Work Text:
Сложно прикинуть, кто в ту минуту вызывал во мне большую неприязнь: Руперт Бистли или же я сам. В черепке, бодро отскакивая от костяных стенок, метался туда и обратно биллиардный шар. Вдобавок, сколько ни бился, я ни в какую не мог припомнить ничегошеньки из того, что случилось в промежутке между тем, как змей-искуситель Бистли подсунул мне «весёленькую таблеточку» и тем, как ваш покорный слуга обнаружил себя в домике на дереве, некогда выстроенном для нужд малолетней Роберты Викем.
Кажется, опять, не в первый уже раз, вустеровская речь потекла не с истока, а с каких-то невнятных притоков. Немедленно исправляюсь. Вышло так, дорогой мой читатель, что суровая длань судьбы зашвырнула меня в Скелдингс. Если ты там до сих пор не бывал, поясню, на что следует обратить внимание: поместье принадлежит леди Викем, вдове покойного сэра Катберта и по совместительству мамаше упомянутой Бобби. Не то чтобы эта дама дорожила моим обществом и, словно о манне в отсутствие провианта, грезила о моём визите. Вовсе наоборот, дамочка меня еле терпит. Корчится, как при острой зубной боли, заметив на противоположном конце коридора. Но пригласила вашего п. не она, а её падкая на проказы дочурка Бобби, и то исключительно потому, что её упросил Реджи Херринг по прозвищу Киппер, он же Боббин жених и мой хороший приятель. Киппер ― бывший боксёр, силач и храбрец, словом, парень что надо, но до печёночных колик боится Боббину мать. И раз уж по настоянию Бобби ему предстояло провести в Скелдингсе больше недели, пытаясь обаять леди Викем, он взмолился, чтобы старый добрый Бертрам сделался группой поддержки. Я не смог отказать, хотя поначалу пытался. Всё же дружба с начальной школы ― это вам не хухры-мухры. Так что Дживс до отказа зарядил чемоданы, я прыгнул за руль спортивного двухместного скакуна, и с попутным ветром мы с верным камердинером покатили в Скелдингс.
Помимо недолюбливающей Вустеров леди Викем, её дочери Бобби, меня, Киппера и, разумеется, слуг, в доме размещался приезжий американец, загорелый тип с белой, как зубной порошок, улыбкой. Он нагрянул в Хартфордшир прямой наводкой из Голливуда и был не то продюсером, не то режиссёром ― по правде сказать, я не слишком вникал. С утра и до ночи типус смолил сигары, расточал комплименты Бобби и леди Викем, а в промежутках сыпал байками о Мэри Пикфорд и прочих заморских знаменитостях. Звали его Руперт Бистли. Не скажу, чтобы мы с ним сдружились, но Киппера на второй день вызвали телеграммой в Лондон ― бедняге, в отличие от меня, приходится зарабатывать на жизнь, паша, что твой вол, на ниве британской журналистики. Так что мы с Бистли оказались за столом единственными мужчинами, и именно нам по традиции после обеда предстояло лакать портвейн. Заболтав меня анекдотами и несколько раз заговорщицки подмигнув, этот змей-искуситель уломал меня проглотить «весёленькую таблеточку». Якобы весь Голливуд лопает их горстями и поэтому счастлив неимоверно. Якобы, стрескав всего-то одну, молчун тут же становится балагуром, зануда ― весельчаком, а скорбящие вдовы вскакивают на столы и отплясывают канкан.
Понятия не имею, что я отплясывал, помню лишь, что очнулся в домике на дереве. В голове бесновался биллиардный шар, а во рту было мерзко и пакостно, словно я разжевал исторгнутый кошкой ком шерсти. Оправив костюм и пригладив ладонью вихры, я проверил галстучную булавку и запонки ― к счастью, дорогостоящий реквизит оказался на месте, ― затем поочерёдно заглянул в каждое из отверстий Боббиной развалюхи и, никого на горизонте не увидав, торопливо спустился на бренную землю. После чего, держась как ни в чём не бывало, поспешил к главному входу. Добравшись до спальни, я дёрнул верёвку звонка: биллиардный шар продолжал неистовствовать, и мне срочно требовался Дживсов эликсир. Закончив мучить шнурок, я шагнул к зеркалу. И не напрасно: в петличке, словно у выскочившего из Шервудского леса Робина Гуда, красовалась целая зелёная композиция: веточка дуба с парою листьев и жёлудем.
