением соединять, опять притормозила и сказала так, как будто ее осенила какая-то новая творческая идея или она догадалась о чем-то неожиданном:
- Лидк, а когда Леонова привозят в колонию, чтобы он притворялся Доцентом, оставляют в камере и туда приходят заключенные – помнишь, там был такой жуткий громила, которого Вицин назвал Николой Питерским? Его Леонов так запугал – просто умора. У него шрам на лице совсем как у дяди Валеры, ты заметила?
Дядя Валера – это наш сосед по этажу, мы живем в трехкомнатной, а он – в двух, которая через площадку, напротив нас. Он водитель, не автобуса или троллейбуса, а какой-то машины, я не знаю, легковой или грузовика. Она стоит где-то в гараже, он каждый день рано утром туда уезжает на метро, а возвращается вечером в разное время, иногда даже позже, чем я ложусь спать. У него действительно шрам через всю правую щеку, с палец шириной, который начинается почти под глазом и кончается у самого подбородка; но больше никакого сходства с бандитами из тюрьмы – он обычный человек, даже, пожалуй, хороший. Я на той сцене в фильме о нем и не вспомнила – но я ведь не Оксанка.
- Заметила, ну и что?
- Ты не знаешь, откуда у него шрам?
- Как я могу знать?
- Ну, он же ваш сосед.
Это Оксанка судит по своему собственному опыту, точнее, по бабушкиному – ее бабушка дружит с обеими соседками, они постоянно забегают друг к другу поболтать. Как к Оксанке не придешь, всегда кто-то из них торчит на кухне. Я им даже завидую – везет же, когда есть с кем общаться по душам прямо на своем этаже. У меня-то не так: во второй двухкомнатной живет диспетчер тетя Нэля с сыном Олегом – они люди хорошие, но Олег уже учится в техникуме, а у тети Нэли часто бывают ночные смены, и днем она спит. С ними не пообщаешься, а с дядей Валерой и подавно.
- Я с ним ни о чем не разговариваю, только здороваюсь. И в гости ни он к нам не заходит, ни мы к нему.
Кроме дедушкиного юбилея, а еще до того – когда мы делали перестановку и папа его позвал, чтобы вместе передвинуть гардероб: для этого дела, как сказал тогда папа, были нужны две полновесные мужские силы, а дедушке вредно поднимать и даже двигать любые тяжести.
- Получается, ты про него почти ничего не знаешь. А вдруг он тоже был как те бандиты в фильме? Отсидел когда-то в тюрьме, исправился и вышел. То, что он сейчас нормальный, ведь не значит, что он всегда был такой. Люди, бывает, ошибаются по молодости или спьяну, а потом перевоспитываются.
- Он не пьет. – Когда у дедушки был юбилей два года назад, мы пригласили всех соседей, и дядю Валеру, разумеется, тоже; так он не пил ничего, кроме чая и детской газировки, даже от шампанского отказался – сказал, что ему нельзя. Какие-то из гостей пытались его уговаривать, что от одной рюмки вреда не будет, но дедушка их мигом заткнул – он умеет, если надо, хотя обычно совсем не строгий.
- Сейчас – да, а раньше мог пить. Мы же не знаем, какой он был до того, как мы родились.
Десять с половиной, почти одиннадцать лет – это вся наша жизнь, а для взрослых только ее кусок – треть или четверть, а то и меньше. Так странно об этом думать – сколько всего было до меня.
- Еще есть такая вещь – снятие судимости, - не унималась Оксанка. – Это когда человек в тюрьме раскаялся, вел себя до того образцово и ударно работал, что когда освободился, то у него в документах не написано, что его судили. Чистый паспорт, понимаешь? Вроде бы обыкновенный человек, приличный, а на самом деле бывший зэк.
Оксанка в этих вопросах разбирается: у нее бабушка обожает смотреть детективы и всякие передачи про милицию и суды, особенно «Следствие ведут знатоки» и «Человек и закон», а потом обсуждает их со всеми членами семьи, кто согласен ее слушать.
- У тех, кто из криминальной среды, часто бывают порезы на лице – они там друг с другом дерутся на ножах, - продолжала Оксанка уверенным тоном. – А еще я один раз видела в гастрономе, как дядя Валера стоял в очереди, а какая-то бабка, отходившая в другой отдел, показала на него издалека и сказала: «Я за вон той уголовной рожей».
- Ну и что? – возразила я упрямо, потому что мне стало обидно за дядю Валеру. – Некоторые бабки такие злющие на весь мир, что обзывают людей какими угодно словами на пустом месте, без всякого повода.
- Но у него же на лице больше ничего такого уголовного, кроме шрама. Значит, и взрослые считают, что он похож. А у них все-таки много жизненного опыта.
- Можно его самого спросить…
Я это протянула без особой охоты – так, в виде предположения, а не всерьез предлагала или даже лично собралась лезть с таким невежливым вопросом к дяде Валере; делать это, само собой, пришлось бы мне, мы ведь к нему самые близкие соседи. Но Оксанка – она азартная, и, конечно, сразу же крикнула:
- Спорим, не спросишь?
И как еще я могла ей ответить, кроме:
- Спорим, что спрошу!
Раз поспорили – деваться некуда. И мы без передышки приступили к новому мозговому штурму: стали думать, как это устроить.
Сделать все надо так, чтобы нам никто не помешал, но чтобы Оксанка все видела и слышала: и как я буду спрашивать дядю Валеру, и что он ответит. Для этого мы должны застать его тогда, когда рядом не будет никого из посторонних. С утра не получится: он уезжает на работу еще до того, как мы просыпаемся в школу. Значит, будем подлавливать его вечером, часов с семи – раньше нет смысла.
- А если встретить его во дворе не удастся, тогда позвоним к нему в квартиру, как будто вам срочно нужна соль.
- За солью мама пошла бы сама, а не отправила меня.
Это было не отговоркой, а правдой: мама не любит, когда я делаю что-то, что может побеспокоить соседей. Хотя у нас в доме все отзывчивые и чаще всего готовы одолжить то, чего не хватает – соль, сахар, луковицу, таблетку от головы или температуры… Если честно, мне не очень-то хотелось приставать к дяде Валере с этим самым вопросом на тему «Джентльменов удачи». Но я не пыталась увильнуть от нашего спора – это было бы нечестно – а искала самый лучший способ.
Но у Оксанки идей всегда больше, чем у меня, и рождаются они за секунду – я так не умею и, наверное, никогда не научусь:
- Тогда скажешь ему, что тебе нужен клей для завтрашней поделки в школу, а у вас его нет. Клей обычно высыхает или кончается неожиданно. Или попросишь скотч, или изоленту. Что-нибудь из этого у него точно найдется. Мужчины всегда хранят всякие инструменты и материалы для ремонта. Тем более он водитель, они вечно возятся со своими машинами.
- Машину клеем и изолентой не ремонтируют, - возразила я из принципа, уже понимая, что предложение Оксанки просто гениальное – если не удастся поймать дядю Валеру на улице.

