Work Text:
В Саду воспоминаний взращиваются космеи и лилии. Чёрный Лебедь видела даже цветок эдельвейса. Его меметическую пушистую форму, сплетённую из тонкой паутины воспоминаний о нём. Идеальный, словно бы выточенный.
Чёрный Лебедь хотела его потрогать, прикоснуться к шелковистой цветочной головке, но знала: её касания слишком горячи для хрупкого слепка памяти. Когда распустился эдельвейс, она только-только потеряла своё физическое тело.
Поэтому она касается Ахерон. Грубой, но обтекаемой формы плеч, а ещё спутанных тяжёлых волос. Ведёт подушечкой пальца по украшению на затылке, чтобы наконец распустить пряди и чтобы заколка потерялась в простынях. Вся Ахерон тут: вот её заколка, вот волосы, а под ними — мозг. Это всё, что у неё есть, не считая ножен и меча.
— Красивая, — у Лебедь в горле пузырится кровь. — Галактический рейнджер, дрейфующая по Вселенной, сколько планет ты видела?
Кровь – фантомная. Ненастоящая. Навеяна памятью: ведь Чёрный Лебедь когда-то тоже носила имя, носила сердце в груди и была искусно составлена из косточек и переполненных кровью вен. Её красота была осязаемой, но живое тело ограничено, оно не сможет перейти Рубикон. Чёрный Лебедь знает: умирать — это очень больно. Как раз потому, что тело – живое; и всякий живой никогда не сможет отыскать своё запределье. Ахерон помнит вкусы и запахи, но очень и очень далеко, и Лебедь терпеливо нащупывает детали, заглублённые, как неаккуратно зарытые шейки цветков. Делает всё, чтобы вкусить ставшее чужим; и, по обыкновению своей расы, не спрашивает дозволения. Претит самой себе.
Некогда Чёрный Лебедь верила, что ей больше никогда не удастся ощутить вес. Она — прозрачна, призрачна. Практически несущественна. Ахерон купается в её иллюзорном теле, как в самой чистой и глубокой реке, как в оазисе. Зачёрпывает то, что могло быть той самой кровью и что осязается теплом. Для них двоих. Лебедь через Ахерон получает то, за чем скучала многие годы, сама того не осознавая.
— Тысячи сломанных планет. Расколотые галактики. Сброшенные системы звёзд, — Ахерон прикипает к коже Лебедь и пытается вслушаться в биение под грудью. Там ничего нет.
Пальцы чувствуют, как Ахерон мелко дрожит. Лебедь нравится это. Нравится думать о том, насколько Ахерон страшно оказаться посреди пустоты и что фантомные сострадание и дух вот-вот рассеются, обнажив полости и постельный каркас. Дуновение из окна распаляет огонь, и Чёрный Лебедь улыбается, когда колено Ахерон проваливается через полупрозрачное, меметическое бедро.
— А ты… тёплая, — Ахерон шепчет, почти-почти лепечет. Отчаянно напуганная заострённая скала. Она словно при таинстве внемлет о благодати и боится, что кто-то услышит её. — Такая тёплая… И почему-то совсем неживая.
Для Чёрной Лебедь её прикосновения сродни прижатому к коже космическому телу. Мемория способна чувствовать, и всё ещё живое тело Ахерон слишком холодное для человека, но в то же время слишком тёплое для Небытия. Стачиваемая эрозией, Ахерон страдает, но всем нутром продолжает тянуться к теплу. Её, Лебедь, искусственному теплу. Ложной, астернальной грудной клетке. Чтобы квело ужаснуться тому, как легко западёт кисть на чужое солнечное сплетение, сковав затмение когтистыми пальцами.
Глупая необходимость на периметре голой непосредственности. Азарт и корысть, выложенные на костях.
Одежда скомкана и лежит у изножья, путаясь в ступнях Ахерон. Нагая и мрачная, сама Ахерон нуждается в чём-то и упирается носом в ложбинку между чужими ключицами. Вдыхает запах ностальгии и вспоминает, как пахли женщины её планеты. Накладывает тот аромат на Лебедь. Та его тоже чувствует и судит, что ей он не идёт. Чёрный Лебедь больше заинтересована чтением через память рейнджера книгу по истории Идзумо, давно разодранной войной и клыками ками планете. Сочувствует. Сопереживает, как читательница, но равнодушна к исходу. И нужда Ахерон в чём-то живом и тёплом больше не кажется ей устрашающей жадностью чёрной дыры, какую она встретила в Пенаконийских стенах. Та была заострена и закалена, прошла кровавую баню и ещё не остыла. Сейчас Лебедь видит разве что уязвимую перед ней женщину, чей разум снова дал тревожную течь.
— Ты помнишь, как убивала их?
Ахерон мотает головой. Отрицательно. Лебедь хочет, чтобы этот жест был надрывным. Чтобы всё тело Ахерон содрогалось от скорби и истерической агонии. Чтобы вина заволокла её мерклый взгляд. Чтобы покраснели тёмные радужки; и чтобы белизна волос покрыла собою проклюнувшиеся цветы. К счастью, руки Лебедь не следят. Может быть, останется только сдвинутая извилина, спрятанная за костью и скальпом
Копошась в чужой памяти, Чёрный Лебедь перелистывает страницу за страницей, ищет что-то не столько запретное, сколько хоть что-нибудь важное или просто-напросто подвижное. Голова Ахерон — пустырь, вздымленное пепелище. Если вести рукою по земле, вспахивая золу, то можно наткнуться на росток или обгоревший древесный сук. Лебедь хотела бы найти хоть что-нибудь истинно ценное; особенно хочет прикоснуться — как тогда желала тронуть эдельвейс. Не хочет разговаривать: это отвлёчет Ахерон, и память её снова будет напоминать запаянный лабиринт. Стены встрепенутся. Комнаты изменятся. Останется только нащупывать в плинтусах нервные волокна и выдирать их с корнями, чтобы боль — единственный по-настоящему доступный остаток человечности — возвращал Ахерон в реальность. В комнату. В отражение себя в пыльном стекле. На расправленную постель, слишком холодную, чтобы быть свидетельницей соприкосновения.
Лебедь не хочет говорить, но отчего-то не может удержаться. Можно было бы поблуждать по хаотично обставленным комнатам, вскрыть шкафчики и прочесать закрома. Тем не менее всему своё время. Сначала леность и лакомство поверхностной памятью, и только потом — глубина, багряный залив.
Ей нравилась Ахерон. Нравилась её пустота; и нравилось касаться алого пустоцвета кончиками пальцев — он был так мягок и пушист, несмотря на свою окраску. Огранённый опасностью, цвёл ей вопреки.
Лебедь снова повела пальцами, уже не спрашивая разрешения, впитывая пульсацию чужой боли, и подумала: как же это похоже на счастье — трогать то, что давно должно было сгореть.
— Позволь мне ещё немного потрогать… Всё твоё красное.