Не желая предстать пред светилом камердинерства в столь неподобающем виде, я вытащил недоразумение из петлицы, зашвырнул в дальний угол и, желая очистить свою репутацию окончательно, распахнул двустворчатый шкаф в надежде обнаружить внутри нечто вроде одёжной щётки, какой обычно орудует работяга Дживс. Я понятия не имел, где она может прятаться, потому, действуя наугад, приподнял шерстяную жилетку, припасённую р. Д. на ветреную погоду. Щётки я там не увидел, зато углядел сложенный вдвое листок.
Это было до крайности странно, даже загадочно. Как правило, среди шерстяных жилеток я прячу оранжевые носки и жёлто-зелёные галстуки. Что до Дживса ― тот предпочитает порядок и между жилеток помещает жилетки, а не какие-нибудь посторонние сложенные листки, клубни картофеля или чучела утконосов. Находка требовала самого пристального изучения, так что, стараясь вежливо игнорировать докучливый биллиардный шар, я цапнул листок, раскрыл и похлопал глазами. Внутри было что-то накалякано от руки. Я протопал поближе к окну и к своему вящему ужасу ― не знаю, что значит «вящий», но Дживс выражается именно так, ― содрогаясь, прочёл:
«Дорогой, прекрасный, неподражаемый Р! Прости, не могу удержаться ― чувства переливаются через край. Ты притягиваешь, словно магнит, думаю о тебе днём, вечером, ночью и утром. Хочу, чтобы ты уяснил: я обожаю тебя и буду любить вечно, нравится тебе это или нет. Если чувствуешь то же, будь человеком: дай знать. Хочу услышать это из твоих уст, и не один раз, а минимум сотню. С пылающей неугасимой любовью, Б. В.»
На лбу выступил хладный пот, члены обмякли, листок, покинув ослабевшие пальцы, мягко спланировал на пол.
― Не беспокойтесь, я подниму, сэр, ― невозмутимо прозвучало откуда-то из-за плеча, и уверенная рука, облачённая в рукав чёрного камердинерского пиджака, ловко нырнула за вустеровской пропажей.
Я что-то пискнул, но было поздно: Дживс, вмерцавший, как всегда, без единого звука, уже внимательно изучал возмутительную эпистолу. От ужаса я зажмурил глаза. Неужели, проглотив окаянную голливудскую таблетку, я слетел с тормозов и настрочил Дживсу признание?! А как ещё объяснить появление предательского листка? К тому же кто, как не я, мог поведать бумаге о том, что творится в вустеровской душе? И Дживс, естественно, сразу дотумкает, что «Р.» ― это, ясно-понятно, «Реджинальд», а «Б. В.» ― не кто иной, как жалкий незадачливый мизерабль Бертрам Вустер!
― …У мисс Викем, ― с лёгким осуждением в голосе произнёс Дживс, ― весьма динамичное чувство юмора. Вы не находите, сэр?
― Что?.. ― От неожиданности окуляры улетели с привычных орбит. ― Так это писал не я?..
Дживс окинул меня проницательным взором. Затем уголки его губ слегка приподнялись, глаза заблестели, а весь его дивный облик, включая статную фигуру и точёные черты, словно бы засиял.
― Я узнал руку мисс Викем, сэр, ― ответил он после паузы. Голос звучал обволакивающе и целительно. Если б не убоялся этого слова, я бы даже сказал «любовно», но, пожалуй, я всё-таки убоюсь. Он звучал, словно чудо-бальзам для Бертрамовых нервов, несомненно стальных, но немного расшатанных. ― …В её авторстве нетрудно убедиться. В холле лежит пачка писем, которые дворецкий понесёт сегодня на почту. Среди них ― открытка, адресованная подруге мисс Викем. Если желаете, я сопровожу вас вниз, и вы лично сличите почерк.