Мы пообедали, сделали уроки – на всякий случай все, чтобы ничего не откладывать на поздний вечер, а то ведь неизвестно, сколько потребуется времени на наше главное сегодняшнее дело – и отправились гулять, а заодно караулить дядю Валеру.
Мы живем в замечательном месте – на Пятой Кожуховской улице, поблизости от Автозаводской, рядом с нами окружная железная дорога. Метро, Дворец культуры и стадион – за ней, зато на нашей стороне – огромный прекрасный пруд и кинотеатр, он называется «Свобода» и единственный на весь район; в него надо ходить, срезая часть пути напрямик дворами, а не тащиться по улице Трофимова, так короче и интереснее. ЗИЛ разделен железной дорогой напополам, и от него гораздо меньше грязи, чем было при СССР, потому что у них в последние годы резкий спад производства из-за рыночной экономики. Рыночная экономика – это когда на рынках и в магазинах все продается, но зарплату задерживают и цены меняются каждый день. Но дедушка говорит, что это временные трудности, и не такое переживали.
Наших домов четыре, и во всех по два подъезда, но тот дом, где живем мы с Оксанкой – самый высокий, четырехэтажный. Они старые, построенные после войны для зиловцев, говорят, что пленными немцами.
Если описывать как в геометрии, то наш двор – это прямоугольный треугольник с деревьями, кустами и детской площадкой; наши дома стоят вдоль его катетов, а по гипотенузе – дом поновее, пятиэтажный с полуподвалом, в нем даже есть лифт (про треугольник и его части мне объяснил папа, геометрия у нас будет только в шестом классе). Этот дом выходит на Второй Кожуховский проезд, а за деревьями, растущими вдоль проезда, уже сразу железная дорога и пешеходный переход через нее на ту сторону – такой высокий длинный мост с лестницами по обоим концам, с него далеко видно вокруг. Взрослые, кто ездит на работу на метро и кому на ЗИЛ через главную проходную, ходят по нему дважды в день, туда и обратно, а вот мы – нет, только если специально или в кружки во Дворце культуры: школа на нашей стороне, по пути к пруду, на Лобанова. До революции эта железная дорога была для Москвы круглой границей, как теперешняя автомобильная окружная, но Москва росла во всех направлениях, а дорога оставалась на месте и постепенно очутилась где-то посередке между центром и окраинами. По ней ездят только товарные поезда со всякими грузами, но около нас нет даже такой станции – она дальше, на территории ЗИЛа. Железную дорогу видно из нашего двора, в промежутках между домами, а когда идет поезд, его слышно, но не громко. Старушки на скамейках ворчат, что от нас, когда мы носимся по двору и вопим как резаные, шум в сто раз хуже, чем от железной дороги.
Юлия Борисовна с первого этажа, которая в молодости была художницей, а сейчас ведет кружок изобразительного искусства во Дворце культуры, как-то сказала, что наши дома пастельного оттенка. Но я видела у нее пастель – это такие мелки, не чтобы детям рисовать на асфальте, а для художников – и они все разных цветов, бывают и очень яркие, как фломастеры. А вот если смешать поровну два мороженых – крем-брюле и фруктовое – тогда получится как раз такой цвет, как у наших домов.
У одних двухкомнатных квартир – тех, что с эркером – все окна выходят на заднюю сторону дома, где нет подъездов, а у других – на обе, как у трехкомнатных: назад – у маленькой комнаты, а у большой и кухни – во двор; дяди Валерина как раз такая. Когда он вернется домой, у него загорится хотя бы одно окно, и мы сразу увидим.
Мы решили, что будем его сторожить, пока не замерзнем или не станет чересчур поздно для гуляния: в восемь вечера, максимум в полдевятого, нас обязательно зазовут домой. А если сегодня не выйдет, попробуем завтра.
Мы с Оксанкой бродили по двору, как какой-нибудь патруль, то вместе, то расходясь в разных направлениях – не только потому, что стоять на одном месте холодно, да и скучно, но и чтобы не пропустить дядю Валеру: если он после работы зайдет в гастроном, булочную или еще куда, то появится не со стороны перехода, а с какой-нибудь другой – это зависит от магазина, у нас их много вокруг. Было уже совсем темно, но от окон наших домов и уличных фонарей хватало освещения.
Вот так мы гуляли и ждали, а я тем временем размышляла, что мне известно о дяде Валере, кроме того, что он водитель и еще не пожилой – пожилыми я считаю тех, кому пятьдесят и больше.
Полностью его зовут Валерий Иванович Лядов. Живет один, и никакие гости – друзья или родственники – к нему не приходят. Он не только не пьет, но и не курит, и матом не ругается, даже если рядом нет детей и женщин. Разговаривает с соседями мало, но вежливо; всегда спокойный, ни на кого не кричит. Если нужна какая-нибудь помощь – к примеру, поднять по лестнице коляску или еще что-то тяжелое – обязательно помогает, даже когда это в чужом подъезде. Он вообще очень сильный, крепкий и подтянутый, без лишнего веса, высокий – выше папы – с широкими плечами и плоским животом. А еще ходит быстро и как-то так… ловко, что ли? Или уверенно? Он никогда не спотыкается, ничего не задевает и не роняет, не размахивает руками, не суетится – ну, это насколько я своими глазами видела. Кажется, это то, что на физре называют хорошей координацией. А Колька Баканов из нашего класса – они живут в соседнем доме – рассказывал на перемене, как выносил мусор и встретился с дядей Валерой на помойке: когда стал поднимать ведро к ящику, у ведра оторвалась ручка с одного бока, и он уже приготовился, что сейчас весь мусор вывалится ему на голову, но дядя Валера – прямо как ниндзя, по выражению Кольки – ведро подхватил, да так, что ни одной картофельной очистки с самого верха не успело просыпаться. Колька даже попробовал нам показать, как дядя Валера ловил его ведро – но в результате шлепнулся на пол и, когда все засмеялись, покраснел и принялся оправдываться, что «я не могу так перекрутиться, как он, и с такой скоростью».
Пока я перебирала все, что о нем знаю, то вдруг поняла, что я ни разу не замечала сама и не слышала от других, чтобы дядя Валера сделал или сказал что-нибудь плохое, неважно кому. Это не слишком похоже на человека, который когда-то был преступником.
И татуировок у него нет, какие встречаются у бандитов – во всяком случае, на пальцах и руках до самых плеч: я его видела в майке. Волосы у него темные, и седины в них мало, а глаза серые, и он никогда не бывает небритым или непричесанным. Он вообще выглядит аккуратно.
А ведь раз он водитель, то шрам может быть из-за того, что он попал в аварию на своей машине – там можно пораниться как угодно, разбившимся стеклом или еще чем-нибудь... И почему я с самого начала не сообразила, а? Но теперь уже поздно излагать свою догадку Оксанке, а то она заподозрит, что я струсила.
Нас учат не вмешиваться в дела старших, а это означает и не обращаться к ним с глупыми вопросами. Взять и спросить: «Откуда у вас шрам?» – это грубо и некультурно, почти то же самое, что показывать пальцем на человека, с которым что-то не так. Но ради спора, наверное, все-таки можно – я же не для развлечения или из любопытства, а по уважительной причине. И надо бы придумать такой вопрос, чтобы не упоминать в нем шрам открытым текстом, но было понятно, что я спрашиваю про него.
А что, если дядя Валера не захочет отвечать? Промолчит или скажет: «Это не твое дело», и все тут. Но мы ведь поспорили, что я его спрошу, а не что он мне ответит…
От всей этой задумчивости я его и упустила – заметила, что он зашел во двор, только когда Оксанка ткнула меня в бок и торопливо прошептала:
- Смотри, вон он идет! Давай!
И умчалась за дерево, которое мы заранее для этого выбрали – огромный клен как раз напротив двери в наш подъезд, он верхушкой достает до самой крыши. Он достаточно толстый, чтобы Оксанка могла за ним спрятаться, и близко от подъезда, чтобы все слышать, когда мы с дядей Валерой будем разговаривать. Перед кленом еще с начала зимы навалена снежная куча, которая увеличивается после каждой уборки снега, так что Оксанку совсем не было видно с тротуара.
Тротуар утром почистили, но за день нападало свежего снегу, и осталась только узенькая тропинка на одного человека, протоптанная жильцами. Я встала на ней перед дядей Валерой, заступив ему дорогу, и начала, как положено воспитанному ребенку:
- Добрый вечер!
- Привет, - отозвался он и стал ждать, чтобы я отошла в сторону с тропинки и пропустила его к подъезду.
Я подошла к нему поближе, вдохнула поглубже для смелости и спросила вежливо, но громко, так, чтобы Оксанка за деревом наверняка услышала:
- Дядь Валера, а вы правда бывший уголовник?
Если он заругается, то я извинюсь и удеру. Родителям он жаловаться на меня не будет, потому что никогда ни на кого не жалуется, это всем известно. Но дядя Валера ответил спокойно и без всякой сердитости, как будто нисколько не удивился моему вопросу:
- Неправда. Я бывший военный.
Ну вот, я уже выиграла! Ура! И теперь знаю, кто он на самом деле и почему у него шрам – не от какой-то там бандитской драки в тюрьме, а при исполнении служебного долга. Но захотелось узнать еще что-нибудь – военные ведь бывают разные. Дедушка мне объяснял и показывал, как определять звания и род войск по звездочкам и полоскам на погонах и по таким маленьким золотым значкам-эмблемам на углах воротника, но я мало что запомнила. Зато твердо усвоила, что нашивка за тяжелое ранение – желтая, а за легкое – красная, хотя, по-моему, правильнее было бы наоборот: ведь красный цвет ярче и серьезнее желтого.
И стала спрашивать дальше:
- А форму вы никогда не носите?
Дядя Валера пожал плечами.
- Не ношу, потому что давно в отставке.
- Дедушка надевает свою на Девятое мая, и награды тоже...
Он после войны окончил училище и дослужился до старшего лейтенанта в войсках связи, а из армии его уволили по хрущевскому сокращению. Когда мы отмечаем День Победы, на нем всегда парадная форма со всеми медалями.
- Так твой дедушка – ветеран войны, а я еще относительно молодой.
Здесь что-то не сходилось. В американских фильмах, которых сейчас много показывают, ветеранами называют всех, кто воевал, хоть в каком возрасте, и молодых тоже. Почему у нас – по-другому?
Раз дядя Валера еще молодой, гораздо моложе дедушки, то родился уже после войны, как папа и мама. А где военные могли быть после нее, но еще при СССР, а не в современности? Там, про что чуть ли не каждый день говорят в новостях и других передачах – не только про то, что сейчас, в Чечне, но и про недавнее.
- Вы служили в горячей точке?
- В холодной.
Я подумала о горах, на вершинах у которых круглый год лежат вечные снега. А еще по радио передавали песню «Прощайте, горы, мы уходим»... ¹
- В Афганистане?
- В разных местах. И давай так: больше ты меня об этом спрашивать не будешь. Договорились?
- Умгу.
Мама и даже папа (но не дедушка) сделали бы мне замечание: «Не угумкай, отвечай как полагается, словами!» А дядя Валера сказал: «Ну вот и ладно», бегло оглядел двор и пошагал к нашему подъезду.
Оксанка дождалась, пока за ним захлопнется дверь, выскочила из-за клена и подошла ко мне. Она смотрела на меня с уважением. А мне было как-то… нет, я радовалась, что выиграла спор, и что узнала, кто такой дядя Валера – то есть кем он был раньше, до того, как стал водителем; а он на мои вопросы не разозлился и даже не обиделся… но все равно…
- Вот видишь, никакой он не уголовник, - сказала я Оксанке.
- Ага, я все слышала. Только не разобрала в конце про Афганистан – он что, был там в ограниченном контингенте?
- Он не сказал. Но велел больше его не спрашивать.
Оксанка постояла, пиная носком сапога примерзшую к земле сосульку, и проговорила угрюмо:
- У тети Ларисы, маминой подруги, сын там отслужил два года. Она как-то раз, когда приезжала к нам, жаловалась маме, что ему это всю жизнь вконец переломало, хотя он вернулся целый.
- Дядя Валера живет нормально, без всякой переломанности! – возразила я, хотя не очень поняла, что имела в виду подруга Оксанкиной мамы. Но он же правда нормальный, а не какой-нибудь немытый оборванный псих вроде тех, которые попрошайничают в метро.
- Это да… но по взрослым не всегда разберешь, что у них в голове. И ведь не узнать никак. С ними всё так сложно. – Оксанка вздохнула, и я подумала, что она права. – Как ты думаешь, мы тоже такими станем, когда вырастем?
- Не знаю. По-моему, это не обязательно. Зачем нам меняться? Мы ведь и так уже почти все понимаем. Надо только еще наузнавать побольше всего – не того, что проходят в школе, а вообще.

