Work Text:
Шум Лектория заставляет невольно поморщиться — Кифри уже успел отвыкнуть и от весёлых толп ребятишек, и от громко переговаривающихся взрослых. В своём путешествии он заходил во многие города и даже в города для колдунов, но всё же чаще держался безлюдных маршрутов, где была только бескрайняя природа и её звуки.
Где не было возможности встретить его.
От этой мысли в груди колет, и Кифри, спускаясь по знакомым с детства ступенькам, думает, что это хорошо. Так и должно быть. Ради этого чувства, ради того, чтобы не мучиться каждую ночь от прорастающего внутри паразита, он и ушёл из Лектория.
Нарушил своё обещание всегда быть рядом и сбежал, как последний трус.
Как предатель.
Как тот, кто сделал больно самому дорогому для него человеку.
— Я хочу отправиться путешествовать, — собравшись с духом, объявил он год назад.
Оругио, вернувшийся с переговоров со своим первым заказчиком и на радостях затащивший Кифри к себе «отметить это дело», задумчиво промычал в чашу с подогретым ароматным вином. Он посмотрел на сидевшего напротив него друга изучающе-тёплым взглядом, и Кифри как сейчас помнит, как стало больно-щекотно внутри от отблеска свечей в синих глазах.
— Я тоже подумывал об этом, — признался Оругио. Он отставил вино и подпёр ещё по-юношески пухлую щеку ладонью. — Что-то засиделись мы с тобой, да? Раньше привяжи нас — всё равно сбежали бы на поверхность, а после того, как сдали последний экзамен и ушли из-под опеки учителей, так сразу успокоились.
Кифри, которого под складками мантии била нервная дрожь, через силу улыбнулся.
— Да, ты прав, — поддержал разговор он, хотя хотел говорить совсем не об этом. Он вообще ничего не хотел говорить. Ему просто хотелось уйти туда, где желание протянуть руку вперёд и коснуться пальцами чужого лица было бы не таким сильным. — Когда запрещают — всегда хочется сделать наоборот.
— Особенно тебе, — беззлобно усмехнулся Оругио. — Не будь у Мудреца Белдарута с рождения светлых волос — всё равно бы поседел из-за тебя. Ты так стремился попасть в Книжную башню, что извёл всех.
— И тебя? — сцепив пальцы на коленях, тихо спросил Кифри.
— Конечно, нет, — отмахнулся Оругио. — Наши ранние приключения с тобой — лучшая часть моей жизни. — И не успел мелкий озноб прострелить позвоночник, как Оругио задумчиво добавил: — Хотя я всё-таки до сих пор удивлён, что ты так быстро смирился с тем, что в башне не оказалось ничего о тебе и твоём прошлом.
Тепло, грозящее обратиться корнями серебряного дерева, тут же растворилось в нахлынувшей боли от воспоминаний о том вечере.
«Ох, Орри, — подумал про себя Кифри, жалея, что не мог сжаться до размера горошины и спрятаться от слишком родного, слишком желанного внимания. — Если бы я смирился, нам обоим было бы легче».
Не узнай он, что обречён, всё равно рано или поздно превратился бы в дерево, а Оругио, этот слишком добрый и мягкосердечный парень, горевал бы и даже корил себя за то, что не смог помочь там, где никто не мог. Но однажды боль обязательно улеглась бы, как муть у берега реки, и душа его вновь стала бы такой же чистой и спокойной, как водная гладь.
Но Кифри своим обманом, продлевающим его жалкую жизнь, постоянно нарушал это спокойствие и из раза в раз поднимал ил со дна. И даже если Оругио ничего не замечал, теряя воспоминания, грязь от греха всё равно оставалась на ладонях Кирфи, засыхая несмываемыми пятнами.
Собираясь плотным комком в горле, через который не единожды приходилось бормотать лживое:
— Там для меня ничего нет.
Ведь главным желанием для него теперь было снять проклятие не только с себя, но и с последовавшего за ним лучшего друга.
А такого заклинания в Книжной башне пока что не было.
Оругио задержал на нём свои внимательные, напоминающие окружающий их океан глаза, вздохнул, почесал затылок, но в конце концов лишь состроил мину «сделаю вид, что поверил». В последнее время она появлялась на его красивом лице слишком часто, и Кифри страшился, что скоро ему снова придётся доставать пузырёк с чернилами, смешанными с его слезами, и просить прощение у бессознательного друга.
