Work Text:
Когда они начинают съезжаться в деревеньку под Пршибиславом, что затеряна у моравской границы, становится понятно: скоро все будет кончено. Яцек прячется у конюшни, чтобы подсмотреть. Любопытно ему, хотя братья говорили, что уши надерут и вдобавок всыплют по заднице, если снова станет глазеть, а не работать. Много лошадей — значит, много труда. А Яцек чуть не попадает к кому-то под копыта, зачарованный зрелищем. Людей полно, они встают лагерем, который двигается как грохочущее чудовище с тысячами рук, ног и ртов. Шатры плещут белыми тканями, как будто саваны развеваются.
Чертова Стая слетается с разных концов разорванной войной страны, являются они на закате. Может, и правда черти. Плохо так думать про божьих воинов, но мамка всегда молится, едва их завидит. На всякий случай. Они приходят, когда солнце кажется расплавленным, багряным. Липкое пятно крови за высящимся впереди замком. Яцек знает: в такие дни жди беды.
Первым объявляется Гинек из Евишовиц, Сухой Черт, которого, слышал Яцек, тоже как-то раз хоронили, да только дьяволы из пекла вернули его обратно, сказали, что им такие не нужны. Пан Гинек живой, хотя и выглядит страшнее мертвеца. Не из-за лица, испещренного отметинами жуткой болезни, шрамами и ожогами, а потому что он не спешивается — в отчаянии бросается с коня, как в омут, в несколько широких шагов оказывается рядом с пани Катериной, обнимает ее, словно пытается спрятать от мира. Всю ее целиком, хрупкую и растерянную. Он выше, а она совсем исхудала за те дни, что Яцек ее видел. И долго они стоят. Кажется, кто-то плачет, всхлипывая, но Яцеку из-за угла не разобрать, кто из них.
Приезжает Янош Венгр, ведет за собой потрепанный отряд. В телеге, пьяный, голосит Кубенка — в последней битве ручница полыхнула, и руки́ не стало, словно Господь сотворил чудо наоборот. Не дал, а отнял. Эту историю Яцек слышит от него самого; крепко пахнет пойлом, рука треплет по загривку, как щенка. Страшно, но почему-то хорошо. Кубенка с Яношем улыбаются, как будто приехали не хоронить, а женить кого-нибудь.
Богута крестит Яцека размашисто. Он все время тут, с самого начала, и он тоже пьян, все здесь хмельны от ужаса. Говорят, те, кого Богута благословит на кровавой заре перед битвой, никогда не умрут. Войдут сразу в Царствие Божие. Все они… Священник без прихода, для которого паства — целое воинство, смахивает слезу, сочащуюся из глаза.
Почти самыми последними приезжают эти двое. Странные они. Пан, высокий, стремительный, волосы цвета золота и серебра — не разобрать, чего больше. Лицо глубоко прорезано серпом-полумесяцем шрама, но, несмотря на это, угадывается в нем красота, изящество, свойственное только самым благородным шляхтичам. Как у рыцаря из сказок. Рыцарей-то Яцек за последние дни навидался, а у этого еще и шпоры позолоченные, так что сомнений не остается. Пан Птачек из Пиркштайна, называемый Ястребом, на него не оглядывается. Рядом с ним, чуть позади, идет Индржих, его мальчик узнает по большому мечу на поясе. Он-то поручает Яцеку пегую лошадку, которую с нежностью зовет Сивкой. Лицо у пана — пана ли? кажется, тоже рыцаря?.. — светлое, мягкое, и Яцеку нравится его синий чистый взгляд. Доверительный, словно он не с деревенским мальчишкой разговаривает, а с кем-то важным.
— Вы надолго, пан? — робея, спрашивает Яцек.
— До конца, — пожимает плечами пан Индржих.
— Индро, — замечает он, даже не повернув головы. Всегда по шагам угадывает. Индро согласно мычит что-то, подойдя и привычно поддержав за плечо; знакомый запах крови и трав окутывает его.