― Нет-нет, ― почти оклемавшись от шока, пробормотал я, отрицательно мотая башкой, ― не вижу надобности чего-то сличать. Я верю тебе, дружище, безоговорочно. К тому же подобная хохма вполне себе в духе Бобби, ― я деланно рассмеялся. ― Ха-ха! Согласно её коварному замыслу, ты нашёл бы эту писульку в шкафу, решил бы, что она от меня, надавал мне по морде, а после потребовал бы расчёт! ― Я выдавил ещё несколько «ха» и с ожиданием вылупился на Дживса.
Ответ прозвучал немедленно:
― Я никогда бы так с вами не поступил, сэр.
Я почувствовал, как от макушки до каблуков вашего п. омывает желанная волна облегчения, и уже искренняя, а не натужная улыбка раскроила физиономию от уха до уха. Дживс одарил меня ласковым взглядом и на десятую долю дюйма приподнял кончики восхитительных губ, не прекращая при этом сиять. Клянусь Юпитером, не любоваться было бы преступлением!
― …Но сколько же в Бобби коварства! ― не сводя с Дживса глаз, вставил я для поддержания разговора.
― Довольно жестокий розыгрыш со стороны мисс Викем, позволю себе заметить, сэр. Кто-то другой на моём месте мог отнести этот листок в полицию, и вас бы ожидали серьёзные неприятности.
― Но ведь почерк… ― промямлил я.
― Действительно, сэр. По счастью, мисс Викем не догадалась его подделать.
― Хвала Юпитеру! ― выдохнул я, плюхаясь в кресло.
Дживс смотрел на меня с задумчивостью, которую, если б не убоялся этого слова, я бы назвал «нежной», но, пожалуй, всё-таки убоюсь.
― …Простите за дерзость, сэр, но я должен спросить: почему вы не обратили внимания, что текст написан не вашей рукой?
Хочешь не хочешь, а пришлось расколоться: поведать постыдную правду про Руперта Бистли и его весёленькую таблеточку, про лакуну в Бертрамовой памяти и про то, что, притопав из парка, я туго соображал из-за боли в башке. Заодно попросил Дживса избавить черепушку вашего п. от опостылевшего биллиардного шара. Славный малый одарил меня сочувственным взором и тотчас же умерцал, чтобы вскоре вернуться с целым графином волшебного эликсира.
― Полагаю, сэр, позабытые вами события включают в себя посещение дубовой рощи, ― заметил Дживс, подобрав с пола и покрутив в неподражаемых пальцах забракованное украшение петлички.
Я согласился, с облегчением отметив про себя, что открытие звучало вполне невинно. Намного лучше, чем отплясывание канкана на столе или медленный вальс с леди Викем. Плюс нельзя было не изумиться поразительной силе дедукции моего гениального камердинера. Ведь и правда ― где, кроме дубовой рощи, я мог подцепить эту желудёвую бутоньерку?
К тому времени я успешно опрокинул в горло наполненный с горкой стакан чудо-средства и чувствовал себя, как новорождённый огурчик.
― Сэр, ― продолжая цвести и светиться, почтительно поинтересовался Дживс, ― вы не станете возражать, если я позаимствую записку мисс Викем?
Я пожал плечами:
― Для тебя что угодно, старина. Можешь использовать для растопки. Лично мне от неё никакого толка.
Дживс поблагодарил и неслышно умерцал, а я в свою очередь мысленно вознёс благодарность судьбе за то, что легко отделался и мой мозговитый камердинер так ни о чём и не догадался.