Уже в третий раз за последние два года.
— В общем, идея с путешествием отличная, — ожидаемо уловив его дискомфорт, вернулся к началу разговора Оругио. Он взял уже остывшее вино и быстро выпил его. Пухлые губы стали ярче, как и тяжесть в груди Кифри от того, что он вообще подметил это. — Только придётся немного подождать — у меня же заказ. Аргх, вот не мог ты раньше предложить, а? Теперь я буду сходить с ума от ожидания! Хотя, — задумался Оругио, не заметив, как ссутулились чужие плечи, — из-за этого я и закончить могу быстрее. Хорошая мотивация — залог успеха! А на вознаграждение мы как раз можем купить себе новые походные плащи. Что думаешь?
Кифри, как ему самому казалось, молчал целую вечность, прежде чем ответить:
— В этом нет необходимости.
— Чего? — возмутился Оругио. — Ну, если себе не хочешь, то я и не настаиваю, но…
— Оругио, — Кифри поднял до этого опущенную голову и постарался звучать как можно увереннее: — Я хочу отправиться в путешествие. Но один.
Чаша в руке Оругио замерла, так и не донеся до рта новую порцию вина, а искорки в глазах разом померкли.
Стало так тихо, что Кифри буквально услышал шум крови в ушах и набатом бьющее «Ты ранил его».
Ты сделал ему больно.
— Вот как, — спустя минуту молчания произнёс Оругио. Голос его был лишён чувств, а взгляд — спрятался за длинными тёмными ресницами, которыми Кифри всегда в тайне любовался. — Тогда ещё лучше. Тебе не нужно задерживаться и никого ждать.
— Орри, — Кифри расцепил всё это время скреплённые в замок пальцы и почти потянулся к лежащей на столе смуглой ладони, но вовремя себя остановил. Ему нельзя. Нельзя позволять себе сомнений, нельзя греться в тепле того, чьи губы уязвлённо сжались, а плечи — напряглись. Слишком сильно хотелось взять свои слова назад или сбросить всё на плохую шутку. Но плохой была его жизнь, а не шутка — и она должна оставаться такой для сдерживания паразита внутри. Вот только рядом с Оругио никогда и ничего для Кифри не ощущалось плохо. — Прости, — всё, что он смог выдавить из себя в итоге.
Оругио отозвался беспечно фальшивым хмыком.
— Было бы за что. Ты же не обязан сидеть подле меня и волен делать всё, что захочешь.
Если бы Кифри и вправду мог делать всё, что хотел, тогда бы он обязательно сгрёб Оругио в объятия, уткнулся лицом в его горячую шею и разрыдался бы так же громко, как и на берегу озера Книжной башни, когда один добрый мальчик решил спасать его ценой собственной памяти.
Ценой, которую Кифри больше не мог взваливать на свои плечи.
Всё-таки прав был тогда Орри — боль, которую он испытывал от стирания чужой памяти, не давала серебряному дереву взять контроль над его телом.
Но его дорогой друг явно недооценил исходящие от себя нежность и защиту, в чьих лучах даже самая сильная боль заглушалась желанием погреться в широкой улыбке и утонуть в заразительно громком смехе.
И это было губительно.
Для них обоих.
Так Кифри думал, покидая Лекторий на следующее утро и не позволяя себе даже попрощаться с Оругио. Тогда он ещё надеялся, что уйдя от этой яркой ночной звезды, сможет не только ослабить влияние дерева на себя, но и заставит себя навсегда её забыть.
Словно такого потрясающего человека, как его Орри, вообще возможно вытеснить из памяти.
Долгими ночами, лёжа под открытым звёздным небом и укрываясь туманной прохладой, Кифри много размышлял о том, что даже при применении на нём глифа стирания памяти он бы всё равно запомнил Оругио. Не памятью — телом. Оно бы наверняка само потянулось к тому, кто сразу дарил ему ощущение безопасности, а так как знаний о семени серебряного дерева в нём тоже бы не осталось — то Кифри не стало бы очень быстро.
Даже простых фантазий об этом хватало, чтобы виски простреливало болью, а пустая глазница горела огнём. Помогало только сжать между зубов длинную атласную ленту с колпака и воскресить в памяти их обещание быть товарищами по боли, которое Кифри нарушил, струсив и сбежав. От этих мыслей плетущиеся по органам нити недовольно скукоживались и затихали, уступая место иной боли, куда более сильной, и целый год путешествий Кифри держался практически на ней одной.