* * *

Делиться тем, что я узнала о дяде Валере, мне ни с кем дома не хотелось, разве что с дедушкой. Папа со своей инженерной работы на конструкторско-экспериментальном производстве возвращается поздно и, как он сам говорит, без задних ног, а мама из стройтреста – хоть пораньше и с ними, но у нее много дел по хозяйству, даже несмотря на то, что я ей помогаю во всем, что она попросит; например, хлеб и вынос мусора целиком на мне. А дедушка уже на пенсии, но продолжает подрабатывать в техбюро на полставки. Он, правда, старый, но устает меньше, чем родители, оттого что у него хватает свободного времени. И с ним можно обсуждать такие вещи, с которыми к маме и тем более к папе приставать не будешь.
После ужина я зашла к дедушке в комнату – он читал «Огонек», но при виде меня закрыл его, положив указательный палец между страниц: это означает приглашение к разговору. Дедушка всегда умеет определять по моему лицу, что мне хочется что-то спросить или обсудить. Но если у него нет настроения, то продолжает читать как ни в чем не бывало, и тогда я ухожу. Сейчас он был готов меня выслушать, и я сразу вывалила на него свою главную сегодняшнюю новость:
- Дедушка, а ты знаешь, что дядя Валера – бывший военный?
- Знаю, конечно.
А мне так хотелось его поразить, но не удалось. Жалко…
- Ты его спрашивал, или он тебе сам сказал?
- А что тут спрашивать, это и так очевидно.
- По чему видно?
- Как бы тебе объяснить... Это такое, что внутри человека, но снаружи тоже проявляется, и во многом, если знаешь, что к чему – во всяких таких детальках, которые даже не сообразишь, как описать, чтобы было понятно. Взять хотя бы осанку, походку, в целом то, как он держится... И это не только военная выправка. Я же сам воевал, хоть и полвека назад. А солдат солдата всегда заметит и сможет узнать.
- Даже если войны разные?
- Все они одинаковые, по большому счету.
Про холодную точку дядя Валера ведь пошутил, сказал наоборот, чем на самом деле; а наоборот для холодного – горячее или жаркое. Самые жаркие места – это Африка. Еще в Австралии такой климат, но она мирная. В новостях про нее никогда не сообщают ничего такого – о каких-нибудь конфликтах или незаконных бандформированиях, а вот про разные африканские страны постоянно что-то...
- Мы воевали в Африке?
- Англичане там воевали, во Вторую мировую, против Роммеля – был такой немецкий генерал.
- А если не тогда, а потом? В наше время?
- Это много где было: в Анголе, Мозамбике, Египте, Эфиопии... всюду поддерживали разные дружественные нам режимы, в Анголе дольше всего. Мы это дело очень любили – помогать государствам социалистической ориентации.
Кроме Египта с его пирамидами, мумиями фараонов и папирусом, я про все эти страны, которые перечислил дедушка, знала только названия в атласе по географии, с тех страниц, где политическая карта мира. Я потом, уже в своей комнате, взяла атлас, открыла на той карте и отыскала их: они оказались кто где – Эфиопия ниже и правее Египта, а Мозамбик и Ангола – вообще в самом низу, в южном полушарии, у них там Южный Крест вместо Полярной звезды.
В какой из этих стран дядя Валера помогал дружному – нет, дружественному – режиму, угадать было невозможно. Интересно, он и в армии тоже был водителем? А что водил? У военных много разной техники, есть даже такие гигантские машины, которые везут на себе целые ракеты – их раньше, когда еще были парады на Красной площади, показывали по телевизору ². Мне тогда было лет пять, но я помню.
- А он на какой машине работает? На грузовике?
Хотя обычно такие водители – когда видишь их на улице рядом с их грузовиками – все грязные и засаленные, пахнут машинным маслом, а дядя Валера, как я уже сказала, всегда аккуратный. Но с грузовиком он бы справился… и с каким-нибудь БТРом или танком тоже, тут и сомневаться не приходится.
- Нет, на служебной легковушке. Он возит какого-то начальника, уже не первый год. Но человек достойный, правильный, не холуй, даром что на такой работе. Ты, главное, смотри, ни о чем его не спрашивай: как и где служил, участвовал ли в боевых действиях, или еще что-то из той же оперы. Даже не вздумай.
Последние фразы дедушка сказал таким же голосом, каким тогда на юбилее оборвал своих знакомых, уговаривавших дядю Валеру выпить. Когда он так говорит, то яснее ясного, что это твердый и окончательный запрет, и о возражениях даже думать нечего.
Я не стала сознаваться, что уже успела спросить, потому что дедушка тоже… Нам в прошлом году, весной, поручили найти ветеранов среди родных и соседей и пригласить в школу, чтобы они перед нами выступили на День победы с историями о своем славном прошлом и героическом боевом опыте. Что дедушка воевал, но никогда об этом не рассказывает – я это всю жизнь знаю. Я его все-таки попросила – надо же было выполнить поручение! – но он, конечно, отказался. Я еще спросила, почему он не хочет – не для объяснений в школе, а чтобы наконец понять это самой – и он ответил: «Такое не расскажешь». И голос у него был опять тот же – окончательный.
А я-то уже размечталась, как позову дядю Валеру к нам в школу на «Урок мужества», который должен быть Двадцать третьего февраля, и ничего, что без формы, если он ее не носит – пускай все узнают, что он был военным, а не уголовником... Это было бы справедливо – чтобы его больше никто не подозревал. И если он сам о себе расскажет всему нашему классу, или, еще лучше, нескольким, на собрании в актовом зале – это ведь не то же самое, что я спрошу?
Но если нельзя – значит, нельзя. Дедушка зря ничего запрещать не будет. Он мне редко что-то запрещает, только когда это действительно важно. Мама считает, что он балует меня гораздо сильнее, чем ее саму в детстве, когда она была такая, как я сейчас.
Я не стала говорить ему ничего из только что подуманного, а вместо этого задала вопрос про незнакомое слово:
- Что такое холуй?
Дедушка прищурился сквозь очки.
- Лакей, обслуга, кто выгодно пристроился у номенклатурной кормушки и пляшет перед начальством на задних лапках, а на всех остальных поплевывает. Валерий не такой, нет. Он из настоящих.
До этого нашего разговора я еще самую чуточку сомневалась: а вдруг дядя Валера сказал неправду про себя – кому захочется признаваться, что когда-то сидел в тюрьме? Но раз дедушка подтвердил, что он был военным, то это уж точно, правдивее и быть не может. Дедушке я всегда верю – он ни разу меня не обманывал.
И, только когда я вернулась в свою комнату, мне пришел в голову еще один фильм, где есть человек со шрамами на лице, но совсем даже не бандит, а военный летчик-герой – «Чистое небо».
Я не вспомнила про этот фильм сразу, наверное, из-за того, что я его боюсь, потому что на нем плакал дедушка. Мы его смотрели по телевизору вдвоем, папа и мама были на работе. Почти в самом конце тот летчик выходит навстречу жене из какого-то государственного здания, куда его вызывали, а он не знал зачем, молча раскрывает ладонь – и на ней лежит Золотая Звезда Героя. Вот тогда дедушка и заплакал – не так, чтобы слезы прямо текли по щекам, но было очень заметно. Я в то время была в первом классе и еще настолько несознательная, что подумала: это он расстраивается оттого, что у него самого нет такой медали. У дедушки мало боевых наград, потому что он половину войны провел в немецком плену, зато есть обе нашивки – красная и желтая. А юбилейные медали он не уважает, называет их «побрякушки за выживание».
У дяди Валеры, может, тоже есть какие-нибудь награды, а нашивка-то наверняка должна быть. Выходит, он в чем-то такой же, как дедушка, и от этого уже не просто сосед, а стал немножко родным – не как родственники, по-другому.
Мне было радостно и как-то легко от того, что с дядей Валерой все в порядке – в смысле кем он был раньше, и что дедушка к нему так относится – дедушкину похвалу заслужить трудно, хотя он хорошо ладит с людьми.
А ведь если бы не наш спор с Оксанкой, я бы все эти важные вещи узнала еще неизвестно когда.

* * *

Я понимала, что должна попросить прощения у дяди Валеры, но больше не задавать ему никаких вопросов о его прошлой жизни. Звонить к нему в квартиру, как будто за солью или клеем, я не решалась; через два дня все же набралась храбрости, но его не оказалось дома.
А в воскресенье утром мы столкнулись на улице – именно там, не во дворе. На этот раз я не специально подкарауливала дядю Валеру: меня послали в булочную, а он оттуда возвращался. Мы встретились на полпути между ней и нашим домом.
Я снова первая подошла к нему, поздоровалась и решительно сказала:
- Извините, что я вас спросила тогда. Ну, про уголовника. Что я о вас такое подумала...
- Да ничего, ерундовое дело. Небось поспорила с подружкой, что спросишь?
Я почувствовала, что ушам и щекам становится жарко, даже горячо. Но уши хотя бы прикрыты зимней шапкой и шарфом, а вот щеки...
- А как вы догадались?
Дядя Валера весело хмыкнул, как будто ничуть не сердится.
- Она пряталась за деревом. Дочка Воронцовых с третьего этажа.
Как он ухитрился не только разглядеть Оксанку, но и узнать? Она шире меня, но с того места, где мы разговаривали, ее ну нисколечко не было видно! Хотя если он был военным и, как сказал, служил в разных местах, то умеет всякое, и у него вот такая повышенная наблюдательность – военным без нее не обойтись.
Но надо было поскорее заступиться за Оксанку.
- Она не пряталась, а просто следила, чтобы все было честно!
Дядя Валера засмеялся. Когда он смеется, у него правая щека, где шрам, двигается по-другому, чем здоровая – криво, как будто шрам ее держит и не пускает, вроде шва, слишком сильно стягивающего ткань.
- На что хоть спорили, победительница?
- Ни на что, а так: если спрошу вас – значит, выиграла.
- Поздравить тебя, что ли?
Я помотала головой, потому что мне по-прежнему было стыдно. А за такое, что стыдно, поздравлять нельзя.
Он понял, о чем я думаю, и посоветовал:
- Не страдай. Наплевать и розами засыпать, ясно?
В таких случаях старшим, даже если они тебя не ругают, положено обещать: «Я больше не буду», но здесь и так понятно, что во второй раз этот вопрос тому же человеку не задашь.
А ведь дядю Валеру об этом могут спросить и другие. Может, кроме нас с Оксанкой, ну и дедушки, никто не знает, что он был военным.
И я пообещала то, что было гораздо правильнее и важнее, чем «Больше не буду»:
- Если я узнаю, что кто-то еще собирается вас про это спрашивать, то скажу, что не надо – чтобы к вам не приставали с такими глупостями.
- Ну, спасибо тебе.
Он это сказал с таким выражением лица, что непонятно было – шутит или по правде меня благодарит.

А свой рисунок, который по заданию Генгены, я назвала «Снежные ласточки». На черной железной ограде вокруг нашей школы одни прутья вертикальные, а другие приварены к ним так, что получаются тупые углы; и когда в этих углах лежит свежий снег, изогнутый такими плавными линиями, то они выглядят как черные ласточки с крыльями на белой изнанке, летящие вниз. Я знаю, что они никогда не садятся на землю – не то что воробьи или голуби – но для рисунка это несущественно. Ласточки у нас живут, только не на наших домах, а на многоэтажных, которые возле метро и на Автозаводской улице, и около школы тоже. С конца весны до конца лета они там всегда носятся в небе, так высоко, что кажутся крошечными и целиком черными; я люблю на них смотреть. Они самые замечательные летние птицы, потому что летают выше всех.
Я нарисовала в нижней части листа снежных ласточек с ограды, а наверху – настоящих, чтобы было видно, до чего они похожи. Рисунок получился почти весь черно-белый, как нецветная фотография, ну, кроме голубого неба – но что поделаешь, если так надо для соответствия тому, как все это выглядит в жизни.
За «Снежных ласточек» Генгена мне поставила «пять» и сказала, что у меня отлично развито воображение.
Оксанка тоже получила пятерку за свою пальму, хотя призналась мне по секрету, что скопировала ее (но одну ее, а не всё на своем рисунке!) из старой книжки «Путешествие с домашними растениями» ³ – там нашлась как раз такая, которая была в фильме, с листьями в форме веера, называется хамеропс.
А вообще в нашем классе все поработали фантазией по-разному. Некоторые, кому было лень, не стали ничего придумывать сами и нарисовали то, что приводила в пример Генгена – елочные фрукты, овощи и ягоды. Занесенные снегом клумбы и замерзший пруд тоже были, даже у нескольких человек – правильно мы с Оксанкой тогда это предвидели. Еще у кого-то были банки с вареньем и солеными огурцами, которые готовят на даче летом, а едят зимой. Азалия Хайруллина нарисовала, но сразу предупредила, что не очень похоже, свою грудную сестру Лилию, которая родилась в этом декабре, а вокруг нее – букеты лилий, оранжевых в крапинку и белых. Димка Никитин на целом листе ватмана (у него родители – архитекторы) изобразил в натуральную величину свой аквариум со всеми рыбками, улитками и водорослями на фоне окна, за которым падают крупные снежинки, и написал сверху: «Уголок теплого моря в январе».
Мне это задание до того понравилось, что я решила использовать его на полную катушку – нарисовать еще что-нибудь по нему, уже не в школу, а для себя, только хорошенько обдумать, что, чтобы не было повтора ни с чьими рисунками из нашего класса. И чтобы сюжеты были не из фильмов, даже самых любимых, а из окружающей меня жизни и того, что я в ней увижу. Для этого должно быть вдохновение, а когда и от чего оно появится – пока неизвестно. Но когда оно у меня все-таки начнется, я его ни за что не упущу.