***
За ужином я, памятуя о весёлой таблеточке, решил вести себя с Рупертом Бистли прохладно. Но случая блеснуть едким сарказмом, увы, не представилось. Дживс рассказывал как-то про слепое пятно: это место в глазу, сквозь которое ничего не видно. И, похоже, гостей рассадили так, что Бертрам угодил в радиус действия этого самого слепошарого пятна Руперта, не побоюсь этого слова, Бистли. Типус меня совершенно не замечал, зато, как павлин в брачном танце, вовсю распускал хвост перед заметно ошалевшей от подобного напора Бобби. Все перемены блюд этот ненормальный не закрывал рта. Он то бомбардировал Бобби комплиментами, то переходил на свои заоблачные карьерные перспективы, то, будто обмолвившись, называл её «дорогая». Когда дело дошло до десерта, этот чокнутый докатился до того, что поднялся со своего места и попросил у мамаши Бобби её руки. Добавляю для большей ясности: лапы Бобби, а не её родительницы. Леди Викем не стала артачиться, заявила, что возражать не намерена, но окончательный ответ, разумеется, за Робертой. Бистли не растерялся, обежал стол, плюхнулся на колено и, очевидно, не сомневаясь в успехе, в самых цветистых выражениях, не иначе как почерпнутых из какого-то голливудского сценария, расписал Бобби свою заоблачную любовь и позвал замуж. Тут настала её очередь блистать. С холодом и безжалостностью, которым бы позавидовал айсберг, потопивший «Титаник», она заявила, что крайне удивлена услышанным, что ни разу ни словом, ни делом не давала мистеру Бистли повода уповать на её благосклонность и что давно уже помолвлена с мистером Херрингом, с коим в ближайшем будущем намерена сочетаться самыми что ни на есть законными узами.
Мало сказать, что Бертрам был сторицей отомщён, мне даже сделалось капельку жаль бедолагу Бистли. Наверное, за всю голливудскую карьеру типус ни разу не испытывал подобного унижения. Он побелел, покраснел, исторг из себя оскорблённое заикание, вскочил на ноги, дёргано кивнул леди Викем и, сверкнув на Бобби налитыми кровью гляделками, вылетел из столовой.
***
― Вот такая вот свистопляска, ― заключил я и озадаченно покачал луковицей, после того как в подробностях описал Дживсу вечернее светопреставление. ― Какая муха его укусила? В смысле, Руперта Бистли? Может, наглотался своих весёлых таблеточек?
― У меня другая версия, сэр, ― проворковал славный малый, лучась и взбивая подушки.
― Какая же?
― Полагаю, дело в записке, которую я просунул мистеру Бистли под дверь.
― В записке? ― встрепенулся я. ― Дживс, ты толкуешь о той самой записке?!
― Действительно, сэр.
― Но… ― Я принялся хватать воздух ртом, словно ошеломлённый окунь, без предупреждения брошенный на прилавок. ― Но зачем?! Если Бистли поймёт, что я от тебя без ума… ― сообразив, что проговорился, я моментально поправился. ― Если Бистли прочёл записку, он, конечно, решил, что я от тебя без ума, и отдаст этот лист полиции!
Слава Юпитеру! Кажется, Дживс ничего не заметил.
― Вам не о чем беспокоиться, сэр, ― мягко проворковал он, и мне сразу же сделалось легче. ― В эпистоле мисс Викем не называются имена, там указаны только инициалы. «Р.» можно истолковать как «Руперт», а «Б. В.» ― как «Бобби Викем». Разумеется, полное имя мисс Викем ― Роберта, но всем, в том числе мистеру Бистли, известно, что она предпочитает сокращение «Бобби».
― Но если бы Бистли всё равно подумал на нас? ― упрямо возразил я.
― Уверяю, сэр, этого бы не произошло. Любой, кому под дверь подкидывают письмо, в первую очередь предположит, что адресат ― он сам, а не кто-то другой. Таким образом, мистер Бистли неминуемо бы связал инициал «Р.» со своим собственным именем. И совершенно естественно он заключил, что личность, объясняющаяся ему в любви и скрытая за инициалами «Б. В.», ― это молодая и привлекательная дочь хозяйки поместья.