Пальцы Жижки скользят по склянкам на столе, задевают горлышки. Пытается по очертаниям угадать. С тех пор как из носа стало хлестать, запахи он почти не различал. Индро не находит в себе сил злиться, только укоризненно говорит:
— По-моему, мы об этом уже толковали, атаман.
— Гетман. Не переучишься никак, хоть могила тебя исправит? — ворчит Жижка.
— Не стоит тебе самому… Что ты ищешь-то?
— Ту дрянь… — Выдох ломается с хрипом. — С белладонной.
Индро вздрагивает, когда он поворачивается, только сейчас понимает, что Жижка без повязки. Заглянув в пустоту глазницы, Индро не успевает поймать нужную — нашел ведь! — склянку. Она выпадает из ослабших пальцев, разбивается под ногами. Жижка, ругаясь, отступает, чтобы не пораниться об осколки. Нужно прибраться, но в голове оглушительно пусто.
— Я умираю, Индро.
— Нет! — пылко спорит он.
— Все умирают, мальчик.
Все. Индро думал, что будет иначе. Он не мог помешать, когда зарубили Мартина. О страшной смерти Радцига узнал из письма. А теперь он просто…
Смотрит.
Оплакать успеет, привык уже носить горе с собой, как тяжесть в заплечном мешке, — по молодости. Бо́льшую часть жизни Индро считает себя сиротой. От Мартина остается только поблекшее воспоминание, эхо звона по клинку, от Радцига — меч, которым он сражается, его самый драгоценный дар, знак признания от отца. С Яном Жижкой умрет что-то важное. Индро впервые за долгое время не думает о Богемии, справедливости и их общем деле, а только о себе, цепляющемся за руку человека, который дал ему что-то большее, чем месть, чтобы сражаться. Все они вместе — Стая. Безумцы, черти, божьи воины. Как их только не называли. Его семья, потому как другой больше не осталось. А у Жижки есть умение вести за собой, и без него ничего бы не получилось, как будто бог забрал глаза, но заставил всех смотреть только на него. Даже теперь, когда от его атамана осталась больная тень с изможденным лицом и седыми волосами, все приходят ему поклониться. Признают то, что Индро отказывается принять: они здесь, чтобы прощаться, провожают его.
— Ты, что ли, реветь собрался? — огрызается Жижка, слабо потрепав его по плечу. — Индро, ты это прекращай, а то мне тут Гинека не хватило. Плачет, руки целует. Дурак… Болото развели. Хоть баб позовите, у них поголосистей выйдет.
Невольно Индро усмехается, представив Черта: все такого же рыжего, безумного и преданного Жижке. Индро отводит его к постели. Ничего не говорит о том, что Жижка спотыкается на ровном месте; Индро молчит, так молчит, что рот наполняется кровью из-за прокушенного языка. Он знает, что ничего не может сделать — снова. Считать, что все, кто ему дорог, мучительно умирают, было бы слишком грешно, ведь мир вокруг него не вращается. Миру в общем-то все равно, что у Индро в очередной раз становится тяжело и больно на душе.
— Катерина сказала, тебе нужно поспать, — напоминает Индро. — Я согласился стеречь. Не волнуйся, больше никого не пущу… Тебе отдыхать надо, а мы тут устроили паломничество.
— С такой болью разве заснешь… — тускло откликается Жижка.
— Я дам отвар, только… пожалуйста.
Он находит еще один, взамен разбитого, мысленно делает пометку сварить нового зелья. Столько, сколько понадобится. Индро возвращается к постели, касается костистой руки. Он не замечал, как Жижка ломается, потому что привык, что он крепче стали. Индро ли не знать, что все клинки изнашиваются с течением лет.
Индро наблюдает, как он пьет, как откидывает голову. Травница, которая занималась отварами, — умная женщина, ей можно довериться. Она рассказывает о непрекращающейся лихорадке, о язвах, которые не проходят. Ему Жижка на осмотр не дается: говорит, что это не забота Индро. Не драться же с ним. На мгновение Индро задумывается, не мог ли Жижка попросить женщину добавить в отвар больше белладонны… Иначе его ждет долгая, мучительная смерть. Только тот сдаваться не привык, даже если битва безнадежна.