* * *

Все улицы и проезды в районе, где мы живем – Кожуховские, с порядковыми номерами. Единственные три, которые в честь людей, названы фамилиями геройски погибших военных. У нас в вестибюле школы висит стенд «Улицы трех героев», где их портреты, перерисованные с фотоснимков, и биографии с описанием подвигов каждого из них. Владимир Трофимов был рядовым солдатом во время войны и заслонил своего командира от взрыва гранаты, брошенной в траншею; Евгений Лобанов, морской летчик в Севастополе, совершил наземный таран, и их обоих сделали Героями Советского Союза посмертно. А Петр Сайкин был пограничником задолго до войны, но уже после революции, где-то у Каспийского моря, вез важное донесение, когда на него напали, и отважно защищался в одиночку от целого отряда, но был так тяжело ранен, что умер вскоре после боя. Все они жили на этих улицах, в разные годы.
Я всегда проходила мимо этого стенда не глядя – он же вроде мебели или другой обстановки вестибюля, всегда там был. А вчера, выйдя из раздевалки после уроков, отчего-то остановилась перед ним, но задумалась даже не о тех, про кого он, а о том, как называют улицы и чьими фамилиями. Вот если бы дядя Валера совершил какой-нибудь подвиг, когда служил в армии – конечно, такой, чтобы остаться в живых! – то нашу Пятую Кожуховскую могли бы переименовать в его честь, как Третью – в честь Трофимова... был бы у нас адрес «улица Лядова». Хотя ведь улицы называют только фамилиями тех, кто погиб или просто умер. Нет уж, тогда не надо. Но мне все равно представился портрет дяди Валеры на вестибюльном стенде, и в надписи наверху – «четырех» вместо «трех».
На дядю Валеру я тоже стала обращать больше внимания. Я всегда считала его обычным человеком, а теперь выяснилось, что он совсем не простой. У него глаза даже не то чтобы умные, а такие, как будто он очень много чего ими повидал. Может быть, он поэтому настолько невозмутимый или, как еще пишут в книжках, уравновешенный – его уже ничем не впечатлишь. Уравновешенный – это, наверное, когда на тебе со всех сторон поровну веса, то есть всяких грузов или тяжестей – в переносном смысле – и их так много, что хочешь не хочешь, а стоишь и ходишь ровно, прямо, не только не падая, но и даже не сгибаясь ни в одну сторону. Дядя Валера как раз такой – сильный, прямой и не падающий; кажется, что он всегда удержится на ногах, что бы ни случилось. Думаю, это то, про что дедушка сказал: «Он из настоящих».
Почему дядя Валера всегда один и у него не бывает никаких гостей? Ну, родители, допустим, умерли от старости. Родственники могут жить далеко от Москвы — вон папина сестра тетя Тамара, когда вышла замуж, переселилась в Новосибирск и приезжает к нам не каждый год, потому что билеты дорогие, что на самолет, что на поезд. Все его знакомые и друзья со времен молодости могут быть военными, как он, и служат в других городах, а некоторые – погибли. А в том гараже или автобазе, где он теперь работает... может, он там ни с кем не подружился настолько, чтобы приглашать к себе в гости.
Взрослые дружат не так, как мы, но им, как и нам, наверняка главное, чтобы было интересно разговаривать, общаться, что-то делать вместе, и чтобы человек был такой, что вы с ним приходите друг другу на помощь, если понадобится. Без этого ведь дружбы не бывает.

