Work Text:
Люцифер уже не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько близко к той первородной сути, которая когда-то его породила. Наверное, тысячи лет назад. Но прямо сейчас груз десятка миллениумов ощущается как не более, чем пыль на подоле создателя. О, создатель... верно. Мать и Отец и Все Сущее в одном лице. Забавные смертные придумывали ему облики и имена, но только ангелы по-настоящему понимали, что это на самом деле. Незримая материя, которой пропитана каждая молекула, которая одновременно повсюду и нигде. Суть которой невозможно осознать в полной мере и которую можно только почувствовать — как сейчас чувствует ее Люцифер.
Или все-таки Самаил..? Как же давно это было... или совсем недавно?
Ангел искренне не помнит, не чувствует и не знает. Все, что он сейчас способен ощутить — это окутывающее ласковое касание самого бытия. Как будто он снова едва оперившийся птенчик, свернувшийся в огромных ладонях, бережно держащих его посреди пустоты. Эти ладони ласковы и нежно касаются самыми кончиками его перьев, смыкаясь над головой. Тепло, безопасно — как в гнезде. Люцифер с наслаждением выдыхает, не осознавая, какую тяжесть только что с себя скинул. Он не знает, почему он тут, но он хочет остаться тут подольше.
«Люцифер... Люцифер, милый. Ты меня слышишь?»
Голос. Мелодичный и прекрасный. Он разбивает царящее вокруг безмолвие. Манит и ласкает слух.
«Люцифер, свет мой... вставай, ты уже долго спишь, милый. Слишком долго».
Люцифер не понимает, что от него хочет этот голос, но он не хочет шевелиться. Хочет вечно лежать вот так и просто слушать эти дивные звуки. Ему кажется, что этот голос должен очень красиво петь, и ему даже хочется, чтобы он запел. Наверняка это были бы самые сладкие трели из всех.
И все-таки, голос очень настойчив.
«Свет мой, тебе нельзя дальше спать. Вставай! Ну же!»
Люцифер морщится и ворочается в своем пернатом клубке. Ладони, держащие его, ощущаются уже совсем другими. Они по-прежнему нежные, но нежность эта кажется уже не родительской и всеприемлющей, а какой-то... другой. Ноздри щекочет аромат духов. Легкий цветочно-ягодный аромат, такой до боли знакомый... похожий на запах лилии.
«Лилит?» — вспыхивает в голове, и одна эта мысль огорошивает Люцифера так, как если бы его облили ледяной водой. Он вскакивает и озирается по сторонам.
Вокруг него по-прежнему эфемерное ничто, но неожиданно его пронзают острым взглядом глаза. Невыносимо родные, болезненно красивые, окруженные неясной дымкой.
«Лилит!» — Люцифер зовет любимую сквозь века и миры, с отчаянием и надеждой. Протягивает руки, кричит так громко и пронзительно, что не будь он ангелом, голос бы непременно сорвался. — «Лилит, душа моя! Моя королева! Ты пришла!»
Ангел поднимается на неверных ногах и идет, не разбирая дороги, волоча за собой висящие мертвым грузом крылья. Ноги вязнут в набежавших вокруг облаках, как в рыхлом снегу, но Люцифер продолжает упорно двигаться вперед.
«Лилит! Лилит, милая! Я знал! Я верил, что ты вернешься! Мне, о стольком, о стольком нужно тебе рассказать! За столькое извиниться! Родная, молю, останься!»
Решительный рывок с протянутой вперед рукой обрывается резким порывом ветра. Люцифера подхватывает воздушный поток и начинает швырять из стороны сторону, как сорванный с дерева лист. Перед глазами мелькают неясные картинки и вспышки, порывы ветра звучат как хлопки сильных крупных крыльев, и за этими хлопками не слышно ничего.
На несколько мгновений голову словно стискивает огненным обручем. Он вскрикивает и тянется ко лбу и вискам, ощущая под пальцами горячую влагу, отчаянно не понимая, что с ним происходит и почему. Тело скручивает от резкой судороги, и Люцифер распахивает большие и полные слез от боли и шока глаза.
Вокруг темно, почти ничего не разобрать. Руки и ноги не желают слушаться и ощущаются как будто выкрученными под тошнотворным углом. Люцифер дергается, и по позвоночнику сквозь тело проходит молния. Воздух вокруг гудит, трещит и искрится. Подняв голову, владыка Ада видит перед собой размытый силуэт. Другой ангел? У нее длинные волосы и копье в руках, которым она пытается что-то сломать. Она что-то говорит ему, Люцифер даже как будто бы что-то отвечает, но мозг совершенно не фиксирует ни единого слова.