— Не страшно? — тихо спрашивает Индро, присев рядом на кровати.
— Помирать? Ты вроде не мальчик уже, чтоб такого бояться. Столько битв прошел. Сам уже седой, наверно…
— Я-то нет, это Янек… Что-то между нами природа напутала, — мягко смеется Индро. — Погибнуть в бою за правое дело и мне бы хотелось. Многие для храбрости так говорят, а я знаю, как страшно бывает, если выживешь и мучиться будешь…
Потому-то, когда они убивают врагов своих, лучше не оставлять их в мучениях. Милосердным быть не всегда получается, но Индро пытается.
— Да уж, — вздыхает Жижка. — Много я видел паршивых смертей, пока мы сражались. Как достойные люди гибнут от предательского ножа или случайной стрелы. И по сравнению с такой судьбой… получается испытывать нечто вроде благодарности. Но не смирения, — скалится он, и Индро с радостью узнает прежнего атамана. Но это всего одно мгновение. Блик заходящего солнца.
— Не думал, что ты мечтаешь умереть в постели!
— Не так важно… где именно, — договаривает Жижка, несмотря на приступ лающего кашля, заставивший Индро незаметно для него содрогнуться. Жижка утирает губы от крови. — Я бы хотел умереть рядом со своими людьми… С тобой тоже… Хорошо, что ты приехал, парень…
— Куда мне деваться-то? Я всегда поблизости, ты же знаешь.
— Я б хотел, — признается Жижка, — вас напоследок увидеть, но чудес не бывает.
Зная, что атаман не приемлет жалости, Индро заставляет себя говорить как обычно, но ему, напротив, хочется зажмуриться, оказаться в темноте, представить, что они в «Чертовом месте». Там, среди вечного лета, остаться навсегда. Ему даже на мгновение кажется, что он улавливает крепкий запах пива и людского пота, дух июльской жары, крики и песни, пляски на столах, глупые клятвы, которые они протащили через войну. Молодые, дурные и самонадеянные, даже в Праге в тот самый день, когда били колокола и скидывали людей из окон, пьяные кровью, они верили, что что-то меняется. И что прежде нужно убить старый мир. С тех пор Индро видит только то, как калечатся и умирают они сами.
— Не знаю я, что нам суждено, но кажется, Господь и так мне отдал больший срок, чем положено. А теперь и уходить не обидно, когда вокруг жена и друзья. Все беспокоитесь, носитесь возле меня, скоро начнете хороводы водить, — усмехается Жижка, словно укоряя его за заботу. — Столько раз я должен был погибнуть! Лишился всего, а устоял. Катерина — мои глаза, ты — мои руки, держащие меч. Ты обязан мне пообещать, Индро, — говорит он, вдруг подавшись к нему, — что позаботишься о Катерине и о Богемии.
— Я постараюсь, — с трудом роняет Индро. Не верит, что сможет стать опорой Катерине: та всегда была самой стойкой из них, и втайне все они знали, что Катерина их переживет. Это она будет его держать, когда мир рухнет снова.
Мысль о стране гораздо хуже. О гуситах, волнующихся из-за смерти предводителя. Для Стаи Жижка — отец, брат, король и бог, все разом, но вот остальные скоро встанут на дыбы. Власть манит, даже если к ней не прилагается корона, а быть во главе такой силы мечтает каждый, и Индро даже под прикрытыми веками видит готовящийся вспыхнуть мятеж. Те, кто знает Жижку, за Стаей пойдут. Можно положиться на Кунеша из Беловицы, на Гвезду — те тоже остаются рядом. А вот насчет остальных…
— Это не та власть, чтобы ее наследовать, а ты мне не сын, — говорит Жижка, — но тебя люди полюбили, Индро из Скалицы. За то, что ты для них делал, головой рисковал, вел их за собой. Скажи им, что я отдал все тебе. Не станешь, — понимает по долгому молчанию, потому что лгать в такую минуту, успокаивая больного, Индро кажется бесчестным. Его беда, что даже перед смертным одром Жижка остается собой. — Не исполнишь последнее желание старика? — хмурится он.