* * *

Я возвращалась из школы после пятого урока, одна – у Оксанки была репетиция хора, они уже вовсю готовятся к Двадцать третьему февраля, до него всего две недели. Одной идти домой тоже неплохо – можно выбирать какой захочется кружной путь, ни под кого не подстраиваясь, даже самый длинный: перейти на ту сторону с Трофимова по мосту на Первый Кожуховский, прогуляться вдоль него по скверу до нашего перехода, а оттуда назад к нам. Я люблю ходить по всяким мостам, высоко над землей.
Во двор въехало такси и остановилось неподалеку от нашего подъезда – там, докуда удалось проехать, перед сугробами, сквозь которые протоптана дорожка. Дверца у заднего сиденья открылась, и из такси вылез какой-то незнакомый парень, не из нашего дома – взрослый, но еще молодой, как студенты, и симпатичный: высокий, со светлыми волосами – а за ним дядя Валера! Парень протянул ему руку, и я удивилась, что это они так сразу прощаются, но дядя Валера вместо рукопожатия оперся на нее и все равно тут же зашатался, как пьяный, а парень обхватил его и перекинул его руку себе на спину, через плечи. Дядя Валера навалился на него всем телом, и так они медленно двинулись к подъезду.
Я сама не помню, как побежала к ним и очутилась рядом – казалось бы, секунду назад была еще далеко, а вот уже стою между ними и дверью…
У дяди Валеры лицо было не красное, как у пьяных, а какое-то сероватое, и ногами он ступал нетвердо, как будто они сейчас под ним подогнутся – я никогда не видела, чтобы он был таким и так ходил. У меня в голове вдруг стало очень четко и холодно, потому что я поняла, что нужно делать.
- Дядь Валер, все наши на работе, но я могу вызвать «скорую», если надо. Я знаю, как! И еще у нас есть валидол и валокордин, принести? Я соседка, - добавила я для этого взрослого-молодого парня, чтобы он понял, что я дяде Валере не посторонняя. - А пока не приедет «скорая», посидим у Юлии Борисовны, чтоб вам не подниматься наверх – она дома, у нее форточка открыта.
На Юлию Борисовну можно положиться: она добрая и интеллигентная, сразу нас впустит и потом не станет разносить сплетни по всему двору. А насчет «скорой» я не соврала – что знаю, как с ними себя вести. Когда летом у дедушки было плохо с сердцем от жары, я запомнила всё, что делала мама и что она говорила по телефону и приехавшим врачам. Но я как-то не сообразила, что если есть взрослый и школьник, то в «скорую» звонить положено взрослому. Может быть, из-за того, что этого парня я видела впервые в жизни. И чей дом – тот и вызывает!
- Какую еще «скорую»... - хрипло пробормотал дядя Валера с таким удивлением, что мне стало чуть-чуть спокойнее. - Отлежусь до послезавтра, и всё.
- Так это у вас не сердце?
- Ничего общего.
А парень попросил:
- Открой нам дверь, пожалуйста.
У нас подъездные двери деревянные, из двух узких половинок, и открывается только одна – вторая намертво заперта изнутри на тугой заржавленный шпингалет, ее отпирают, когда нужно пронести мебель или холодильник. Через нее даже одному человеку, если он очень толстый, тесновато проходить. Я раскрыла дверь на всю ее ширину и держала, пока они кое-как, боком, протискивались в подъезд.
На лестнице дядя Валера тут же схватился за перила, как за опору, без которой не устоять на ногах; парень его поддерживал, а он перехватывал перила рукой, и они вдвоем переступали со ступеньки на ступеньку с такой скоростью, как самые старые и больные из всех бабушек в нашем доме.
Я поднималась за ними, глядя им в спины, и не знала: то ли мне и дальше идти так, то ли забежать вперед и дожидаться их на нашем этаже, чтобы быть готовой отпереть дверь дяди Валериной квартиры, когда они до нее дойдут. Нет, правильнее все-таки оставаться сзади, на пару ступенек ниже – подстраховать дядю Валеру, если этот парень его не удержит. Я поскорее надела ранец на спину, чтобы обе руки были свободны – обычно я, как и другие в нашем классе, его так не ношу, я же не какая-нибудь первоклашка.
Мы еще не добрались до площадки второго этажа, как дядя Валера выдохнул:
- Стоп, Владик. Постоим.
Полностью от «Владик» – это какое имя, Владимир? И кто он дяде Валере? Племянник? Не сын же – если бы у него был сын, мы бы знали.
Может, они вместе работают – в том гараже или автобазе, где у дяди Валеры стоит машина. И этот самый Владик – его младший коллега или даже ученик, как у водителей автобусов и другого транспорта, когда спереди на кабине висит табличка «За рулем ученик». А дядя Валера его наставник.
Между вторым и третьим этажами мы опять остановились, надольше, чем в первый раз. Ну почему у нас нет лифта, как в новых домах? А на последнем пролете застряли настолько, что я не утерпела и проскользнула мимо них вперед, на нашу площадку – и увидела их лица. У дяди Валеры глаза были зажмурены, лоб весь мокрый под прилипшими волосами, и он сипло втягивал в себя воздух сквозь оскаленные зубы, а Владик даже дрожал от усилий, которые у него уходили на то, чтобы его не уронить. Это было, как будто дядя Валера – солдат, раненый в бою, а Владик ведет его к своим.
Может быть, его уже водили так – но не по лестнице собственного дома, а в тех горячих и холодных точках, где он когда-то служил и про которые нельзя спрашивать.
Мне показалось, дядя Валера не заметил, что лестница наконец-то закончилась и они уже на нашей площадке – так сильно он старался идти и не падать, а ни на что другое не обращал внимания. И Владик сказал ему – негромко, но очень отчетливо:
- Валерь Иваныч, мы пришли. Сейчас зайдем в квартиру, и ляжете.
Он только кивнул, тяжело дыша.
Они еще постояли на площадке до тех пор, пока дядя Валера не раскрыл глаза. А тогда он полез во внутренний карман куртки, достал ключи и сунул их мне, промахнувшись мимо моих рук.
Я вынула ключи у него из пальцев, отперла дверь и распахнула ее настежь, и Владик, не разуваясь, поволок дядю Валеру, который уже совсем на нем повис, в спальню, но по пути дядя Валера успел меня попросить:
- Сделай чай, будь другом.
Мне с третьего класса доверяют пользоваться плитой, и я еще никогда не забывала выключить газ и вовремя снять чайник или кастрюлю с супом; у меня почти ничего не подгорало на сковородке, и даже молоко пока ни разу не убегало. Мама часто напоминает, что с плитой должна быть максимальная бдительность, чтобы не устроить взрыв или пожар. На чужой кухне бдительность нужно напрячь еще максимальнее, хотя дяди Валерина плита ничем не отличалась от нашей; только чайник был маленький, на одного человека, не то что у нас. Такой быстро вскипятится.
Я очень люблю ходить в гости, особенно в новые места, где еще никогда не бывала – всегда интересно посмотреть, как живут разные люди, какие у них стоят и висят сувениры и всякие другие украшения дома, книги, домашние растения, фотографии. Но в гостях тебя сразу ведут в какую-нибудь комнату, а на кухню уже потом, когда садятся обедать, ужинать или пить чай; и с тобой все время те, к кому ты пришла.
А здесь я стояла посреди кухни одна – как дома, когда вернешься из школы, а никого из наших еще нет. Но квартира была чужая, и я должна была сделать то полезное, о чем меня попросили.
А может, дядя Валера отослал меня сюда, чтобы я не путалась у них под ногами? Если и так, то обижаться тут нечего – им сейчас не до меня.
Пачка заварки, сахарница и заварочный чайник стояли на столе, а чашки, блюдца и ложки я нашла в сушилке. Я не знала, из какой чашки дядя Валера обычно пьет, и на всякий случай выбрала самую красивую – синюю с золотыми цветочками.
Посмотрела в окно – такси уже уехало, и во дворе никого не было. Подоконник был пустой, ни одного горшка с растениями... жалко, такое хорошее светлое место зря пропадает.
Я следила за чайником и думала о том, что сейчас происходит в спальне. Наверное, Владик помогает дяде Валере раздеться и лечь в постель, дает ему какие-нибудь лекарства, или делает еще что-то такое, от чего ему станет лучше. Он хоть молодой, но взрослый, так что должен знать, как быть!
Я сняла вскипевший чайник с плиты, заварила чай покрепче и стала ждать, когда меня позовут.
Наконец открылась дверь спальни, Владик торопливо вышел оттуда, но отправился не на кухню, а в ванную, там набрал воду во что-то гораздо более объемистое, чем кружка или стакан – это было ясно по звукам – и ушел обратно к дяде Валере.
Когда Владик возвратился из ванной, он неплотно закрыл за собой дверь, и я услышала, как они разговаривают. У дяди Валеры голос уже был почти нормальный – может быть, он принял какие-нибудь таблетки от того, что с ним случилось, или просто отдышался.
Но о чем они с Владиком говорили, я не поняла.
- Ты чего такой нежизнерадостный впервые в гостях?
- Дежавю, наверное.
- Сейчас не тот случай.
- Да я знаю, но тем не менее... слишком запомнилось, вы же понимаете.
- Если сложится так, что я больше не смогу у вас работать – сразу скажу, не сомневайся ⁴.
«Дежавю» – это комедия про американского гангстера, который приплыл на пароходе в Одессу, чтобы там кого-то убить. Но с ним постоянно происходили разные дурацкие недоразумения, и в результате он мало того что никого не убил, но и очутился в психушке. Я этот фильм видела кусками – надоедало смотреть, он какой-то не особо понятный и из-за этого не смешной, хотя родители его хвалили. Почему Владик сказал про него?
А что дядя Валера имел в виду под «не смогу у вас работать»? «У вас» – это где, в гараже?
- Ты теперь выйди минут на десять-пятнадцать. Посиди там где-нибудь.
- Мне как раз нужно отчитаться, что я доставил вас домой.
- Телефон в прихожей. Как доложишься, перетащи его сюда, ко мне.
Владик вышел в прихожую с курткой дяди Валеры в руках, повесил ее на крючок настенной вешалки и повернулся к столику с телефоном.
Я не подслушивала, просто из прихожей в кухне все видно и слышно – между ними всего несколько шагов.
- Доехали быстро, все в порядке, - говорил Владик кому-то по телефону. - Сейчас он лежит, отдыхает. …Да, до послезавтра. ...Все есть, ничего не нужно. ...Нет, не один, тут с ним соседка. Если потребуется, она присмотрит. ...Нет, девочка, школьница. Очень ответственная.
Меня еще никто и никогда не называл ответственной – только напоминали, и дома, и в школе, что надо быть такой.
Владик положил трубку и зашел ко мне на кухню. Он уже передохнул после нашего восхождения по лестнице, а при виде меня даже заулыбался.
И я решила, что можно и представиться:
- Лида. Я в пятом классе ⁵. - В этот вопрос необходимо внести ясность – вдруг Владик принимает меня за какую-то малышню, из третьего или вообще второго. Взрослые в таких вещах сплошь и рядом ошибаются, особенно мужчины.
- Очень приятно познакомиться, Владислав. А у меня четвертый, только не класс, а курс университета. Исторический факультет.
Выходит, он студент, а никакой не водитель и не ученик водителя! Я не очень разбираюсь, чем курс отличается от факультета – у студентов все по-другому, не как в школе – но переспрашивать не стала. А история у нас уже есть, в этом учебном году началась.
- Вы учитесь на историка? – Что они бывают учеными и учителями, уж это-то мне известно.
- На археолога.
- Это здорово! Они почти как геологи. - Историки сидят в кабинетах, ну, или преподают в школе, а археологи путешествуют повсюду и раскапывают древние памятники; по-моему, это гораздо интереснее, даже если у них в настоящих экспедициях и не случаются такие приключения, как показывают в фильмах, вроде тех, что про Индиану Джонса.
- Почти? Это в чем же мы недотягиваем до геологов? – спросил Владик, ой, то есть Владислав, с веселым, но необидным любопытством.
- Про них много песен, а про вас – нет.
Мама мне недавно показала и даже дала почитать свою старую тетрадку – такую толстую, в обтрепанной клеенчатой обложке – где она, когда тоже была студенткой и ходила в походы, записывала разные песни, которые они там пели. Геологи упоминались в нескольких песнях, а вот археологи – ни разу. Про них вообще есть хоть одна?
- Что ж, всегда остается вариант придумать что-нибудь про себя самостоятельно, как и представителям любой другой профессии, - сказал Владислав.
От того, что он такой веселый и не волнующийся, у меня улетучился этот неприятный холод в животе и голове, который до сих пор мешал задать самый важный вопрос.
- А как там сейчас дядя Валера?
Я совершенно не боялась, что Владислав скажет мне: «Это не твое дело», хотя мы познакомились только что. И даже если считать наше знакомство с того, как он помогал дяде Валере выйти из такси...
Владислав перестал улыбаться, но ответил по-прежнему спокойно:
- Гораздо лучше. Он очень устал от того, что пришлось подниматься по лестнице, но теперь уже все будет в порядке. Ему главное было – лечь и принять лекарства. После них надо как следует отдохнуть, выспаться, и тогда все окончательно наладится.
Я порадовалась, что Владислав не отмахнулся от меня двумя-тремя словами, как часто делают взрослые, а рассказал подробно. И вспомнила то, что сказал ему дядя Валера: «Если не смогу у вас работать». Так, значит, Владислав...