Он хочет назад, в небытие, к голосу Лилит и ласковым ладоням, похожим на уютное гнездо. Голову как будто пытаются расплавить изнутри и стискивают еще сильнее. Вроде бы та девчушка без одного глаза и нимба пытается сломать что-то у него над головой, там, где сведены вместе руки Люцифера, но Люцифер понятия не имеет, получается у нее это или нет. Он чувствует только нестерпимый жар и боль в каждой клеточке тела.
Вроде бы где-то на изжаренной подкорке крутятся какие-то навязчивые воспоминания — что-то про грешника с телевизором вместо головы, который заманил его в ловушку, про большое непонятное устройство, в которое его заковали, про дочку и... и какой-то план... о, кажется, он даже немного помнит этого суетного ангела. Подружка Шарлотты, верно? Мегги..? Шегги..? Пегги..? Люцифер бездумно перебирает имена, пока его агонизирующее тело снова не выкручивает в страшной судороге и разум снова не заволакивает белая пелена.
Хвала создателю... долго он бы этой пытки не выдержал.
Люцифер уже не среди бесконечной пустоты, он теперь сидит на облаках. Белых, персиковых, лиловых, голубых — самых разных. Они такие мягкие, что хочется откинуться на них, зарыться, как в пух, и бесконечно лежать, глядя на звездное небо над головой — такое прекрасное, что от этой пронзительной красоты хочется заплакать. Его братья и сестры создали это чудо, как и многие другие чудеса внизу, под облаками. Младшему из ангелов всегда нравились шедевры старших. Он тоже хотел создавать, и сколько же у него было идей! Жаль, что не всем из них суждено было сбыться.
«Ну, здравствуй, Самаил. Вот мы и свиделись вновь».
Старое, давно позабытое имя заставляет Люцифера — некогда Самаила — встрепенуться. Рядом с собой он видит другого себе подобного: высокий шестикрылый ангел с россыпью пронзительных глаз, чье чело венчает диадема.
«Сера...» — тихо, неверяще выдыхает Люцифер и глаза его наполняются влагой, а в груди что-то нестерпимо щемит.
Он ждет порицающего взгляда, но Старшая Серафима смотрит на него почти ласково и печально. Она расправляет одно из нижних крыльев в приглашающем жесте, и Люцифер, затаив дыхание, быстро заползает туда, зарываясь в пушистые перья. Сера когда-то приглядывала за ним — очень и очень давно, и Люцифер еще помнит, как грелся под ее большими крыльями и как докучал наставнице своими выходками. Как пытался всячески развеселить ее, чтобы увидеть улыбку и услышать сдержанный смех Старшей из Первородных Архангелов. В своем истинном облике ангелы мало похожи на людей, пусть и создали последних по собственному образу и подобию, а потому Серафима издает глухой клокочущий звук, когда наклоняется к младшему из первых ангелов и аккуратно перебирает его золотые волосы птичьим клювом. Люцифер радостно ластится навстречу, глубже зарываясь в густые перья. Снова ненадолго чувствуя себя беззаботным птенцом, ютящимся под крыльями наставницы после того как весь день напролет резвился в облаках с херувимами и тайком наблюдал за двумя смешными человечками в Эдеме.
«Сера, я... я так соскучился. По всем. Можно мне... когда мне можно будет вернуться домой?» — доверчиво спрашивает Люцифер, потому что он так устал и ему почему-то так больно... а дома свет, дома тепло и безопасно. Дома хорошо.
«Ох, но Самаил...» — тихо шепчет Сера. Она чуть отстраняется и обхватывает его лицо трехпалыми ладонями, на секунду прижимаясь к его лбу своим, щекоча перьями и холодя фарфоровую кожу клювом. — «Твой дом теперь в другом месте. Ты разве не помнишь, милый?»
Внутри словно что-то болезненно сжимается.
«В другом месте..? Но... где?»
«Очень далеко, Самаил. Вспоминай, Яд Божий, вспоминай».
