Work Text:
Тоска по дому сильнее всего на рассвете.
В Запределье время — понятие весьма относительное, день и ночь сливаются в единое целое. На полуострове Адского Пламени чёрное небо усыпано мириадами звёзд и пронизано бескрайними потоками бушующей магии, навечно связанными с расколотой планетой. Солнце почти не греет и кажется, что потухни оно — умирающий мир вряд ли почувствует разницу. Красная земля суха и бесплодна, куда ни глянь — взгляд натыкается на голые скалы и обглоданные побелевшие кости как местной фауны, так и тех гостей из другого мира, к кому чужая планета оказалась немилосердна. Жизнь здесь превращается в выживание, отряды Пылающего Легиона не знают ни усталости, ни пощады: Кель’тас обречён помнить каждого эльфа, отдавшего жизнь за тех, к кому великое солнце ещё было благосклонно. Лично зажигая погребальные костры и отдавая Ал’ару приказ проводить в последний путь печальной песнью ушедших, Кель’тас ни на мгновение не выпускает из памяти образ родного солнца, обнимающего лучами и дарующего в каждом дне драгоценную надежду.
Иллидан никогда не вмешивается в церемонию. Иногда молчаливо стоит в стороне, сложив крылья, иногда покидает лагерь, неизменно возвращаясь с добычей в виде гончих Скверны или отвратительных многоглазых наблюдателей. Один росчерк клинка — и тварь издыхает, испуская дикую насыщенную Скверной магию, от которой кружится голова, а зрение становится необычайно острым. Скверна в чистом виде, говорит Иллидан, губительна даже в малых дозах; однажды впустив её в себя даже ради спасения, избавиться не получится никогда. Пройдут годы и десятилетия, навыки отточатся и магия от примесей будет отделяться легко, но крошечное зерно навечно пустит корни.
Кель’тас наставлениям внемлет, хотя иногда с трудом противостоит соблазну единолично высушить полчища тварей, чтобы обрушить на проклятую голову Артаса всю мощь Скверны. А после — хоть прямиком в Круговерть Пустоты, Луносвет он оставил в надёжных руках.
В один из дней тоска достигает апогея. Меркнет даже вечнопылающее желание мести, в груди не остаётся ничего, кроме тлеющих разворошённых углей. Кель’тас взмывает в равнодушное холодное небо на верном алом дракондоре, стремясь раствориться в магических вихрях. Разбитый внизу лагерь, а после и сама земля превращаются в крошечные точки. Дракондор фырчит и испуганно бьёт крыльями, ощущая неминуемое приближение конца, и сердце принца наполняется печалью. Он бросает поводья и, откинувшись назад, выскальзывает из седла, с лёгкой улыбкой наблюдая, как дракондор стремглав несётся обратно к земле. Делает вдох — и грудь сдавливает, а горло изнутри пронизывают сотни острых шипов. Вдыхает ещё раз, но боль становится лишь сильнее, третий неминуемо принесёт погибель. Магические потоки меняют окрас, сменяя золотой на алый, а после — наполняясь Скверной. Она тянет изломанные пальцы, и Кель, собрав остатки сил, окружает себя огненным щитом, выжимая досуха. Не для защиты, нет, от падения с такой высоты никакой магический барьер не спасёт. Он сжигает себя, чтобы выжечь и Скверну, и торжествует, когда зелень блекнет.
Зрение слабеет, но перед тем, как позволить себе последний вдох, Кель замечает вспыхнувшие демонические татуировки, слышит рокот собственного имени и растворяется во тьме.
В этот раз солнце оказывается милосердно: Кель’тас приходит в себя на мягком ложе, и первым, кого видит, оказывается спящий на полу Иллидан. Для него такое не в новинку: разумеется, не чуждо желание мягкой постели, но и её отсутствие неудобств не доставляет. По крайней мере, видимых.
Он старается не привлекать внимания, но пламя под повязкой становится ярче, а одно крыло раскрывается, чтобы накрыть Келя.
— Впредь даже не смей о таком думать, — Иллидан чеканит каждое слово, но за гневом угадываются боль и страх. — Или ты решил нарушить клятву?
— Никогда, мой лорд, — сипит Кель’тас.
Иллидан кивает, а затем целует его в уголок рта.