- Можно вас спросить: вы сын дяди Валериного начальника?
Владислав посмотрел на меня непонимающе, и я добавила:
- Ну, которого он возит на служебной машине?
- Я его внук.
Ну да, внуками бывают не только дети. Раз он уже студент, то дедушка у него должен быть жутко старым – вроде Брежнева, который был до перестройки; его упоминают взрослые и при этом иногда называют маразматиком. Маразматики – это те, кто уже ничего не соображают от преклонного возраста, все забывают и путают. Вряд ли такой человек был бы начальником в наше время: сейчас, как говорит Оксанкина бабушка, «Жись – тока держись да успевай поворачиваться, что старому, что малому». Но все-таки стоит уточнить – вдруг этот самый дедушка за своими начальственными делами не в курсе...
- А ваш дедушка знает, какой дядя Валера хороший человек? И что он раньше был военным, а не... - «уголовником» мне даже произносить было противно, после того спора с Оксанкой, – не кем-то другим, и вообще...
- Еще как знает. И я тоже.
Владислав проговорил это уже безо всяких следов улыбки и очень-очень серьезно, так что я сразу ему поверила.
Тут дядя Валера позвал из спальни: «Владик!», и Владислав, бросив: «Извини», сорвался с места и помчался к нему.
Я подумала, что он тоже довольно хороший, раз так беспокоится о водителе даже не своем, а дедушкином. И, наверное, у плохих людей дядя Валера не стал бы работать.
Когда Владислав вернулся, то взял телефон и унес его в спальню, а там спросил:
- Валерь Иваныч, если вам больше ничего не нужно, я пойду?
- Иди, конечно. Спасибо тебе за всю помощь.
- Если что, вы нам звоните, обязательно.
- Это само собой.
Раз Владислав уходит, то, получается, с дядей Валерой ничего страшного? Он бы его не оставил на одну меня, если бы было не так. А присматривать за дядей Валерой я могу хоть до самого вечера – только сбегаю домой, когда совсем проголодаюсь (сейчас я пока не очень), съем что-нибудь на скорую руку и сразу же вернусь.
Пока Владислав застегивал куртку и наматывал на шею шарф, я думала, не похвастаться ли Оксанке, что у меня появился знакомый студент из университета, который будет археологом. Это ведь редкая профессия! Но тогда придется рассказать, как и где мы познакомились... а вдруг дядя Валера не захочет, чтобы про сегодняшнее знал еще кто-то, кроме нас с Владиславом? Может быть, это такая же тайна, как его военная служба. Не забыть бы его потом спросить.
Еще я подумала, что если Владислав тут в первый раз, то я должна его проинструктировать, как пройти к «Автозаводской». Мне почему-то не хотелось, чтобы он спрашивал дорогу у каких-нибудь прохожих, кто с ним не знаком.
- Вы знаете, где у нас метро? Надо выйти со двора направо, на Второй Кожуховский, а там сразу увидите переход через железную дорогу; как спуститесь с него, то дальше идите прямо, до самой площади.
- Спасибо, я найду.
Когда Владислав ушел, я заперла за ним дверь и решила, что пора заняться присмотром. А для начала зайти к дяде Валере и сказать про чай – он же просил меня приготовить...
Когда я заглянула в спальню, дядя Валера лежал в разобранной постели под одеялом. Я никогда не видела его лежащим – хотя нет, было один раз, но не дома, а во дворе: он помогал Сергею Глебовичу из первого подъезда чинить его «Жигули» и забрался под них. Они такого чудесного цвета – как самая спелая черешня. Когда я их вижу, сразу ощущаю во рту черешневый вкус, в любое время года.
Мне сейчас срочно было нужно подумать о чем-нибудь радостном, чтобы поменьше бояться за дядю Валеру. Я старательно думала про первое попавшееся – «Жигули» Сергея Глебовича, но это не очень помогало.
- Чай уже готов, принести?
- Давай.
- Вам сколько сахара?
- Два кусочка.
Он уже не был взмокшим и задыхающимся, как на лестнице, и разговаривал почти своим обычным голосом, а не так, будто ему трудно произнести каждое лишнее слово, потому что на это тратятся силы, которых мало. Но все равно был не такой, как всегда, и из-за этого у меня внутри опять образовалась какая-то ноющая и холодная пустота, похожая на страх, но не за себя.
Дядя Валера это заметил и сказал:
- Ты не пугайся. Это у меня последствия кой-чего давнишнего, для жизни безопасно. Бывает иногда. Но сегодня что-то крепко прихватило.
Может быть, у дяди Валеры шрам не только на щеке. Может, у него все тело, там, где не видно, под майкой и брюками – такое, и это и есть то самое «кое-что давнишнее». И никто об этом не знает... кроме Владислава, который помогал ему раздеться. Но мне ни в коем случае нельзя про это спрашивать, потому что мы же договорились.
Надо было сказать что-нибудь умное, солидное, чтобы показать, что я не пугаюсь и что Владислав не напрасно назвал меня ответственной.
- Сейчас такая погода, что атмосферное давление все время скачет, - сказала я то, что взрослые чаще всего говорят, когда жалуются на здоровье.
Давление есть атмосферное, а есть простое, которое у людей – и они как-то связаны друг с другом. Мы его будем проходить по физике, она у нас начнется в следующем году, и тогда я наконец-то во всем этом разберусь.
- Возможно, и от него, - согласился дядя Валера.
- Вам из-за этих последствий нельзя пить, да?
Уже спросив, я сообразила, что это близко к запрещенной теме, но дядя Валера ответил:
- Точно, из-за них. Хотя невелика потеря... Так как насчет чая?
Я принесла чашку – на блюдце, с ложечкой (мама всегда говорит, что чашка не должна быть голой), и поставила на тумбочку у кровати.
Непривычно было смотреть сверху вниз на него, лежащего, как будто я сильнее или главнее. Хотя врачи и медсестры в больницах все время так – с пациентами, и это ничего ни для кого не означает.
Дядя Валера приподнялся на локте, медленно и осторожно, и взял чашку с чаем. Он пил, а я осматривала комнату.
Все было аккуратно прибрано, нигде не валялись никакие вещи – одежда или еще что-нибудь; на стенах ничего не было, кроме обоев – даже ни одной фотографии. Может, они все в гостиной?
Зато у стены напротив кровати, в углу, который дальше от окна, была установлена перекладина – самая настоящая, железная, такая высокая, что мне даже кончиками пальцев не достать – как у нас в спортзале! На ней подтягиваются старшеклассники, а физрук Тимур Дмитрич на них орет, если они не выполняют сколько указано в нормативах – но это он не от злости, а так бурно переживает за их успехи в спортивной подготовке; мальчишки говорят, что он мировой мужик. Еще в том же углу лежали гантели – не обыкновенные, у которых шары на концах, а как маленькие штанги, с нанизанными на них дисками-блинами. Теперь понятно, почему дядя Валера такой сильный. Когда они с папой передвигали наш гардероб, основной вес взял на себя он, хотя папа у меня тоже не какой-нибудь задохлик, у него есть серебряный значок ГТО.
Окно выходило на заднюю сторону дома, как и у моей комнаты. Получается, что мы с дядей Валерой видим одно и то же, когда просыпаемся и смотрим, как там дела снаружи – деревья, а за ними кирпичную пятиэтажку. Правда, мое окно левее, а дяди Валерино – у самого угла, поэтому из него можно заглянуть еще и во двор того дома, на всю глубину, до улицы Сайкина.
- Что, ищешь что-нибудь интересное для себя? - вдруг спросил дядя Валера; оказывается, он уже перестал пить чай и отставил чашку на тумбочку, а я и не заметила, из-за того, что отвлеклась на свои мысли. - У меня для детей ничего нету, сама видишь.
Я хотела возразить, что уже не в том возрасте, чтобы меня обязательно было развлекать – игрушками или еще чем-то таким – но постеснялась. Зато сразу же вспомнила, что в гостях неприлично слишком долго глазеть по сторонам, как в магазине или музее, и рассматривать предметы обстановки, и от смущения сказала что-то не то:
- У вас здесь совсем нет фотографий. Вам не хочется видеть то прошлое, которое уже закончилось?
- Прошлое закончиться не может. Его, в сущности, и не бывает, если так подумать. Все твои времена всегда с тобой.
Я не поняла, это он мне так разрешил его спрашивать или, наоборот, запретил. И, чтобы выяснить это, задала вопрос, который мне показался безобидным:
- Вы давно живете в нашем доме?
- Меня сюда принесли из роддома, аккурат в свежесданную новостройку. Мать все гадала, поспеют ли к сроку, как обещал отец, или ей отправляться назад в барак, только теперь уже со мной.
Выходит, мы оба живем в наших квартирах с самого рождения! Бараки я не видела, их уже нигде не осталось, но знаю, что они хуже коммуналок, хотя все-таки удобнее некоторых общежитий – дедушка рассказывал. А про коммуналки я слышала от папы, он в такой квартире вырос: их было шесть человек в одной комнате. Он мне даже начертил схему, как они там все умещались и кто где спал, а то я никак не могла этого вообразить, в голове не укладывалось. Тогда у многих были такие жилищные условия – папа ровесник двадцатого съезда. А мама всегда жила в нашей квартире, с дедушкой и бабушкой, которую я не помню.
- Я тоже здесь живу всю жизнь. А как принесли из роддома меня, вы видели?
- Нет, я тогда еще служил. Так что временно проживал не здесь, а в другом месте. Как долежал в госпитале, приезжаю в Москву – а тут столько новостей: одна соседка гуляет с коляской, у второй сын уже первоклассник.
«В другом месте» – это значит в тех «разных местах», про которые дядя Валера тогда говорил. Я вспомнила, как он поднимался по лестнице – серый, шатающийся, с закрытыми глазами, цепляясь за перила и за Владислава, но шел, а не падал – и вдруг представилось, что он так шел сюда не от такси, а из тех самых мест, из всех сразу.
В горле что-то стало давить, как будто оно внезапно заболело, но я сглотнула и сказала – не только про квартиру:
- Это хорошо, что вы вернулись домой.
- Да куда уж лучше, – согласился дядя Валера, и мне показалось, что он говорит про то же самое, что и я.
Потом он снова потянулся за чашкой и выпил еще чая, уже остывшего, а я задумалась вот о чем. Владислав его зовет по имени и отчеству, как все взрослые – кроме дедушки, который говорит просто «Валерий», и бабы Тани со второго этажа: она к нему обращается «Валеринька», как к младенцу из яслей. Но баба Таня так разговаривает вообще со всеми, независимо от того, сколько человеку лет, и ее никто не поправляет, потому что бесполезно – она родилась до революции, ее уже не перевоспитаешь. Раз я помогала ему на пару с Владиславом, то есть тоже делала для него что-то взрослое, то, может быть...
- Может быть, мне вас называть Валерием Ивановичем?
- Это еще зачем? - удивился он. - Зови как звала.
Я немножко пожалела, что он не согласился. Но «дядя Валера» и правда как-то привычнее. А по имени и отчеству я еще успею его поназывать в будущем – когда окончу школу, или в десятом классе. Знакомых десятиклассников у меня нет, но не могу представить, чтобы они обращались к соседям «дядя» и «тетя».
Я могла бы сколько угодно вот так стоять и разговаривать с дядей Валерой, но он поставил опустевшую чашку, отодвинув ее подальше от края тумбочки, откинулся на подушку и сказал устало:
- Ну все, отбой. Теперь буду спать до упора, пока не оклемаюсь. А ты иди домой. Спасибо, что помогла.
Он мне сказал почти то же самое, что Владиславу, и я даже слегка загордилась. Но нельзя было уйти просто так, не сделав для него еще чего-нибудь, что мне по силам, или хотя бы не предложив.
- Если вам нужно что-то в аптеке или из продуктов, я сбегаю!
Я спокойно хожу не только за хлебом в булочную, но и в какие хочешь продуктовые магазины: на Трофимова, на Сайкина, и даже в те, которые на другой стороне, у метро – там много разных ларьков. И как покупать лекарства и другие медицинские вещи в аптеках, тоже знаю – мама меня научила, школьники это должны уметь.
- У меня все есть. Полно запасов... как раз на такой случай.
- Вы, если потребуется помощь, звоните не только Владиславу, но и нам тоже. Мы ведь ближе.
Владислав со своим дедушкой-начальником живет неизвестно где, но, если и недалеко, мы-то в любом случае гораздо ближе, чем они – в соседней квартире! Пока он там еще приедет, если дяде Валере что-нибудь понадобится...
- Ладно... позвоню... если совсем припрет. Иди, я засну сейчас... Дверь захлопни... не забудь.
Он это проговорил уже нечетко и тихо, как будто каждое слово было ступенькой, по которым он все глубже спускался в сон, и я поскорей двинулась на выход, чтобы ему не мешать.
А ведь я даже не помню, когда в последний раз прощалась с дядей Валерой – и было ли это хоть когда-нибудь. С человеком прощаешься, если вы расстаетесь после того, как провели вместе какое-то время: на прогулке там, или один был в гостях у другого. А с соседями при встрече – в подъезде, во дворе или еще где – только здороваешься, и все.
- До свидания, дядь Валера.
Я это сказала, когда уже была у двери спальни, и шепотом: чтобы не разбудить его, если он засыпает или успел заснуть, а если еще нет, то он все равно меня услышит.
Он не ответил – значит, уже спал.