― Ладно, с «Р.» ты меня убедил. Но если бы Бистли решил, что не Бобби, а я в него втюрился? ― не сдавался я.
― Он бы не сделал этого, сэр, ― увещевающе произнёс Дживс.
― Психология индивидуума?
― Совершенно верно, сэр. Людям свойственно видеть то, что они желают увидеть, и не замечать того, с чем они не готовы столкнуться. Мистеру Бистли не пришло бы на ум, что к нему питает чувства другой мужчина. Такую интерпретацию он наверняка не рассматривал. Но мысль о том, что яркая молодая леди от него без ума, немедленно вскружила мистеру Бистли голову.
― Чертовски ловко! ― восхитился я.
― Благодарю, сэр. Позвольте добавить к сказанному, что вам не может угрожать ни малейшее подозрение, поскольку почерк, которым написано послание, принадлежит мисс Викем.
Я влюблённо вылупился на моё гениальное сокровище. Тут же, естественно, спохватился и замаскировал влюблённость под интеллектуальный восторг. Кажется, Дживс опять ничего не заметил. Да и как он сказал? Людям свойственно видеть то, чего они то-то то-то, и не свойственно видеть то, чего они не того. Ну, или как-то похоже. Словом, натуральный тип-топ, конспирация ― чики-пики, моей тайне ничего не грозит!
― Сэр, ― проворковал Дживс, оставив возню с подушками, ― не желаете ли перед сном выйти в сад?
Я почесал в затылке. Предложение, если пораскинуть мозгами, ― стопроцентное чики-пики, но в спальне так славно, уютно сидится, а Дживс так дивно, неподражаемо светится…
― …Если позволите, сэр, я хотел бы сопровождать вас.
О! Это натуральнейшим образом всё меняло! Так я Дживсу и сообщил:
― О! Это натуральнейшим образом всё меняет! Идём!
И, не стану скрывать, мы отправились в ту же минуту. Парковые угодья поместья мамаши Викем встретили нас томной свежестью и голубоватыми сумерками. Птички чирикали что-то лирическое и элегическое. Навострив слух, я разобрал пару куплетов: там пелось про лёгкость камердинерской походки, царственную осанку, божественный профиль, блеск его чёрных волос и сиянье прекраснейших глаз.
Дживс, должен заметить, не отставал от пернатых. Нет, читатель, он не чирикал и даже не пел, но стихи лились с его скульптурно очерченных губ, словно Dom Pérignon в дорогом ресторане.
― Язычником меня ты не зови,
Не называй кумиром божество.
Пою я гимны, полные любви,
Ему, о нём и только для него.
Его любовь нежнее с каждым днём,
И, постоянству посвящая стих,
Я поневоле говорю о нём,
Не зная тем и замыслов других.
"Прекрасный, верный, добрый" - вот слова,
Что я твержу на множество ладов.
В них три определенья божества,
Но сколько сочетаний этих слов!
Добро, краса и верность жили врозь,
Но это всё в тебе одном слилось.
Закончив, он замолчал и выразительно посмотрел на меня. Я отчего-то затрепетал и вместо того, чтобы похвалить Дживсово умение рифмовать, внезапно в порыве самонадеянности и самоубийственного бесстрашия коснулся его пальцев. Дживс, не раздумывая, с жаром стиснул мою ладонь в своей. Забыв о благоразумии и осторожности, я нацелился на его призывно полуоткрытые губы, но примерно на середине движения из-за деревьев донёсся рассерженный женский вопль, и мне срочно пришлось инсценировать неуклюжее падение.
― …Какого дьявола здесь делает горшок из оранжереи?!
Я узнал голос Бобби, а через секунду на мизансцене показалась её огненно-рыжая шевелюра.
― Какой недобитый кретин додумался приволочь орхидею в дубовую рощу и поставить горшок посреди аллеи?!
― О, Бобби, привет, ― помахал я с земли, всё ещё изображая жертву гравитации. ― А я тоже обо что-то споткнулся. О, Дживс, и ты тут? ― я изобразил удивление. ― Не поможешь мне встать?