— У нас здесь ещё много работы.
Кель’тасу кажется, что продлись поцелуй ещё хоть несколько секунд, он бы собственноручно свернул шею каждому демону во имя Иллидана.
Позже, в долине Призрачной Луны он понимает: полуостров хотя бы помнит жизнь. Долина, кажется, не знает такого слова, ядовитая зелень режет взгляд и в озёрах, и в пробивающихся из-за тяжёлых грязных туч всполохах. Этот край не способны спасти даже титаны: вздумай Фрейя здесь появиться — и та окажется погребена под мёртвым камнем и отравленной водой.
Во снах ему является разрушенный Солнечный Колодец и смазанные образы, зовущие домой. Кель просыпается в поту со скомканным в ногах одеялом, но не может пошевелить и пальцем. Всё, на что он способен — смотреть, как змеятся по телу тонкие прожилки Скверны и сходить с ума от нарастающего в шее и плечах зуда. Нужно было слушать Иллидана и не брать больше необходимого, нужно было засунуть гордость в самый глубокий сундук и попросить о помощи, когда собственные силы стали отказывать. Нужно было сделать столько всего, что больше не имело значения. Теперь, когда он раб Скверны, о просьбах не может идти и речи.
Ни один целитель не находит в принце того, о чём следовало бы беспокоиться: отметин на коже нет, магический фон стабилен. Кель, безусловно, верит им, но в глубине души боится иного: теперь, когда Скверна течёт в каждом из его подданных, её невозможно считать как нечто чужеродное. Все они отмечены до конца жизни и никогда не должны забывать об этом. Если кто и может заглянуть в самую суть, то только Иллидан.
Скрывать кошмары долго, разумеется, не выходит.
В одном из сновидений Кель’тас снова в небе, но теперь тьма затягивает его, и некому прийти на помощь. Хлёсткий ветер бьёт по лицу и ладоням, равнодушные звёзды тускнеют, даже магические вихри бледнеют в непроглядной тьме. Она, как зияющий бездонный провал, пожирает всё, к чему прикасается; соседние планеты идут гигантскими трещинами, а после мгла прорывается изнутри. Дракондор под ним молотит крыльями и надтреснуто кричит, но сопротивляться притяжению не получается, Кель’тас не может ни бросить поводья, ни выскользнуть из седла; всё, на что он способен — неумолимо приближаться к гибели. Ярко-зелёный шар на мгновение вспыхивает в самом эпицентре тьмы, превращаясь в ядовитую воронку, Кель’тас видит полчища охотников Скверны и марширующих стражей, взмахивающих топорами, многоруких шиварр с мечами и уродливо скалящих пасти наблюдателей.
“Всё это может стать твоим, — шелестит тьма прямо в голове. — Сделай правильный выбор”.
Вырвавшийся сбоку язык пламени лижет руку, и оцепенение спадает. Кель’тас кричит от боли, когда ладонь оказывается объята огнём, извивается в седле, пытаясь вырваться. Огонь ползёт вверх, впиваясь десятком ядовитых клыков, а после — пронзает сердце. Из непроглядной черноты доносится смех.
— Кель!
Мрак отступает перед приглушённым жёлтым светом волшебных светильников. Кель’тас моргает, на потолке проступают смазанные узоры.
— Кель, ты меня слышишь?
Его голова покоится на чужих массивных коленях, рука безвольно свисает с края кровати. Кель’тас косится на неё, но не видит никакого вмешательства чужой магии.
— Мой лорд, — голос хриплый, каждое слово даётся с трудом. — Вам не о чем беспокоиться.
— Из тебя никудышный лжец.
Кель’тас ёрзает, пытаясь приподняться, но сделать этого ему не дают.
— Лежи. Постарайся не засыпать.
— Какое там, — Кель’тас пытается улыбнуться, но несмотря на глубинный страх внутри, измождённость берёт своё. Сколько он спал? Когда лёг? Как оказался в кровати, если точно сидел за столом?
— Не думал освоить боевые клинки?
— Простите?
— Когда я пытался разбудить тебя, встретил отпор. Держи ты клинки, от меня бы мокрого места не осталось.
Тёплая ладонь ложится на щёку. Кель, послав в бездну все условности, льнёт к ней.