— Теперь будешь на жалость давить? Не сможешь, я тебя уважаю. И не поведусь! Пусть выберут, тогда и поговорим, — упрямо произносит Индро. — Мы не короли, не владеем этой землей и людьми, только сражаемся ради них. Бог наш пан, а значит, ему решать — не тебе, атаман.
Он видит, как Жижка улыбается, будто и не ожидал другого ответа. Затихает. Индро наклоняется ближе, но знает, что время еще не пришло, а это только наступивший сон, краткое избавление от страданий. Смотреть подолгу не хочется, хотя и нужно запомнить. Столько раз Индро думал о словах, которые сказал бы Мартину, если бы знал в то далекое утро, что вскоре отца не станет; что пообещал бы Радцигу, когда уезжал, не зная, что навсегда. Времени слишком мало. Он рад, что в этот раз успел.
— Не пойдешь поговорить?
— А он меня, думаешь, ждет? Жижка за тобой посылал.
— Ты ему всегда нравился, — убеждает Индро. — Еще до того, как его поддержал, с самого Сухдола. Можешь уверять себя сколько угодно, что ты никому не нужен, но это не так.
Кажется, что Ян прячется. Укорять его не получается: им всем трудно смириться, но остальные хотя бы находят в себе смелость проститься. Индро прислоняется к стене, глядит на лавку, на которой Ян сидит, уткнувшись лицом в ладони, локти уперты в колени. Тяжелая, больная голова. Ему бы тоже выпить отвара, но Индро знает, что это другое мучение.
— Не могу, — угрюмо признается Ян. — Ты всегда был сильнее меня, и мы оба это знаем. Столько пережил… Я бы сломался еще в Скалице, там лег бы да помер, оставшись один. Когда отца не стало, я рыдал столько, что стыдно вспомнить…
— Ты ребенком был, — спорит Индро, — это простительно. А если сейчас начнешь, то Жижка не заметит.
— Как ты можешь, — шипит Ян, сузив слезящиеся глаза, — о таком шутить?
— А что нам еще остается? Ты горюешь здесь один, а я с людьми говорю. Мне от этого легче, — заключает Индро. — Знать, что мир не умрет. Что останутся еще те, за кого мне хочется драться, и ты не последний из них, можешь догадаться.
Небо над ними красное, полыхающее, словно вся вселенная, вопреки его речам, хочет сгореть. Индро коротко вдыхает студеный воздух. Осень пахнет прелой листвой — смертью и гнилью.
— Теперь я даже рад, что смерти отца не запомнил, — говорит Ян. — Ты не думай… Не зазря ехал же. Я заходил к нему, пока он спал. Катерина была рядом. Не знаю, как она… как ей хватает сил.
Когда он поднимает голову, глядя сквозь Индро, шрам, расколовший его лицо после Живогошты, кажется еще отчетливее. Катерину Индро может понять больше, чем рассчитывал. Глаза у Яна прозрачные, как утренний осенний лед, сковывающий озера.
— Тебе-то легче? — бросает Ян колко.
— Потому что двоих уже схоронил? Да уж, привыкнешь тут.
Судьба, видно, такая.
Ян отмахивается, извиняясь за слетевшие слова. Думать, прежде чем говорить, он спустя годы не научился. Ему кажется, что ему не место здесь. Сын без отца; отец, толком не знающий сына. Гинце любит Жижку, и хорошо, что его тут нет. Для мальчика лучше оставаться под присмотром матери и ее бесконечной родни, чем смотреть, как человек, которого он считает богом, будет умирать, как обычный смертный. Потому что совсем скоро Ян Жижка станет одной из сказок, которые Гинце рассказывали с детства.
— Все это ничего не значит, — говорит Ян, глядя на свои руки, на шрамы, которые на них остались с тех пор, как они с Жижкой познакомились. — Вместо нас будут сражаться сыновья, похоронят нас, а потом возьмут наши мечи. Разве это не твоя история? И что в ней хорошего? Какой смысл?