Дядя Валера так и не позвонил. Я вечером, когда гуляла (недолго, чтобы не пропустить его звонок), видела, что окна у него светятся как полагается в это время – спальня и кухня; в спальне свет был тусклый – наверное, он включил лампу над кроватью. На следующий день было так же, но один раз я заметила свет в гостиной. Если дядя Валера встает и ходит по квартире – и не звонит нам – то все в порядке.
Я так и не спросила его, можно ли рассказать Оксанке или еще кому-нибудь – например, дедушке – про то, что с ним было, поэтому решила не говорить никому, хотя, конечно, хотелось.

* * *

Этим вечером я отправилась на переход. Мороз был несильный, небо ясное – самое время посмотреть на звездное небо. В окрестностях нашего дома этим лучше всего заниматься на переходе через железную дорогу – он высоко над землей, а вокруг свободное пространство, дома и деревья вдалеке, и от этого небо получается просторнее, чем внизу, на улицах.
Я туда всегда хожу одна. Несколько раз пробовала звать с собой Оксанку, но она к звездам не очень, как и к другим вещам, ради которых надо стоять или сидеть неподвижно и за чем-то наблюдать в природе. Ей быстро надоедает – она нетерпеливая по характеру, поэтому я к ней с этим и не пристаю. Дружить нам такая разница не мешает, а это ведь главное.
Иногда я поднимаюсь на переход по дороге из школы, но утром и днем там совсем не то, что в темноте.
Я встала ровно посередине перехода, у того края, который ближе к ЗИЛу, вплотную к перилам, и стала смотреть. Приходилось вертеть головой во все стороны, чтобы если не видеть все небо сразу, то хотя бы постараться. Было еще не очень поздно, хотя час пик уже закончился, и люди, возвращающиеся с работы, то и дело проходили у меня за спиной, но они мне не мешали, потому что все торопились по своим делам, и никто не обращал на меня внимания. А потом один направился ко мне, и я увидела, что это дядя Валера.
Я сказала ему «Добрый вечер» и подумала, что он теперь пойдет дальше, к себе домой; он же прямо с работы, голодный, и, наверное, устал возить целый день этого своего начальника, который дедушка Владика-Владислава. Но он спросил:
- Ты чего тут стоишь, домой не идешь?
- Смотрю на звезды. Я специально ради этого сюда пришла.
Никому из соседей я бы не стала в этом признаваться, а сказала бы, что просто гуляю. Но дядя Валера – другое дело. Мы с ним как-то ближе познакомились с тех пор, как я задала ему тот вопрос из-за спора с Оксанкой.
Я ждала, что он поинтересуется, разрешают ли мне родители здесь гулять так поздно – многие соседи любят про это спрашивать, если натыкаются на нас за пределами двора и ближайших магазинов – но дядя Валера не стал говорить ничего такого, а встал со мной рядом, справа от меня.
И спросил:
- Есть хочешь?
Сказать, что ты проголодалась, можно только дома или в гостях у близких родственников, а перед чужими людьми ни за что нельзя, и уж тем более просить – это называется «блюсти гордость». Но дядя Валера же не какой-нибудь чужой. Поэтому я честно кивнула.
Тогда он запустил руку за пазуху, под куртку, и вытащил оттуда пакет, от которого на всю улицу запахло теплыми пирожками – не покупными, а домашними. Внутри одного общего пакета оказались два отдельных, и дядя Валера открыл оба и поднес мне.
- В этом – с мясом, а в том – с яблоками. Налетай, не стесняйся.
Я сняла варежку, схватила пирожок с мясом и съела его стремительнее, чем распробовала. Мама их редко печет, только по праздникам – говорит, что с ними долго возиться; но на самом деле потому, что качественное мясо дорогое, а им с папой задерживают зарплату. Хорошо еще, что дедушке недавно дали ветеранские льготы на пятьдесят процентов по квартплате и коммунальным платежам ⁶.
- Бери еще, - велел дядя Валера, и я взяла пирожок из другого пакета, где с яблоками; в нем было намного больше начинки, чем обычно кладет мама, и добавлена корица. Но, съев половину пирожка, я спохватилась и, как воспитанный ребенок, прожевав то, что было во рту, спросила:
- А вы сами не будете?
- Я уже сытый. Это мне выдали дополнительно, сухпайком. Я ж говорю – не стесняйся. Давай, бери, какие на тебя глядят.
Раз он сказал про пирожки во множественном числе, то я с чистой совестью вынула еще по штуке из каждого пакета. Жаль только, что было нечем запить.
Так дядя Валера был в гостях, а не на работе? Или его накормили ужином у того начальника, у которого он водитель, и еще дали пирожков с собой? Владислав бы наверняка так сделал.
Сзади, у Сайкинского путепровода, зашумел приближающийся поезд, вперед него бежало гудение рельсов, а через несколько секунд он уже пошел под нами в направлении ЗИЛа – длинный-предлинный, из вагонов и цистерн вперемешку, и переход начал легонько подрагивать в такт стуку их колес. Я стряхнула с пальто крошки от пирожков, они полетели через ограждение вниз и, кажется, упали на крышу одного из вагонов. Вот бы они уехали на нем куда-нибудь далеко, хоть на Дальний Восток, к Тихому океану... летом, когда мы ездили на дачу к родительским друзьям на электричке с Ярославского вокзала, нас обогнал поезд, у которого на боку было написано: «Москва-Владивосток – тридцать лет в пути». Если туда ходят пассажирские поезда из Москвы, то и товарные тоже могут...
Поезд исчез за рекой, которая отсюда не видна, и опять стало тихо. Дядя Валера все стоял рядом со мной и вроде бы не собирался уходить, как будто не спешил домой. Или он почему-то решил, что должен меня охранять? Мне нисколько не мешало, что он здесь – даже наоборот. Но если все время молчать, он может подумать, что мне от него были нужны только пирожки, а это ведь неправда. Спросить бы его о чем-нибудь подходящем для разговора...
Слева над домами висело созвездие, мое любимое – крупнее, чем Большая Медведица, похожее на бабочку без усиков, которая косо летит к земле. Я его так и называю для себя – Бабочкой. Оно появляется на небе только зимой – я до сих пор как-то об этом не задумывалась.
- Дядь Валера, вы не знаете, что это за созвездие?
- Орион. Охотник из древнегреческих мифов.
- Почему его видно только зимой?
- Потому что оно у самого экватора, к югу от него. Вот и остается почти весь год ниже горизонта.
Экватор – это такая жирная синяя линия, которая делит глобус на верхнюю и нижнюю половины – северное и южное полушария Земли. Я не поняла, при чем тут он, но переспрашивать было неловко.
- А звезды у него как-нибудь называются?
- Смотри, - показал дядя Валера рукой над самой крышей дома, которым начинается улица Трофимова на углу со Вторым Кожуховским, - это Ригель – справа внизу, большая голубая звезда, бета Ориона.
- Что такое бета?
- Это астрономический термин – вторая по яркости звезда в созвездии. А первая – альфа. Бетельгейзе, по диагонали от Ригеля – слева вверху, красная. Нашла?
Я присмотрелась к ним и сравнила.
- Но ведь Ригель ярче. Почему он второй?
- Так уж условились астрономы.
Я подумала, это может быть оттого, что Бетельгейзе – единственная красная звезда во всем Орионе, вот и выделяется среди остальных голубых ⁷. Как, например, красная брошка на платье с голубыми пуговицами – конечно, брошка будет заметнее, даже если ненамного крупнее их.
- А три маленькие звезды посередке? – Я их всегда считала телом Бабочки.
- Пояс Ориона. А прямо под ними видишь такое размытое светлое пятнышко? Это туманность Меч Ориона, как будто висит на Поясе.
- Как туманность Андромеды? - спросила я, чтобы показать, что тоже кое-что знаю по астрономии. Так называется то ли фильм, то ли книга, что-то из фантастики.
- В Андромеде на самом деле галактика, а не туманность. А вот в Орионе – настоящая.
- А туманность – это что?
Слово мне нравится, оно красивое и загадочное, и имеет какое-то отношение к туману. Его я тоже люблю, особенно когда густой; в нем всё так здорово прячется, а потом постепенно проступает, когда туман рассеивается.
- Облако из пыли и газа, которое висит в межзвездном пространстве. Оно светится, поэтому так выглядит.
Я наконец сумела отыскать в памяти еще одно название звезды – кроме Полярной, которая всем известна – чтобы задать умный вопрос:
- А где на небе альфа Центавра?
- Центавр у нас не виден, он слишком далеко к югу.
- В Африке, где Южный Крест?
Я это сказала, потому что вдруг вспомнила, что говорил дедушка про «где мы воевали». Но не собиралась, конечно, нарушать наш договор с дядей Валерой – что я никогда не спрошу про то, как он был военным.
- Да.
Я подумала, что он мог видеть и этот самый Центавр, и Южный Крест, и остальные созвездия, которых нет на нашем небе. И не только созвездия, а еще и все другое, что происходит в тех странах, которые назвал дедушка – где вечно голодают, воюют и разные фронты народного освобождения выясняют, кто из них главнее. Ангола, Мозамбик, Эфиопия... Я поплотнее сжала губы, чтобы какое-нибудь из этих названий случайно не вырвалось наружу – это было бы нарушением того, что я обещала.
А еще он все это не только видел – с ним наверняка случалось всякое, то, про что дедушка тогда сказал: «Этого не расскажешь». Я ведь уже не маленькая, и понимаю про самые серьезные вещи.
У меня почему-то защипало в носу – как тогда, когда дедушка заплакал во время «Чистого неба». Может быть, дядя Валера как тот летчик, только не в фильме, а по правде, рядом с нами.
- Вы видели Южный Крест?
- Видел. Он не то что Орион, маленький – с ковш Большой Медведицы, если без ручки.
- А Северный Крест тоже есть?
- Нет, Северная только Корона. Отсюда ее не разглядеть, она за домами.
Есть еще одна вещь из астрономии, про которую я всегда хотела спросить, но как-то не выпадало случая, да и не у кого было... и боялась, что надо мной будут смеяться. Дядя Валера не будет, я это чувствовала.
- А Млечный путь действительно существует, или про него только пишут в книжках?
Я его много раз искала на небе, во всех местах – это ведь должно быть что-то вроде белого следа от самолета? – но никогда не могла найти ничего похожего. Может, писатели и поэты просто его выдумали, чтобы покрасивее описывать ночь?
- Существует, а как же. Но в городе его не увидеть из-за сильной засветки, слишком уж он блеклый. И у нас от него самая узкая часть, одни обрывки-краешки. В южном полушарии другое дело – он там широченный, особенно в Скорпионе и Стрельце. Как посмотришь – сразу ясно, с чего его так окрестили. Такая красота...
Я никогда не слышала, чтобы хоть кто-нибудь из взрослых – ну, из тех, которых я знаю – называл звезды красивыми. Может быть, дядя Валера понял про них это, оттого что смотрел на них из другого полушария, где многое наоборот, чем у нас?
А он помолчал с минуту и продолжил:
- Если интересуешься астрономией, попроси родителей или деда, чтоб свозили тебя в планетарий. Он возле зоопарка, у «Баррикадной». Там на лекциях с проектором все расскажут и покажут толком. Я-то в этом не специалист.
- Почему же, вы столько много всего знаете!
- Да это так, по мелочи, в пределах ориентирования на местности.
- Как путешественники и моряки, которые находят дорогу по звездам?
- Оно самое.
Я сомневалась, стоит ли идти в планетарий, если там звезды не настоящие, а на экране во время лекции... а лекция – это, наверное, что-то занудное или рассчитанное на взрослых, как экскурсия. И еще просить кого-то дома, чтобы поехали со мной туда… маловероятно, что получится, тем более зимой. Разве что дедушка согласится. У мамы по выходным всегда домашние дела, которые накапливаются за неделю, а с папой мы если выбираемся куда-нибудь, то очень редко, и всегда втроем с мамой – это называется «семейный выход». Мы так ходим в кино, летом – гулять в Нагатинском парке или по набережным, а один раз даже были в цирке.
Кроме планетария, есть еще обсерватории – в них астрономы изучают звезды через телескопы, и уж там-то звезды самые что ни на есть настоящие! Вот бы попасть в обсерваторию и посмотреть самой. Только туда детей вряд ли пускают, раз это не музей или еще что-то такое.
А что, если самой стать астрономом и работать в обсерватории или еще где-нибудь? Это было бы лучше всего.
- Вы случайно не знаете, где в Москве работают астрономы?
- У них свой институт при МГУ, как поворачиваешь с проспекта Вернадского на Университетский – так сразу налево через дорогу. Это возле метро «Университет».
Схему метро я наизусть не помню, но «Университет» не особенно далеко от нас, по сравнению с размерами всей Москвы. Если я стану астрономом, то ездить туда будет удобно. А что, замечательная работа – смотреть на звезды, и тебе еще за это платят деньги. Когда я вырасту, то все эти временные трудности закончатся, и зарплату никому не будут задерживать. Я никогда не задумывалась, кем хочу быть, а теперь неожиданно решила. Правда, астрономы должны работать по ночам, а ночные смены – это плохо, я от тети Нэли слышала. Зато за такой график больше платят.
Если бы не дядя Валера, я бы до сих пор не знала, что хочу стать астрономом. И как я могла подумать, что он уголовник – только из-за шрама, все равно что та вредная бабка в магазине, про которую говорила Оксанка? Почему я сразу не предположила правильно – что он герой, раненый на войне, как тот летчик?
Я мысленно произнесла: «Вы как летчик в «Чистом небе» – и поняла, что эти слова звучат как строчка из стиха, а стихи я еще никогда не сочиняла. И для проверки повторила это еще раз, шепотом, но нечаянно получилось слишком громко, так, что дядя Валера услышал.
- Да какой я тебе летчик в небе? - спросил он недоуменно. - Я ж машину вожу, а не самолет.
- Это такой фильм есть – «Чистое небо». В нем... - Я замолкла, потому что это опять было опасно близко к нашему договору – фильм же про войну и про человека, которого на ней ранили и взяли в плен.
- А. Знаю его.
Дядя Валера помолчал, и мне показалось, что он сейчас скажет что-то важное – о себе или просто о жизни.
- Ну что ж, раз ты настолько любопытная, скажу так: мы с летчиками – чистой воды противоположности. Им главное – вести самолет, а нам – лишь бы побыстрей из него выпрыгнуть.
Ну вот теперь я наконец-то все про него поняла!
- Войска д... - Я чуть не ляпнула «дяди Васи», это было бы некультурно, наверное. - ...Воздушно-десантные войска, правильно? Вы были десантником?
- В некотором роде. Но на День ВДВ в фонтаны не лезу ⁸.
Я хихикнула, не сдержавшись. Ближайший к нам фонтан – в двух кварталах, во дворе дома за Сайкинским путепроводом, такой восьмиугольный, с белой вазой в центре, из которой вверх бьет вода – крохотный, и даже мне по колено; смешно представить, что дядя Валера в него бы полез. А уж чтобы он нарочно поехал ради этого в Парк культуры или на ВДНХ, где гуляют на День ВДВ все эти здоровенные полупьяные парни в тельняшках и голубых беретах... нет, он не такой. Ему это все ни к чему, он и так, без всякой показухи... Я вспомнила, как дедушка старался мне объяснить, почему по дяде Валере заметно, что он был военным. Что, если это в нем замечают с первого взгляда и другие люди, не только дедушка? А мы с Оксанкой, как две малолетние дуры... Мне захотелось извиниться перед ним еще раз.
Но он сказал «В некотором роде» – это означает «почти»... как можно быть почти десантником? Может, это какой-то секретный десантный отряд, из тех, которые борются с террористами и спасают заложников – или помогают свергать разных диктаторов, с которыми их народы не могут сами справиться, как в западных боевиках.
Да какая разница, кем именно он был когда-то. Мне это все неважно! Наплевать и розами засыпать, как выражается сам дядя Валера. Главное, что он сейчас – вот такой, какой есть. И с ним можно разговаривать так, как больше ни с кем.
А ведь он запросто мог погибнуть там, в Африке или еще где-то – в одном из тех «разных мест», в которых служил – задолго до моего рождения. И я бы не то что с ним не познакомилась, а даже никогда не узнала, что есть… был такой человек.
Если бы я была малявкой-детсадовкой, то вцепилась бы обеими руками в дядю Валеру и, чего доброго, заплакала бы от облегчения и счастья, что он здесь и живой. Но я уже даже не большая, а взрослая (не как настоящие взрослые, а как говорят нам; большой меня дома перестали называть, когда я пошла в первый класс), поэтому не стала давать волю рукам, а сжала ими покрепче перила и опустила голову, внимательно изучая шпалы и рельсы внизу, чтобы дядя Валера не увидел мое лицо и как-нибудь не угадал по нему мои мысли.
Через много-много минут я все-таки взглянула на него – всего на секундочку, проверить, что он делает. Дядя Валера смотрел не на меня, а куда-то далеко вперед, где железная дорога у самой реки сливается с небом и цехами ЗИЛа в одной точке, за которую уезжают все поезда. Пар от его дыхания возникал и таял над моей головой справа – дядя Валера выше меня на полметра – и я не знала, о чем он думает, но спрашивать не стала бы, даже если бы не сомневалась, что он ответит всю правду. Иногда лучше всего ни о чем не разговаривать, а просто быть рядом, потому что слова только все испортят.
Мы так стояли на переходе я даже не знаю сколько, и у меня уже потихоньку начали замерзать ноги, нос, а потом и все остальное, но я все равно мужественно терпела до тех пор, пока дядя Валера не спросил:
- Ты домой-то собираешься идти или как?
- А можно мы еще здесь побудем?
Я чувствовала, что, когда мы уйдем отсюда, что-то разрушится или исчезнет – то, что есть между нами сейчас. Бывает так, что чувствуешь это, но поделать ничего нельзя, потому что приходится уходить, чтобы не опоздать куда-то, или чтобы тебя не ругали, или больше нет сил, времени, терпения... или эти причины не у тебя, а у того человека, с которым вы общаетесь. И уходишь, и все разрушается, исчезает, так что остается только помнить, как оно было.
- Пойдем, поздно уже. Звезды никуда от тебя не денутся, завтра опять на них налюбуешься. Погоду обещали ясную, и не холоднее, чем сегодня.
Но такого разговора уже не будет. И это я не из-за пирожков, хотя они были с ума сойти какие вкусные, и мне после них даже не захочется ужинать.
Но дядя Валера ведь тоже никуда не денется, раз уж он много лет назад вернулся оттуда, где был – вернулся живым, а не, как это называют по телевизору, «грузом двести». Теперь с ним ничего плохого не случится.
До меня вдруг дошло, как можно задержать и продлить это, исчезающее. Надо нарисовать! Пока мы шли к лестнице, спускались по ней на тротуар, переходили дорогу и шагали по улице к нам во двор, у меня со страшной скоростью придумывался рисунок — это началось самое что ни на есть настоящее вдохновение, его ни с чем не перепутаешь. Только я пока не знаю, сумею ли нарисовать все так, как хочу, потому что рисунок складывался большой и сложный, и с очень серьезным содержанием.
Он будет по тому заданию Генгены – летнее зимой, и из двух частей-половин, на обеих – такой вечер, когда уже полностью темно. На одной – мы с дядей Валерой стоим на переходе над железной дорогой, вокруг которой снег, а в небе над нами Орион, зимнее созвездие; а на второй – дядя Валера в военной форме (я еще не выбрала, в обычной, с тельняшкой и голубым беретом, или в камуфляже), с автоматом в руках, где-то в тропическом лесу или джунглях – там должны быть пальмы, кактусы и монстеры, чтобы сразу было понятно, что это Африка, и Южный Крест на небе.
Или нет, лучше нарисовать Орион так, чтобы он был посередине, над обеими половинами рисунка: у нас он виден зимой, а в южном полушарии – летом. И мы смотрим на него из двух противоположных времен года. Нет, не только года – а как дядя Валера тогда сказал, странно и хорошо: «Все твои времена всегда с тобой». Это два его времени – и в одном из них есть я. Рисунок так и будет называться: «Два времени…» – а как дальше? «…Дяди Валеры» – не годится, это слишком по-малышовому. Вот если бы я знала его звание, про которое нельзя спрашивать… тогда можно так: «Два времени десантника Лядова». Или даже «секретного десантника».
Небо я закрашу темно-темно-синим, почти не отличающимся от черного, и оставлю в нем дырки для звезд... чуть не забыла туманность на Поясе Ориона. Они все будут белыми, а Бетельгейзе и Ригель я нарисую как полагается в астрономии – красным и голубым. Да, еще же нужно не закрашивать те места, где должен быть снег – на первой части рисунка... а на другой тоже будет белое – парашют, с которым дядя Валера выпрыгнул из самолета. Я видела по телевизору соревнования парашютистов: когда они приземляются, парашют оседает на землю такой колышущейся бесформенной кучей, похожей на сугроб...
И тут сапоги у меня поехали по обледенелой дорожке, и я едва не полетела носом в сугроб перед нашим подъездом, но дядя Валера меня поймал, не хуже чем мусорное ведро Кольки Баканова – так легко и мгновенно, будто все это время ждал, что я поскользнусь или споткнусь. Но не стал говорить мне: «Не мечтай на ходу, смотри под ноги». Я уже заметила, что он вообще молчит в тех случаях, где большинство взрослых наверняка скажут что-нибудь воспитательное. То ли это оттого, что у него нет своих детей, то ли он считает, что мы и сами способны все осознать.
Сейчас я осознала, что никак не сумела бы подхватить дядю Валеру в тот день на лестнице, если бы Владиславу не удалось его удержать и он стал падать: для этого понадобилось бы столько сил, сколько у меня не будет, пока я не дорасту до старшеклассницы или студентки, а то и еще дольше. Но я все равно не пожалела, что шла тогда за ними, готовясь это сделать. И я постаралась бы – изо всех сил, какие у меня есть.
От растерянности я даже забыла сказать ему спасибо, но он словно и не обратил внимания и открыл передо мной подъездную дверь.
Сегодня дядя Валера не хватался за перила, как неделю назад, но я почему-то остановилась, уже занеся ногу на ступеньку, как будто мне опять хотелось идти сзади, потому что он может упасть.
Дядя Валера заметил это – он всегда замечает все, что важно – и спросил, усмехнувшись:
- Что, дежавю?
Вот снова это непонятное слово, которое тогда сказал Владислав, и оно точно не имеет никакого отношения к фильму. За сегодняшний вечер я до того привыкла задавать дяде Валере самые разные вопросы, что и сейчас спросила:
- А что это такое?
- В переводе с французского – «уже виденное». Когда тебе кажется, что с тобой происходит что-то, случавшееся прежде.
- А если не кажется, а взаправду было?
- Тогда тоже так говорят.
Надо запомнить это выражение и сообщить о нем Оксанке – оно необычное и пригодится. Хотя какое-то чудное, когда его произносишь, с этим «ю» на конце. Но это же иностранный язык, чего удивляться – в нем свои правила.
- Вы знаете французский?
- Знал когда-то, теперь уж подзабыл за ненадобностью.
- А английский?
Он у нас начался в этом году и оказался гораздо сложнее русского, но и настолько же интереснее – в нем даже половина букв новые, которые еще пришлось учиться писать, а уж произносить!..
- Это само собой, как же без него.
Нам тоже говорили на самом первом уроке английского, что это язык международного общения, поэтому он нам всем обязательно пригодится в жизни.
- А еще какие-нибудь языки?
Я ожидала, что дядя Валера ответит «Немецкий» – который учили в школе папа и дедушка. Но он сказал:
- Португальский.
Мне стало смешно – из-за единственного человека, то есть вообще-то киногероя, кого я знаю, который выучил этот язык, да и то по ошибке.
- Как Паганель?
- Как я сам.
Мне показалось, что дядя Валера меня не понял. Неужели он не слышал про Паганеля?
- Вы не видели фильм про то, как искали капитана Гранта, ну, многосерийный?
Есть еще старый, черно-белый, который любит папа, потому что смотрел его в детстве, но, по-моему, новый гораздо лучше – он цветной, и в нем целых семь серий.
- Я читал сам роман Жюль Верна. Давно, примерно в твоем возрасте.
- Я его начинала читать, но не осилила – там очень много всяких длиннющих описаний, куда они плыли, шли, что и как делали… и столько всего про море и природу…
- Так это ж и хорошо. Читаешь себе внимательно, не торопясь, и все представляешь, почти как в кино. Мне у Жюль Верна как раз это и нравилось во всех романах.
Ужасно хотелось спросить дядю Валеру, поехал ли он служить в эти свои «разные места» для того, чтобы посмотреть на все те страны и моря, о которых прочел, когда был школьником… но я знала, что нельзя. Договор же. И тот рисунок, который я задумала, тоже нельзя будет ему показать – только Оксанке и, может быть, дедушке, раз ему известно, кем был раньше дядя Валера. Они поймут.
Надо попробовать почитать «Детей капитана Гранта» еще раз – у нас есть собрание сочинений Жюль Верна, стоит в заднем ряду нового шкафа на самой верхней полке – или еще какие-нибудь его книги. Вдруг они понравятся мне больше. И тогда будет о чем поговорить с дядей Валерой при следующей встрече.
Мы поднимались вместе по лестнице на наш этаж, и я думала, что за последние три недели узнала о дяде Валере больше, чем за всю мою предыдущую жизнь в соседней с ним квартире. Нет, даже не просто о нем, а его самого. Не знаю, как объяснить разницу, но она есть, и еще какая.
То, что было между нами на переходе, исчезло не до конца, а будто превратилось во что-то другое – прочное и надежное, возникшее как-то незаметно.
Мы вышли на площадку, и теперь пора было разойтись к дверям наших квартир. И тут у меня произошло еще одно дежавю с тем, что было неделю назад – я сказала совсем как тогда, когда уходила от него, засыпающего:
- До свидания, дядь Валера.
Но сейчас он улыбнулся мне и ответил.