— Не закрывай глаза, — другая рука прочёсывает спутанные золотистые пряди. — Побудь со мной хотя бы недолго.
— Я клялся вам в верности на всю жизнь, лорд Иллидан, сколько бы она ни продлилась.
— Тогда я повторю: не нарушай клятву.
— Ваше Высочество!
Невысказанные слова застывают в горле. У некоторых подданных в общем — и у Роммата в частности — удивительная способность появляться тогда, когда их совсем не ждут.
— С принцем всё будет в порядке, — Иллидан звучит настолько равнодушно, насколько это вообще возможно. — Принёс?
— Как вы просили. Что-то ещё?
— Да. Оставь нас.
К величайшему удивлению Кель’таса Роммат слушается.
— Выпей, — к губам прижимается холодное стекло. — На вкус отвратительно.
Предупреждение запаздывает, но Кель и бровью не ведёт, делая два небольших глотка обжигающе-горькой жидкости с травянистым привкусом.
— Теперь медленно сядь. Хотелось бы избежать ещё одного обморока.
— При всём уважении, мой лорд, я вполне способен себя контролировать.
Видимо, не совсем: тело ведёт вбок, и Кель хватается за изголовье, чтобы удержаться в сидячем положении. Огоньки из светильников троятся, комната плывёт. От слабости ломит кости и болят волосы, Кель’тас ощущает себя так, словно прошёл через прорву демонов и каким-то чудом остался жив.
— Скоро станет легче, обещаю. А пока… — в раскрытую ладонь ложится небольшой полупрозрачный кристалл. Его грани грубые и немного мутноватые, после обработки мог бы получиться весьма пристойный кулон. — Держи крепче и смотри на меня.
Кель’тас сжимает кулак. Косится на Иллидана: тот стоит неподвижно, татуировки на торсе вспыхивают, и почти сразу руку от плеча до запястья пронзает боль, как если бы под кожу впился клинок. Кель’тас не чувствует пальцев, только зрение помогает выполнять просьбу Иллидана: не разжимать кулак вот что бы то ни стало. К боли присоединяется жар и чесотка в ладонях, это сочетание сводит с ума. Приходится прикусить щеку и впиться ногтями ещё сильнее, чтобы не поддаться искушению.
Он сможет.
Рот заполняет соль и металл: кровь сочится из израненной щеки, обволакивает язык. Кель’тас слышит смех, скалится в ответ, а затем безумие отступает так же стремительно, как и началось.
— Всё закончилось, Кель. Отпускай.
Отметины на ладони глубокие, одна даже окрашена в алый. Кель’тас отмечает это почти равнодушно, прикипая взглядом к изменившемуся кристаллу: грязному болотно-зелёному, идущему ещё большими трещинами. Кристалл подрагивает словно в агонии и замирает, стоит на нём сомкнуться иллидановым пальцам. Удивление сменяется опустошённостью, и в этот раз Кель’тасу не мешают. Иллидан бережно укладывает его обратно в постель, дав напоследок ещё несколько глотков из тёмно-синей бутыли, и напиток в этот раз ощущается практически пресным, почти растеряв былую горечь.
— Теперь можешь отдохнуть. Я буду рядом.
Скверна подобна сорняку: недостаточно выкорчевать её, нужно и от семян избавиться. Одно неосторожное движение — и там, где ещё недавно царила жизнь, расстилается смерть.
Кель’тас ненавидит собственную слабость. Про гордость и вспоминать нечего: та осталась втоптанной в грязь где-то в даларанских темницах. Потерю эту он недолго оплакивает; в конце концов, получает он в разы больше. Милостью Солнца у него нет серьёзных ран (душевные не в счёт), а те, что появляются изредка на теле, затягиваются, как на собаке. Милостью Иллидана ни сам принц, ни его народ больше не сходят с ума от магического голода.
Для слабости оправдания нет. Какими бы тяжёлыми ни были сны, сколь велико бы ни было отчаяние, роскошь опустить руки Кель’тасу недоступна. Даже когда Артас падёт, даже когда жизнь всех син’дорай вернётся в привычное — насколько это возможно — русло, у него не будет права давать слабину.
Иллидан спас его уже трижды. Четвёртого раза может и не быть.
— Закрой глаза.