— Никто не знает будущего… Но я думаю, мы что-то делаем, — меняем мир. К лучшему или нет, мне не дано понять, я всего лишь кузнечий сын, — торжественно произносит Индро, напоминая, чем Ян его прежде попрекал; он не знает, чьим сыном назвался бы теперь, если бы его спросили, кто приехал. — Только ему не жалко умирать и хочется, чтобы мы были рядом. И я бы тоже так хотел уйти.
— Вот теперь мы говорим о твоей смерти. Прекрасно! Просто, курва, замечательно!
— До нее далеко, — обещает Индро. — Когда мы впервые встретились, Жижка был не старше нас сейчас, выходит? А мне взрослым человеком казался. Знающим. Вот дурость-то, да? Не дай бог про меня кто так думает.
— Еще бы, ты за ним хвостом ходил, — ухмыляется Ян.
А Индро с улыбкой вспоминает, как с атаманом дрался: тот шлем снял, чтобы показать, что не боится смерти. Может быть, поэтому костлявая так долго Жижку избегала, несмотря на все страшные раны? Он просто в нее не верил.
— Что ж, ты прав… Все еще мальчишкой себя чувствую, — признается Ян, — ничего не поменялось: ни мы, ни ошибки наши.
— Всем хотелось бы время остановить.
Ян молчит. Индро сомневается, что он все-таки пойдет поговорить, выпить со Стаей, встретить старых товарищей, хотя бы еще раз увидеть… издалека. Ян боится смерти с тех пор, как по нем звонил колокол. Страшится не того, что по ту сторону ждет расплата за грехи или еще что-то жуткое, а того, что в этой жизни они все становятся ничем, прахом. Клеймо Мартина на его мечах, имя Радцига останется в книгах с родословными. Жижка жизнь положил, чтобы изменить историю. А что будет после них?
— Когда-нибудь перестанет болеть? — спрашивает Ян с надеждой.
— Нет, — честно отвечает Индро.
Значит, проститься Ян не пойдет. И значит, для него Жижка уже мертвый.
Катерина делает вид, что она не ломается каждый чертов раз, когда они подходят к ней осторожными, тихими словами, с соболезнованиями и предложениями помощи. Она до дрожи ненавидит их за то, какие они чужие в последние дни. Растерянные, молчаливые, бродящие вокруг, как призраки. Обычно совсем иные: пьют, шутят, дурачатся, как щенки, лезут в драку. Потому что даже на войне нужно что-то, чтобы с ума не сойти. Смерть — и та пляшет, так они чем хуже? Но теперь все другое, время медленно тлеет, как октябрьские закаты, и они тоже. Богута тихо молится, а остальные сидят сгорбившись. За дверью избы, в которой оставляют больного, о чем-то говорят Жижка с Сухим Чертом.
— Как там твой брат? — спрашивает Катерина. Обнимает себя руками: сегодня еще холоднее.
— В Праге, — не задумываясь, отвечает Индро. — Давно от него вестей не получал. Съездил бы проведать, да… сама видишь, как вышло.
— Ты поезжай обязательно. А то вдруг окажется, что поздно.
— Ну, теперь уж не скоро. Если только ты тут в одиночку не хочешь за Стаей присмотреть.
— Я? Да лучше на тот свет!
Она улыбается, гладя его по руке. Катерина с годами становится только решительнее в своем желании идти до конца, биться до последнего, потому что отступать им теперь некуда. Оставаясь при Жижке, она была не только его глазами, но и ближайшей помощницей и советницей, поэтому Индро прислушивается к ней, когда она говорит о том, как трудно будет разрозненные силы собрать, на кого из союзников можно повлиять, чтобы удержать рядом. Ей бы стоило руководить, но кто же за бабой пойдет… По взгляду Индро догадывается, что она его тоже видит преемником, но никто не говорит об этом, пока гетман жив.
— Только о детях жалею, — рассуждает Катерина с женской, не понятной Индро тоской — и слава богу, что он не знает, каково это, когда твоя любовь умирает, ничего не оставив после себя, никакого наследника. — Все казалось, что не время, нельзя в такой ужасный мир ребенка приводить. Да и не думаю, что смогла бы… случись что снова… Рада тебя видеть здесь, — заканчивает Катерина.