― С удовольствием, сэр.
Славный малый в мановение ока поставил в. п. на ноги, извлёк из складок эфира одёжную щётку и скрупулёзно принялся меня очищать.
― Я чуть не сломала большой палец на правой ноге! ― ворчливо пожаловалась Бобби.
― Как я тебя понимаю! Я тоже неподалёку прогуливался и вдруг как споткнусь… Чудо, что Дживс вернул меня в вертикальное положение. Но не исключены переломы и растяжения бедренных и лучезапястных суставов…
Но Бобби, похоже, меня не слушала.
― Дживс, как удачно, что вы оказались здесь. Мне срочно требуется помощь. Я в ужасной беде.
― К вашим услугам, мисс, ― отозвался этот безукоризненный образец рыцарственности.
― Я попала в жуткую неприятность.
― Чертовски досадно, старушка, ― искренне посочувствовал я.
― В шутку написала забавное любовное письмо…
― Я, кажется, знаю, о каком письме идёт речь, ― с сарказмом заметил я.
― Берти, не перебивай! ― шикнула на меня Бобби. ― Так вот. Письмо непонятным путём попало к мерзавцу Бистли, и теперь он меня шантажирует.
Я обомлел. Бистли шантажирует Бобби? Но как? Это же какая-то ерундистика!
Так я ей и сказал:
― Бистли шантажирует тебя? Но как? Это же какая-то ерундистика!
Бобби поморщилась.
― Проще, чем дважды два. В записке содержится признание в любви некому Р. от Б. В. Как я сказала, листок по неясной причине попал в лапы Бистли, и этот бесчестный мерзопакостный негодяй заявляет, что письмо адресовано ему, и угрожает показать его моему жениху! Можете себе такое представить?! ― Она с выражением девы в беде по очереди оглядела нас с Дживсом.
― Клянусь Юпитером! ― воскликнул я. ― Если Киппер подумает, что ты признавалась в любви Руперту Бистли, это его сокрушит. Любого бы сокрушило. Если бы мой любимый признался в любви Руперту Бистли, я б удавился на собственном галстуке. Том чёрном шёлковом, с костями и улыбчивыми скелетами.
― Уверяю, сэр, этого не случится, ― успокоил меня Дживс. ― Тем более что от указанного предмета я избавился месяц назад.
― С Берти, может, и не случится, а со мною почти случилось! ― отрезала Бобби. ― Если откажусь выйти за Бистли, он покажет Реджи письмо! ― Она прижала ладони к лицу и вполне натурально захлюпала. ― Лучше б я его вообще не писала!
Удержав неджентльменский порыв вставить колкое замечание, я дружески потрепал Бобби по плечу.
― Ну что ты, старушка!.. Выше нос! Не падай духом! Держи хвост пистолетом! Вот увидишь, Дживс непременно чего-нибудь изобретёт.
Бобби всхлипнула. Я протянул ей платок. Бобби трубно высморкалась.
― Бистли сказал, за завтраком я должна объявить о нашей помолвке, иначе он покажет Реджи этот чёртов листок! ― И бедняга горестно зарыдала.
― Полагаю, я сумею помочь, мисс, ― не прекращая ласково и настойчиво оглаживать щёткой вустеровский костюм, великодушно произнёс Дживс после весьма продолжительной паузы, до отказа наполненной шмыганьем и хлюпаньем.
Бобби в последний раз трубно высморкалась и вытаращилась на Дживса с надеждой, с какой послушные детки глядят в Рождество на Санту.
― …Я бы рекомендовал воспользоваться тем, что заглавную «Р» в обращении можно трактовать не только как первую букву имени «Руперт» но и как первую букву имени вашего жениха. Вам нужно твёрдо стоять на том, что послание предназначалось мистеру Херрингу, а мистер Бистли завладел письмом незаконно. Также я посоветовал бы не вступать с мистером Бистли в переговоры, а как можно скорее пожаловаться на кражу, домогательства и грубый шантаж мистеру Херрингу.