Мягкая широкая полоса тёмной ткани ложится на веки, по шее и затылку пробегают мурашки. Кель’тас не знает, видит ли их кто-то, но даже если в этот самый момент к покоям сбежится весь двор, это не будет иметь никакого значения. Он следует за Иллиданом, держась за его руку и стараясь выбросить из головы всё несущественное (а рядом с Иллиданом практически всё таковым оказывается). Охает, когда его подхватывают на руки, а затем поток ветра бьёт в лицо.
— Мой лорд, я вполне способен передвигаться самостоятельно.
— Ты дважды споткнулся на ровном месте. Не хочу в очередной раз выслушивать нравоучения твоих целителей, от них голова болит.
Кончики ушей вспыхивают.
— Мы уже на месте. Можешь снимать.
Повязка скользит вниз. Кель’тас выжидает ещё десяток ударов сердца, чтобы справиться с накатившим волнением, а затем медленно открывает глаза.
Раскинувшееся до горизонта небо, сменившее грязные зелёные тучи, кажется плодом воображения. Солнце клонится к закату, но его мягкий свет рассыпается по коже долгожданным, почти забытым теплом. Кель’тас смотрит прямо на сияющий диск, не заботясь о глазах, стремясь запечатлеть в памяти как можно больше, чтобы потом, когда тьма будет душить непроглядностью, вспоминать сияющий золотом ореол, нежно-голубой небосвод, росчерки багряного пламени у горизонта и величественные облака, словно светящиеся изнутри.
— Тебе нравится?
— Как вы?..
— Не хочу тешить тебя ложными надеждами, Кель: это всего лишь иллюзия. Отдаю должное твоим магам, они невероятно талантливы. Вздумай кто покинуть нас, пришлось бы туго.
— Лорд Иллидан, мой народ на вашей стороне до последней капли крови. Ручаюсь жизнью.
— Знаю. Уж прости моё косноязычие, я лишь хотел сказать, что без их помощи ничего бы не вышло. Я лишь подал идею и снабдил рядом необходимых… реагентов, но основной труд принадлежит не мне. Скверна по своей природе не способна на созидание, но син’дорай смогли укротить её и адаптировать. И это — только начало.
Пусть иллюзия. Кель’тасу хватит этой малости, чтобы раны на сердцу, истосковавшемуся по дому, понемногу стали затягиваться.
— Мне бы хотелось получить ответ.
На щеках блестит влага. Кель’тас моргает.
— В первую ночь здесь мне приснился сон. В нём была одна лишь тьма и голос, похожий на саму смерть. Он сказал, что если я останусь здесь, если выберу вас, то больше никогда не увижу солнце. Предупреждение запоздало, выбор я уже сделал. Решив пройти через портал, я знал, что мой народ обретёт здесь, а что навсегда оставит позади. Ничтожно малая плата за шанс на выживание. Но теперь… — Кель’тас склоняет голову и прижимает кулак к сердцу. — Мой лорд, боюсь, клятва была ложной. Одна лишь жизнь — ничтожный срок, я готов хранить вам верность и в посмертии.
Тёмные пальцы касаются подбородка — молчаливая просьба поднять голову.
— Не думаю, что на той стороне я смогу обеспечить такое же солнце, — Иллидан усмехается. — И не считай меня всесильным, это прямой приказ. Иллюзия действует только в этом крыле храма. Выйдешь во двор — всё вернётся.
— Это не имеет значения, мой лорд. Ещё не так давно я думал о том, чтобы ослепить себя. Но вы напомнили, ради чего стоит открывать глаза.
Иллидан поджимает губы, Кель чувствует крохотный укол совести. Не на такие откровения был рассчитан этот вечер.
— Это было до или после твоего решения разбиться на полуострове?
Укол повторяется, на этот раз сильнее.
— Я…
— Не стоит, — Иллидан качает головой и улыбается. — Я расскажу, как преодолеть кошмары. В ответ рассчитываю, что с этого момента ты не станешь молчать ни о чём. Даже если тебе приснится, что истощились все ваши винные запасы.
Солнце, как же Иллидан красив.
— Об этом расскажу в первую очередь.
Рука ложится на талию, и с тихим выдохом Кель’тас прижимается лбом к груди, обнимая Иллидана в ответ.