Он обнимает ее — не так, как Гинек вечно сгребает Катерину в охапку. Нет, Индро касается ее очень бережно, не вполне уверенный, что ему это позволено. Она коротко выдыхает, устроив голову у Индро на груди, прислушивается к грохоту сердца. Словно Катерина убеждается, что он живой и не собирается ее оставлять. Кажется, что от любых разговоров, самых глупых и неуместных, Катерине становится легче, потому что после того, как все стало понятно, с ней так не беседовали. Смотрели с сочувствием и виной, поскольку никто не мог гетмана уберечь. Вздыхали, просили Катерину крепиться, зная, что она сильная. В каждом взгляде, направленном на нее, можно было прочитать понимание, что стоит вскоре готовиться к худшему. А ей хотелось, чтобы ее кто-то отвлек. Она ведь первой все осознала, потому что Жижка ничего от нее никогда не скрывал.
Катерина была для Индро самой жизнью, яркой, громкой, несдержанной, и поэтому с такой тоской он глядит на эту усталую, постаревшую за несколько дней женщину, словно возраст, который не оставлял на ней отпечатков, наконец неумолимо нагнал Катерину, дохнул на нее холодом и смертью, заморозил седину в ее косе. Ничего по-прежнему уже не будет: с каждым часом в Индро только крепнет эта уверенность.
Катерину он отпускает, когда Гинек, пошатываясь, выходит из избы. Лучше сказать — вываливается. Взгляд у Черта безумный, темный, и он бросается к Индро, будто в битву врывается. Сгребает за ворот, пальцы совсем близко к горлу, и Индро кажется, что Гинек и нож бы ему к шее приложил, если бы это что-то изменило. Он обмякает: не ожидал, не готовился к нападению, да и драться не хочется. Гинек толкает его к стене, клокоча рычанием. Позади вскрикивает Катерина. Богута пытается Сухого Черта оттащить, но силы в том удивительно много.
— Ты же лекарь! — оскалившись, требует Гинек. — Так сделай что-нибудь, не смотри! Только и шляешься рядом, а помочь, курва, не можешь! Какой тогда от тебя толк? Какой, ты, ублюдок!..
Индро стискивает зубы, чтобы не ответить, что и так прекрасно это знает. Он медленно качает головой, показывая, что настолько же беспомощен, как Гинек. Еще хуже того. Даже знание трав и отваров не поможет, если смертельная хворь захватит тело, сломит его изнутри. Воспаление — ничего не поделать, не выскрести заразу. Огненная лихорадка, слабость. Все это Индро не может не видеть, каждый раз он встречает не человека, который, бывало, заменял ему отца — обоих его отцов, — а перечень хворей и неутешительных лечебных заключений. И знание это хуже, чем зловещее неведение, с которым сталкиваются остальные, кто ничего не знает о болезни. Индро может подсчитать, сколько осталось. Поэтому заходит реже, хотя и не бежит прочь, как Ян.
Сухой Черт знаменит тем, что не боится смерти, дерется за дюжину дьяволов разом, но чужая гибель пугает до глубины души… Может быть, потому что Ян Жижка всегда был для Черта душой и совестью, и теперь Гинек мечется и злится, как будто часть его отмирает. Гниет, все еще оставаясь неотделимой от тела.
— Гинек, пусти его! — в отчаянии вскрикивает Катерина. — А ну перестань!.. Бешеная псина! Гинек!
— Никто не виноват… — начинает Богута.