Серафима касается когтистыми ладонями его головы, и Люцифер морщится, чувствуя что-то липкое и горячее. Когда Сера отстраняется, ее перья над клювом перепачканы золотом. Люцифер тянется и стирает дрожащими пальцами капельки крови, стекающие по его собственному лицу. Голову нестерпимо сдавливает, глаза выжигает золотой свет. Люцифер в панике ощупывает собственный лоб, затылок, виски и обнаруживает, что его нимб больше не висит над ним. Он сдавливает раскаленным обручем его голову, рассекая алебастровую кожу, прожигая плоть и окропляя золотые волосы, белую кожу и просторный балахон его собственной кровью.
«Нет! Нет-нет-нет-нет-нет! Подожди! Не надо! Послушай! Все не так-...!»
«Мне очень жаль, Люцифер. Но таково решение совета».
Сера распахивает крылья и вместо родного тепла тело пронизывает миллиардами ледяных игл. Холодно! Люциферу страшно и больно, как будто ему только что залепили пощечину или оттолкнули. Облака под ангелом расходятся, и он срывается вниз. Далеко-далеко вниз... Люцифер распахивает крылья, чтобы поймать поток воздуха и улететь, но их выкручивает, выворачивает наизнанку. Люцифер кричит, беспорядочно размахивая руками, и ощущает, как с его глаз срываются уносимые ветром слезы.
Падение кажется бесконечно долгим, и когда тело павшего ангела ударяется о землю, его в тот же миг практически подбрасывает на месте. Глаза резко распахиваются, перед взором Люцифера крутится пестрая мешанина цветов и огней.
Вокруг него какая-то суета, перемещаются безликие тени. Над головой медленно крутился полог циркового шатра: полосатый, красно-желтый, с фонариками на шнурках. Он весело пляшет перед глазами, качается из стороны в сторону. Тело утопает в мягком матрасе, закутанное в пушистое одеяло. Из мешанины неясных мутных пятен выплывает силуэт: тонкий и высокий, с правильными чертами, которые Люцифер не может разглядеть, и длинными пшеничными волосами, спадающими водопадом с одной стороны, когда силуэт склоняется над ним.
Люцифер тяжело дышит, всматриваясь в свое мимолетное видение, пока чьи-то тонкие пальцы бережно перебирают его волосы и прикладывают к его лбу что-то мокрое и холодное. До ушей долетает мелодичный женский голос, такой до боли знакомый... такой родной...
«Лилит...?» — Слабо зовет Люцифер. Потерянно, жалостливо, отчаянно. — «Лилит..! Милая.... любовь моя...» — Он хочет подняться и заключить свою возлюбленную в объятия, прижать к себе крепко и больше не отпускать, но тело слишком слабо и отказывается подчиняться.
Сознание снова охватывает морок, и Люциферу приходится долго моргать, чтобы согнать пелену перед глазами. Когда он снова смотрит перед собой, павший ангел обнаруживает, что цирковой шатер исчез, как и кровать с одеялом. Он лежит на черной выжженной земле, а над головой только красное небо, затянутое черным дымом, от которого першит горло и почти невозможно дышать. Где-то очень далеко ему мерещится маленькая яркая точка, похожая на увязшую в облаке смога светящуюся жемчужину — Рай, такой далекий и навсегда закрытый. Грудь сжимает от боли, тоски и вязкой серной массы, жгущей ноздри и горло.
«Люцифер? Люцифер, свет мой, ты очнулся? Ты слышишь меня?»
Его голова лежит на чем-то мягком, Люцифер поднимает голову и видит склонившуюся над собой Лилит. Ее красивое нагое тело испачкано в грязи и саже, а нежное прелестное личико омрачено скорбью и отчаянием. Всегда смелые и гордые глаза красны от слез, которые оставили на острых скулах и некогда румяных щеках темные дорожки. Ее дрожащие пальцы гладят лицо ангела, так долго пролежавшего без чувств, пытаясь стереть золотую кровь. Люциферу очень больно, но он улыбается как дурак — счастливейший в мире дурак, — ловит ее нежную изящную ручку, сжимает между ладонями и подносит к губам, покрывая горячными поцелуями.
«Лилит... любовь моя. Радость моя. Свет мой. Душа моя. Моя жизнь.» — лихорадочно шепчет он сквозь слезы и тянет к ней руку, чтобы коснуться щеки любимой супруги, провести пальцами, почувствовать жар ланит, погладить бархатную кожу, смахнуть ее хрустальные слезы. — «Я здесь, милая, я рядом. И ты здесь. Ты снова со мной. Ты вернулась. Я вижу тебя.»
Обгоревшие после падения трясущиеся пальцы зарываются в густые длинные волосы, пока ангел заходится кашлем. Легкие все еще выжигает изнутри. Это плохо... если он почти не может дышать, каково же в этом месте Лилит?