___________________________________________

¹ Песня «Мы уходим!» («Прощайте, горы!»), написанная к выводу советских войск из Афганистана в 1988 г. (стихи Игоря Морозова, музыка Александра Халилова – участников войны в Афганистане, исполнение группы «Каскад»); каждый куплет завершается строчкой «Мы уходим, уходим, уходим, уходим», а припев начинается c «Прощайте, горы, вам видней...». Песня получила первое место на фестивале «Когда поют солдаты» в Берлине в том же году.

² С 1991 по 1994 гг. парады в Москве не проводились. Последний парад в СССР состоялся на Красной площади 7 ноября 1990 г., следующий после него – уже в РФ, 9 мая 1995 г., причем на Красной площади был только парад ветеранов Великой Отечественной войны, а техники и воинских частей – после него, на Кутузовском проспекте, возле открытого к этой дате Парка Победы на Поклонной горе.

³ Известная в советское время научно-популярная книга для школьников о происхождении комнатных растений и уходе за ними; автор Н.М. Верзилин (1903 – 1984) – биолог, педагог, детский писатель-натуралист. Впервые вышла в 1949 г., многократно переиздавалась, с черно-белыми и цветными иллюстрациями и разным дизайном обложки.

⁴ Этот диалог – отсылка к одной сцене моего макси «Из света» (когда Владислав во время встречи с отцом вспоминает о нападении на деда и о том, как разговаривал потом с Валерием Ивановичем).

⁵ В конце 1980-х – 1990-е гг. в связи с введением 11-го класса и обучения с 6 лет и вызванных этим нестыковок во многих школах не было четвертого класса, и из третьего сразу переходили в пятый.

⁶ Компенсация 50% расходов на оплату жилых помещений и коммунальных услуг ветеранам Великой Отечественной войны была введена, среди прочих мер их социальной поддержки, Федеральным законом от 12 января 1995 г. № 5-ФЗ «О ветеранах».

⁷ Это действительно одна из причин, по которой альфой Ориона в астрономии признана Бетельгейзе (переменная звезда, видимая звездная величина 0,2 – 1,2m), а не более яркий Ригель (0,12m).

⁸ Спецназ Главного разведывательного управления, будучи засекреченными подразделениями в советское время, не имел собственной отдельной формы и официально носил форму Воздушно-десантных войск. У них целых три своих праздника (во время действия фанфика – только один): День ВДВ 2 августа, День войск специального назначения 24 октября (введен в 2006 г.) и День военного разведчика 5 ноября (введен в 2000 г., официально включен в перечень профессиональных военных праздников в 2006 г.).