Гинек оборачивается к нему резко, словно находит себе новую добычу. Он рявкает, прежде чем Богута успевает сказать что-то еще:
— Только не вздумай говорить про своего Бога! Сколько Ян Ему отдал, скольких положил? Ну, давай, объясни мне, грешному, почему Господь забирает людей… настоящих людей, а не меня? Почему я все еще жив, хотя давно должен был сдохнуть, как собака в канаве, а Ян умирает? Самой херовой, ужасной смертью! А я, можешь поверить, навидался! Да и ты сам — тоже! И если б можно было обменять…
— Здесь не бывает сделок, — с грустью улыбается Богута. С годами тоски в нем становится все больше, и ее не развеять уже выпивкой и развлечениями. — Нам остается только молиться, чтобы конец его был безболезненным…
Если и умрет Жижка без боли, то из-за отваров, не из-за Бога. Индро медленно отстраняется от отвлеченного Черта, но ничего не говорит ни ему, ни Богуте, тонущему в смирении перед господним замыслом. Злость горит в Индро, и он вдруг понимает, что страшно завидует Гинеку, который может выть, беситься, бросаться на своих, тщетно пытаясь отвлечься. Ему-то терять нечего. Когда все, включая тебя самого, считают тебя безумным чудовищем, можно позволить себе бешенство. Показать, как у тебя все горит внутри ярче инквизиторских костров.
Кажется, что Гинек с Богутой сейчас сцепятся и хоронить кого-то придется раньше срока, но их разводят Катерина и подоспевший Янош. Индро смотрит вслед уходящему Черту, догадываясь, что тот нескоро вернется. В таком настроении он мог бы в одиночку взять Пршибислав, ворваться с огнем и мечом, да вот только это ничего не изменит. Все их свершения, пролитая кровь, взятые крепости, легенды, которые о них слагают… ничего из этого не сможет спасти одного человека.
Индро не умеет читать мысли, но он уверен, что каждый из Чертовой Стаи думает об одном: если бы Господь был справедлив, это они умирали бы, а Жижка жил бы вечно.
— А я всегда говорил, — раздается пьяный голос Кубенки, — что без Жижки ничего не получилось бы.
Индро согласно кивает. Иногда, оглядываясь, он думает, что тогда их жизнь была бы спокойнее. Такие люди, как Жижка, всегда ведут войну за собой, как верного пса.
— Ты-то как? — спохватившись, спрашивает Индро, глядя на обрубок руки в повязках. Вроде как чистых. Переживая за Жижку, он даже не догадался осмотреть Кубенку, а теперь становится стыдно. Нужно приглядывать за живыми, Жижка бы этого хотел.
— Сойдет, когда напьешься, так и совсем не больно, ничегошеньки не чувствуешь, — подмигивает Кубенка. Его ни потери, ни раны не останавливают, ведь кто другой полез бы не в горлышко бутылки, а в петлю. Индро, глядя на него, поражается, как в этом человеке оказывается больше стойкости, чем в остальных, кто сходит с ума от горя. Кубенка довольно улыбается: — Пойти, что ли, Жижке посоветовать? Как думаешь, Индро, для здоровья полезно? Я слыхал, горилку льют, чтобы зараза в рану не попала. Но ее ж можно и вовнутрь сразу!
— Хочешь, чтобы тебе Катерина голову отстрелила? — смеется Индро.
Он бы сам, наверное, на предложение Кубенки согласился, надо как-то жить.
В избу Индро заглядывает, как всегда, готовясь к удару. Осторожно приоткрывает скрипнувшую дверь, чтобы не потревожить, если Жижка спит. Замирает, потому что видит совсем другое: Стаю, окружающую кровать, и ближайших союзников гетмана. Жижка сидит, опираясь на спинку, с заботливо принесенной подушкой. На глазах знакомая повязка, умыт, волосы зачесаны. Остальные занимают места как-то даже… привычно. Ян около кровати, в руках мелькает нож, снимающий стружку с деревяшки, из которой он вырезает. Гинек размашисто шагает из угла в угол, не может усидеть на месте от нетерпения. Янош с Кубенкой на лавке, рядом с ними Богута, который разливает вино. Стену подпирает Кунеш, около окна Ян Гвезда. На Индро оглядывается Викторин, мальчишка, такой же рыжий, как дядя Гинек, но чуть более разумный.
— И что здесь творится? — не выдерживает молчания Индро.
— Мы ведем осаду! — жизнерадостно заявляет Сухой Черт. — Странно, что ты не заметил! Такая здоровая куча дерьма на закате — это на самом деле замок!
Индро не исключает, что они тронулись. Разом.