Совершая неимоверное усилие над собой, превозмогая слабость и боль, Люцифер садится и оглядывается. Кругом, далеко-далеко, насколько хватает взора — огонь и сухая, мертвая, потрескавшаяся земля. Красная, изрезанная реками огня и лавы. Воздух горячий и колючий. Очень темно, несмотря на огонь, и ужасно воняет. Люцифер придвигается к жене и инстинктивно оборачивает ее всеми шестью крыльями, как коконом, притягивает к себе и прижимает к груди, крепко-крепко, закрывает от внешнего мира, утыкается лицом в ее волосы. Обнимает так крепко, словно надеется слиться с ней и стать единым целым. Боится отпустить. Страшится не удержать. Отчаянно не хочет снова потерять. Лилит жмется к нему в ответ, и на секунду — всего на секунду — Люциферу становится... спокойнее. Не лучше и не легче, а просто «спокойнее».
Может быть, он все-таки не оттолкнет то, что ему дорого, на этот раз...
***
— Чарли, родная? Как вы?
Вегги замирает на пороге спальни Люцифера, дожидаясь хоть какой-то реакции. В комнате темно, все освещение — от огоньков на потолке, имитирующем полог циркового шатра. Чарли сидит, забравшись с ногами на кровать Люцифера, рядом со спящим отцом. Король лучше выглядеть за последние пару часов не стал, но хотя бы перестал метаться в исступлении, задыхаться и бредить. На животе у Люцифера свернулась калачиком Ки-Ки, на коленях у Чарли, тихонько фыркая, спит Раззл. Сама принцесса сидит, завернутая в плед с кровати, и таращится на раскрытую книгу с историей Ада и их семьи, лежащую перед ней на матрасе. Услышав голос Вегги, она поднимает на нее большие покрасневшие глаза и чуть отодвигается, освобождая рядом с собой место. Вегги без лишних слов забирается на кровать, под приглашающе откинутый край пледа, и обнимает принцессу. Раззл на коленях Чарли копошится и фыркает.
— Папуля еще приходит в себя, — тихонько делится Чарли, уткнувшись в волосы партнерши. — Он просыпался несколько раз, но кажется, не очень понимает, где он и что случилось. — Она чуть мешкает, нервно сглатывая, прежде, чем добавить: — Он... постоянно зовет маму.
— Ох, родная... — Вегги ласково прижимается губами к виску Шарлотты в попытке утешить.
Она вздрагивает и почти подскакивает на месте, когда ощущает, как под ее руками, обхватывающими разбитую Чарли, что-то неожиданно начинает шевелиться. Из-под воротника домашней сорочки принцессы высовывается маленькая любопытная змеиная мордочка. Аврора — золотая змейка, обычно всегда обвивающая цилиндр Люцифера и являвшаяся его любимицей — пригрелась за пазухой у младшей хозяйки и теперь оказалась потревожена. Аврора зевает, демонстрируя пасть с маленькими острыми клычками, и снова скрывается под одеждой принцессы, скользит по ее рукаву и высовывается уже под ее рукой. Чарли ласково гладит чешуйчатую головку и перемещает руку, аккуратно кладя ладонь на мерно вздымающуюся грудь отца. Аврора перебирается на хозяина, обвиваясь вокруг него, жалостливо тыкается мордочкой в красную щеку и укладывает голову на лоб Люцифера, беспокойно высовывая трепещущий раздвоенный язычок.
Чарли умиленно, но печально улыбается, наблюдая эту картину, и поправляет пушистое одеяло, которым закутан Люцифер, и подушки под ним.
— Как там дела с Отелем?
— Отлично, народ все прибывает. Сможешь познакомиться со всеми и поприветствовать их, когда твоему папе станет лучше.
Чарли хочет что-то ответить, но в этот момент Люцифер начинает ворочаться и кашлять. Его дочка тут же вскакивает и подрывается к столу у кровати, спотыкаясь о вспугнутого с ее коленей Раззла и едва не полетев на пол. Вегги встревоженно наблюдает за ней, но не вмешивается, пока Чарли наливает в кружку чай из термоса и склоняется над отцом.
— Вот, папуль, попей. Все хорошо, ты дома, — воркует над обессиленным Люцифером дочка, подхватывая его под голову и спину и помогая приподняться, чтобы сделать несколько глотков теплого чая. Вегги придвигается, чтобы помочь с другой стороны.
