Work Text:
Никколо Макиавелли, неполноценный посол великой Флорентийской республики при дворе великого герцога Валентинуа, уверенно и гордо шагал от ворот имольской Рокки в сторону своей скромной квартирки. Не сказать чтобы убогой, но это все, что он смог себе позволить на секретарское жалование, поскольку содержания по статусу ему не полагалось. Вот, думал Макиавелли, если не хотели давать формальных полномочий, хоть бы денег положили, но, как обычно, не положили.
Снять комнаты и так удалось едва ли не чудом в городе, внезапно переполненном армией, двором и посольствами. Помог ему, что было неожиданно и удивительно, пронырливый и чудовищно обаятельный помощник Леонардо. Хотя сам-то Салаи флорентийцем не был — обычный миланский голодранец, — однако помог, прислал местного мальчишку со шрамом, тоже пронырливого, но из-за шрама куда менее обаятельного.
Дорога была привычная, результат дня — тоже. Приятнее было думать фразами, сформулированными для сочинений или писем, в крайнем случае, для дневника. Иначе сумбур честных мыслей становился почти болезненным и опасно близким к неудобной правде. «Сегодня я заключил перемирие с собственным тщеславием». Или, например, так: «Великое искусство ведения дел тем и прекрасно, что его можно применить к собственной душе. Тот, кто служит государству, не имеет права ставить личную гордость превыше общественного блага».
Однако реальность была унизительной и муторной: каждый день он приходил к Рокке, проходил одним внутренним двором и проходом через другой, к входу в красивое здание палаццетто. Там, в приемной, и заканчивался его путь. К чести хозяина приемной, надо было признать, что над посетителями не издевались: скамьи были удобными, сеньор Агапито любезно отвечал, что герцог принять пока не может.
Одинаково любезен он был и с Макиавелли, и с другими послами. Сегодня они с венецианцами провели рядом несколько часов, и им также было отказано. Но Макиавелли отказывали каждый раз, кроме самого первого, и Чезаре тогда был честен с ним больше, чем любезен. О чем с вами можно говорить, вы никто. Сказал Чезаре и не тратил на него больше свое драгоценное герцогское время.
Венецианцы охотно рассказывали сплетни, очевидно в расчете на то, что Макиавелли отправит их своим хозяевам во Флоренцию, и он несомненно это сделает. Папский гонец не задержался в приемной ни одной лишней секунды, так что даже выражения лица было не уловить, ничего, кроме запаха лошадиного пота. Что ж, значит, срочные вести.
Потом они, в бархате и золоте, старательно прислушивались к перебранке за окнами, в итоге секретарь — настоящий секретарь, личный, приближенный, важный, даже тут Макиавелли не повезло, он сам был секретарь не в чести, такой секретарь, что «молимся, чтоб не зарезал тебя Борджиа», — рассмеялся и сам подошел к окну, подозвав их посмотреть и объяснив, что происходит. Во дворике арестовали кого-то, кто пытался зарисовать мостик.
Сеньор Агапито сообщил господам посланникам, что мостик нельзя не только зарисовывать, но и подолгу разглядывать, даже переходить по нему нельзя, потому что это секретное творение возлюбленного инженера герцога Валентинуа — известного присутствующим Леонардо из Винчи.
Третьего дня Макиавелли, так же уходя после многочасового ожидания в приемной, слышал, как управитель ругался, что нельзя ничего сделать с этим красивым деревянным мостом. Красочно ругался, с чувством, что под мост специально вырыли короткую канаву, и никак не получалось проследить, чтобы никто туда не нассал и не кидал объедков, а теперь там сдохла, похоже, целая курица, а чтобы вычистить канаву, это целое дело и требуется специальное разрешение, чтобы близко подойти.
Тогда он поймал себя на недостойном мелком злорадстве, будто, поставив в ряд творение Леонардо с дохлой курицей, ему совсем немного, совсем чуть-чуть указали на должное место. Художник, который тщится стать инженером и военным советником, даже человек такой большой известности и мастерства как Леонардо из Винчи. Тем более мелочным злорадство казалось из-за того, что Салаи нашел ему жилье. Внутренние весы качались, царапаясь. Все же было в этом нечто неправильное. Не неприемлемое, просто будто не такое.
Мостик, тем временем, был красив. Гармоничен, манил Макиавелли на него ступить, попробовать на прочность, на соответствие заявленной роли. Но он рискнул лишь задержаться на нем взглядом на минуту.
Вот и вся польза. Вот и вся гордость. Прошения о реальных посольских полномочиях оставались без ответа, а судя по тому, что писал об этих разговорах друг Бьяджо, ответ был: «нет», просто ему об этом не сообщали в открытую. Деньги тоже подходили к концу: город не был готов к такому нашествию людей. Торговцы радовались и спросу, и взлетевшим ценам, но припасы заканчивались быстрее, чем их успевали заказывать. Подводы с едой для людей и кормом для лошадей шли неостановимой чередой. И все это дорожало с каждым поворотом колеса.