― Клянусь чем угодно!.. ― Бобби молитвенно сложила ладони и восторженно вылупилась на Дживса, словно собиралась вывалить на него пару-другую гимнов полных любви. Я как можно непринуждённее заслонил Дживса плечом.
― Клянусь чем угодно!.. ― повторила Бобби. ― Дживс, вы истинный гений! Порою мне кажется, я сама делаю некоторые успехи, но в сравнении с вами… Если бы я не обожала Реджинальда Херринга, мы бы с вами могли пожениться, и наше потомство управляло Вселенной!
― Вы очень великодушны, мисс.
Не оставляя попыток выглядеть как можно непринуждённее, я заслонил Дживса всем вустеровским телом.
― Можно, я в благодарность вас расцелую? ― не унималась Бобби, обходя помеху в виде меня по окружности, чтобы добраться до Дживса.
Я быстро раскусил её хитрый манёвр и тоже не остался на месте, хороводя вокруг Дживса на пару с Бобби.
― Нет, мисс, ― учтиво ответствовал Дживс, ― нельзя. Но спасибо за предложение. ― Он сделал выпад назад, ловко уклоняясь от атаки Бобби, которая, изменив направление кружения, сумела обмануть вустеровскую бдительность. ― Полагаю, мистер Херринг сейчас в своей лондонской резиденции, и вы сможете ему протелефонировать.
Бобби в ту же секунду будто унесло ураганом, словно ту пигалицу из Канзаса, которую мотало по небу в домике. Я облегчённо вздохнул, внимательно огляделся, убедился, что кроме нас с Дживсом никого нет, и быстро, но подразумевая под этим вечную неугасимую любовь, клюнул его в губы.
***
Киппер не дождался утра. Он прикатил поздно вечером, примчавшись в Скелдингс на автомобиле. Вытащил Бистли из постели и хорошенечко освежил в памяти своё боксёрское прошлое. К завтраку, говорят, никого по имени Руперт в имении уже не было. Мы с Дживсом сцену воздаяния не застали. Сразу после возвращения из парка мы заперлись в моей спальне и провели там парочку бурных часов. Затем я задрых как убитый, а Дживс, памятуя об осторожности, приличиях и хороших манерах, проследовал в спальню для слуг и спал там сном херувима или ― другими словами ― сном человека, трижды подряд вознёсшего вашего п. на вершину блаженства. Но я, дорогой читатель, тебе этого не говорил.
Бобби, ясно-понятно, осталась от подвигов Киппера в полном восторге, чего невозможно сказать о её достопочтенной мамаше. Леди Викем довольна не очень, и Дживсу придётся напрячь все свои восхитительные извилины, чтобы та согласилась на брак Бобби и Киппера. Но это ж, напоминаю, Дживс! Самый великий ум на всех четырёх континентах! Так что, доверьтесь ему, как доверился я, и всё будет чики-пики!
P. S.
Дживсу, что неудивительно с его-то мозгами, удалось восстановить мой маршрут. Я говорю о вустеровских перемещениях во власти весёлой таблетки. Горшок посредине аллеи, оказывается, возник не случайно. Благодаря ему, Дживс проследил мой путь до оранжереи. В углу, где кучкуются орхидеи, острый взгляд моего совершенства обнаружил символы, вырезанные на стекле. Буква «Б», буква «Д», а между ними сердечко. В тот день я как раз нацепил на обед бриллиантовые запонки.
Получается, я всё же слетел с катушек, а заодно с тормозов, и накалякал Дживсу признание…
Дживс убеждал меня, что переживать не стоит. Мало ли «Б» и «Д»? Но я решил перестраховаться. Вооружившись подходящим бриллиантом и высунув от усердия язык, я выцарапал продолжение. Из-за нехватки места буквы пришлось накарябывать не слева направо, а сверху вниз. Но вышло вполне читаемо: «Бобби», сердечко (в смысле что любит) и следом «Дурацкие шутки».