Люцифер облегченно выдыхает, утолив жажду, и обводит обеих девушек взглядом подернутых дымкой глаз. Затем тянется к Чарли, чтобы огладить ее щеку и запустить пальцы в пшеничные волосы.
«Лили, милая...»
— Папуль, я Чарли. Ты меня узнаешь? Твоя дочка.
— Чар-Чар? Моя девочка... — расплывается в глупой улыбке Люцифер. Чарли улыбается, ловя руку отца, стискивая ее в своих ладонях. Ки-Ки с мурчанием бодает другую руку Люцифера, безвольно лежащую на кровати. — Надо же, моя принцесса так выросла. Ты стала такой красавицей, Чар-Чар. Совсем как твоя мамуля. А где мама, яблочко? Лили придет ко мне?
— Нет, папуль, мама... мама сейчас в отъезде. Она далеко и... вернется не скоро. Я позвонила ей и сказала, что ты болеешь. Она очень волнуется. Зато Аврора тут.
— Ох, змейка, не нужно было рассказывать об этом маме. Я не хочу, чтобы она беспокоилась.
— Ничего, пап, не переживай об этом. Ты скоро поправишься и сам обрадуешь ее по телефону.
У Чарли нестерпимо щемит сердце, но сказать правду бредящему отцу она не может. Или, скорее, не хочет — пусть побудет в своем маленьком мирке, пока восстанавливается после всего произошедшего. Эта машина Вокса высосала из Люцифера почти все силы, не будь павший ангел настолько могущественным и бессмертным, все могло бы обернуться гораздо хуже. По крайней мере, физически Люцифер не ранен. Просто истощен и болен, но это пройдет.
— Ты устал, папуль, тебе нужно отдохнуть, хорошо? — тихо уговаривает его Чарли, отжимая и накладывая на лоб отцу компресс из влажного полотенца. Для этого пришлось смахнуть Аврору, которая тут же свернулась кольцами под пижамой хозяина. — Ты голоден? Хочешь горячего супа? Или еще чаю? Принести тебе еще один плед?
— Все хорошо, уточка, не переживай за своего папку. Просто побудь со мной, ладненько?
— Хорошо, папуль.
Чарли грустно улыбается, подсовывая отцу в руки обеспокоенно урчащую Ки-Ки. В этот момент она ощущает ободряющую руку Вегги на своем плече.
— Я разогрею и принесу суп и плед. Посиди пока с ним. Раззл, помоги-ка мне.
Улыбка Чарли становится не такой печальной и более умиротворенной, пока она смотрит вслед своей девушке. Приятно знать, что она не одна и ей есть на кого положиться. И что есть кто-то, кто всегда подставит плечо и подхватит, когда это нужно. Если бы не Вегги...
...ох, тяжко же пришлось папе, когда мама исчезла. Если бы Вегги ушла после всего, что они пережили, когда они ссорились, Чарли чувствовала бы себя так, словно кто-то выбил почву у нее из-под ног и лишил важной опоры.
Чарли снова смотрит на полусонного, блаженно улыбающегося отца, у которого в уголках глаз поблескивают слезы, и, не сдержав эмоций, склоняется к нему, чтобы обнять. И тут же чувствует, как Люцифер притягивает к себе ее голову и нежно целует в лоб — как в детстве, когда она была совсем малышкой. Чарли сглатывает ком в горле и стискивает отца в объятиях крепко-крепко, но бережно, уложив голову ему на грудь, чувствуя, как Люцифер гладит ее по волосам и пытается сбивчиво и слабо напевать старую колыбельную. Чарли ловит знакомый мотив и поет уже сама, звонко и мелодично, убаюкивая и утешая своего папу, как он когда-то баюкал и утешал ее. Так же, как это делала мама, когда они все втроем лежали в кровати и маленькая Чарли играла с резиновой уточкой, а родители смотрели друг на друга с такой невыразимой нежностью и любовью...
В этот момент ненадолго — всего на какое-то время — Чарли становится... спокойнее. Не лучше и не легче, а просто «спокойнее». Она чувствует тепло и сердцебиение под щекой и крепче обнимает папу, прижимаясь к его груди, словно пытаясь закрыть собой и защитить его сама. Боится отпустить. Страшится потерять второго родителя и последнего ближайшего родственника.
Видят Ад и Рай, Чарли больше не совершит ту же ошибку и на этот раз не оттолкнет по глупости то, что ей так дорого.