— Мы здесь, чтобы взять крепость, и тянуть дальше значит ставить под угрозу не только их запасы, но и наши, — поясняет Ян. Он беспомощно смотрит на Индро и пожимает плечами в намеке на извинения: — Я говорил, что и тебя надо позвать, а они сказали, ты упрешься.
— Что мы и видим, — поддерживает Кубенка. — Я ж сказал, что Индро объявится! Кто мне там должен? А, Вита! Давай-ка гроши.
— Обираешь детей, — укоряет Богута.
— Это урок жизни, щенок, — в ответ на умоляющий взгляд племянника гаркает Гинек.
Оглядев их, Индро тяжело вздыхает. Подходит ближе, смотрит на Жижку, зная, что тот почувствует взгляд. Взывать к его благоразумию бесполезно, беречься он не станет, да и… даже если это стоит ему часов или дней жизни, итог все равно будет один.
— Мы не выступим, — просто говорит Индро.
— Хера с два мы не выступим! — взвивается Янош.
— Люди не пойдут.
— Один человек не должен задерживать войско, — хрипит Жижка.
— Для них ты не просто человек. Пора бы уже привыкнуть, гетман.
Жижка отвечает бледной улыбкой:
— Вот именно, Индро. Я их военачальник, и я им напоминаю, зачем мы сюда явились. Потому что… со мной или без меня, но эта война продолжится, и, если вы сдадитесь, вас забьют и противники гуситов, и те, кто был со мной не согласен. А значит, мы берем херов замок, — заключает он, — потому что у нас есть пушки, да и людей в любом случае больше. Они в осаде, им поможет только чудо. Господь дал им отсрочку с этой моей болезнью, но пусть кто-то попробует сказать, что Ян Жижка из Троцнова не доводит дело до конца!
Стая поддерживает его: выкрики, смех, вой. Индро самому хочется поддаться, хотя он знает, что пойти на замок они смогут не раньше, чем Жижка умрет. Тот и сам это наверняка понимает, но это не мешает ему кратко объяснять, как расположить войска. В этот раз споров на военном совете куда меньше.
Выйдя на улицу, Ян с надеждой улыбается:
— Ведь не все так плохо!
— Такое часто бывает, — говорит Индро, сжав руку на его плече. — Последние… просветления.
Ян возвращает нож в чехол с таким отчаянием, как будто больше хотел вогнать лезвие в тело. Похоже, скоро у них появится возможность.
Странного пана в среду перед святым Гавелом Яцек находит на конюшне. Наблюдает, как Индржих воркует над лошадью, протягивает ей хрустящее яблоко. Отвлекается от Сивки не сразу, поворачивается на неловко застывшего Яцека и смотрит, как будто выжидает. Яцек откашливается, чтобы не звучать точно писклявая мышь.
— Там… поют. Молитвы читают, — говорит он. И небо все еще красное-красное, зыбкое за замком в дымке, как будто все это один длинный день, и Яцек не может сказать, сколько прошло времени, потому что считать толком не умеет. — Это значит?..
Пан Индржих кивает.
— Хочешь спросить, отчего я здесь? — усмехается он. — Привык… вот так. Вдали.
— К смерти привыкли? — пугается Яцек.
— Можно и так сказать… У тебя есть отец, мальчик?
Вопрос странный: какое ему, чужому человеку, дело? Но Яцек думает, что и сам спрашивал не то, что подобает, поэтому честно говорит:
— Нет, пан. Мамка говорит, мы все сиротки. Я и братья мои, и она, и вся наша земля.
Индржих смеется — совсем уж непонятно почему. Яцек сжимается, когда он большой рукой треплет его по плечу. Смотрит на ведро с водой, которое Яцек поставил у ноги, когда заметил человека у конюшни, вдруг наклоняется и подхватывает за ручку.
— Пан, вам не следует!.. — вздрагивает Яцек. — Я за лошадьми смотрю… Не надо, — бормочет он стыдливо, глядя, как Индржих направляется к поилке.
— Да брось ты, — говорит он. — Все мы тут братья, выходит… сиротка.
На следующий день они уходят к замку. Когда его сжигают дотла, небо горит.