* * *
Будто в ответ на недостойные мысли, Леонардо стал причиной очередного его неудобства. Центральная улица, которую никак было не миновать, чтобы попасть домой, была наглухо перекрыта личными испанцами Борджиа. Они охраняли от недовольных горожан группку с палками, веревками и большим размеченным колесом с длинной ручкой: Леонардо царапал листы привешенной к поясу черной тетради, никогда не отлипающий от него Салаи вел колесо вдоль улицы и покрикивал мальчишкам, бегающим между ним, Леонардо, палками и веревками. Похоже было, что Леонардо измерял улицу. Торговцы стояли в дверях лавок, жители — в дверях домов; всем им явно было запрещено мешать важному процессу. Возмущение оседало внутри дверей после одного взгляда на невозмутимые лица испанской гвардии и толпу за оцеплением.
Макиавелли по праву знакомства протолкался через охрану, подошел к Леонардо, но так, чтобы не заглядывать в записи, сказал:
— Приветствую вас, мессер Леонардо. Не буду даже спрашивать, чем таким возмущающим горожан вы тут занимаетесь.
— Я понимаю, понимаю. — Леонардо усмехнулся, будто понимал вообще все на свете. — Добрый день, добрый господин Макиавелли. Мне Салаи сказал, что вы живете здесь, за углом. Пойдемте, я вас проведу.
Он действительно понял все правильно: что ему надо было всего лишь пройти, а не вызнать секреты герцога. Макиавелли уже так сильно хотелось попасть домой, что не было сил злиться или удивляться.
— Моя признательность не будет иметь границ, — сказал Макиавелли, не решаясь идти, все же боясь вызвать недовольный ропот всех остальных, кто пройти не мог.
— Однако это совсем неучтиво с моей стороны. — Леонардо опять казался чуть ли не всевидящим. — Я все собирался нанести вам визит. Салаи сказал где вы живете, но видите, тут у нас много работы, все серьезно…
— Я очень благодарен вашему помощнику за содействие.
— Ну что вы, не стоит.
Они начали неторопливо перемещаться в сторону дома, где снимал комнаты Макиавелли.
— Кстати, вовсе не секрет, чем мы тут заняты. — Леонардо заметно оживился, эта тема интересовала его больше, чем светская болтовня. — Мы измеряем город для карты.
Макиавелли вежливо кивнул. Честно говоря, это не заслуживало даже пары слов упоминания в донесениях для Десяти, несмотря на всю суматоху вокруг, неудобства толпы людей и самого Маккиавелли. Карта — эка невидаль. Деревянный мост через канаву, карта города — не гигантская статуя, не пушки и укрепления. Чем он так пленил Чезаре, что наобещал такого с этими банальными мостом и картами, что так приближен, так влиятелен? Влиятелен ли?
Внезапно рядом с ними оказался и Салаи, передав ручку колеса одному из сопровождающих мальчишек, который теперь держал ее на вытянутой замершей руке, явно боясь шевельнуться, сдвинуться, сдвинуть колесо, ослушаться.
Салаи здоровался излишне сердечно, чуть не обнимался, вклинился между ними, будто Макиавелли мог иметь виды на его лысеющего патрона. Но все они так или иначе продвигались к нужному Макиавелли месту, и он был удивлен, но благодарен.
— Мы слишком заняты с этой работой, знаете ли. Да и другое, такое, что и вправду не могу раскрыть, отнимает время, — сказал Леонардо, когда они были уже в паре шагов от нужного поворота, обменялись мнениями о погоде, пока Салаи вернулся к колесу, и то кричал, то слал мальчишек с цифрами, которые Леонардо царапал на странноватых листах в деревянных рамках. — Поэтому, пожалуйста, приходите ко мне на ужин как-нибудь вскоре.
Макиавелли хотел на прощанье пригласить Леонардо к себе или в таверну — попросить поспособствовать встрече с благоволящим ему Борджиа, но приглашение на ужин в палаццетто, где жил Леонардо, чуть ли не на тот же этаж, где герцог — это была немыслимая удача.
— Я непременно приду, мессер. — Октябрьское солнце показалось вдруг лучшим в году, а лошадиные яблоки вдоль улицы и вовсе перестали пахнуть.
— Скажем, через два дня, в четверг на этой неделе? — Леонардо легонько подталкивал его в локоть в сторону нужного переулка, и Макиавелли понял, что замер на месте на радостях, и мешает инженеру заниматься его важной и нужной работой, приносящей благосклонность самого могущественного воина Романьи.
— Я свободен для вас в любой вечер, не сомневайтесь. — Повинуясь жесту Леонардо, Макиавелли не стал кланяться, но кивнул, и тихо отшагнул в сторону заветного поворота.
Салаи звонко выкрикивал цифры, а испанцы тихо и не вполне понятно ругались на задержку ему в спину. Но спину он держал прямо как никогда, потому что в безвыходной ситуации, союзник, на которого он не возлагал вообще никаких надежд, вдруг обрадовал заманчивыми перспективами.