Дополнением к ней были короткие заколдованные записки, которые Оругио посылал ему раз в неделю и которые Кифри клялся сжигать каждый раз, но в итоге хранил в потайном кармане плаща прямо у сердца. Оругио не писал ни о чём особенном или важном, и тем не менее Кифри дорожил каждым маленьким листком и душил в себе порыв бросить всё и вернуться.
Но с каждым днём, с каждой новой деревенькой, с каждым заклинанием, пошедшим на пользу «не ведающим», — с каждой одинокой минутой Кифри всё больше впадал в мечты, в которых во все эти моменты рядом с ним был Оругио. В любом огненном заклинании он видел его магию, в тёмном колпаке и плаще — его фигуру, а обхватывая себя руками за плечи — воображал, что это горячие пальцы Оругио грели его через ткань одежд.
Кифри не силён в медицине, как и любой колдун, но даже он знает, что человек не может прожить без сердца.
А его сердце осталось в Лектории.
И вернувшись сюда, он впервые за год чувствует в груди не только нити серебряного дерева и кровавую кашу, но и что-то, смутно напоминающее радость.
Потому что он здесь.
Оругио здесь.
От волнения слегка подташнивает, а сохранённые записки — обжигают кожу через ткань. В последний месяц Кифри не получил ни одного нового послания, и если это и стало для него последней каплей, упавшей в чашу «вернуться», то он не признается в этом даже самому себе. Оругио наверняка не писал ему, потому что был занят. А тот странный взгляд Белдарута, которым Мудрец посмотрел на него двадцать минут назад, когда Кифри пришёл к нему повидаться и заодно узнать, почему в прежнем доме Оругио теперь живут другие колдуны, — совершенно ничего не значит. Старик всегда любил изображать загадочность там, где её не было, а играть бровями при упоминании Оругио — и вовсе сделал своим хобби.
Только в этот раз он почему-то не стал юлить, а отвёл глаза и назвал новый адрес Оругио каким-то тихим, болезненным голосом, и только когда Кифри, пустив тревогу по венам как яд для древа, перевёл тему, — мгновенно оживился и рассыпался привычными шутками. Таким образом убедившись, что странность не связана с чужим и без того хрупким здоровьем, Кифри пообещал ещё раз проведать бывшего учителя позже и после отправился в новый дом Оругио.
Тот оказывается почти на окраине Лектория, и стоя под его дверью Кифри отчаянно пытается не думать, почему друг писал ему о всяких пустяках, а о том, что у него теперь новая мастерская — даже не упомянул.
Имеет ли Кифри право обижаться?
Конечно, нет. У него вообще нет никаких прав на этого мужчину.
Да и с чего бы Орри отчитываться перед ним? Наверняка тот не счёл эту информацию важной, ведь какая, должно быть, Кифри разница, где теперь живёт его друг, если сам Кифри всё равно к нему не зайдёт? Он ведь не говорил, когда вернётся и вернётся ли вообще.
Он же не признавался, что для него важна каждая мелочь, относящаяся к Оругио.
Поняв, что если так и продолжит стоять на месте, то ещё больше оттянет их встречу, Кифри несколько раз шумно вбирает и выпускает из лёгких воздух, магией циркулирующий на дне океана, и наконец дёргает небольшой заколдованный колокольчик над входом. Раздаётся приятный звон, но проходит минута, две, а затем и пять, но ничего так и не происходит.
«Может, его нет дома?» — предполагает Кифри и на пробу дёргает дверную ручку.
Та легко поддаётся и отворяет дверь.
Кифри обескураженно смотрит в открывшийся зазор, вздыхает и, мысленно пообещав себе сделать Оругио выговор за несерьёзное отношение к своей безопасности, всё же осторожно проходит внутрь.
Новая мастерская Оругио меньше предыдущей. В ней царит полумрак из-за плотных штор, воздух кажется почти удушающе спёртым, а на полу столько всего, что оглядывающийся Кифри всерьёз думает активировать летучие туфли — другого пути, гарантирующего, что он ничего не растопчет, попросту нет.
Но тут его единственный глаз улавливает шевеление в дальней части мастерской, в самом её тёмном углу, и Кифри моментально забывает и об осторожности, и о своём обещании вести себя сдержанно. Он бросается в сторону тихого стона, игнорируя хруст под ногами и бешеный стук своего глупого сердца, и, не глядя завершив круг на заранее заготовленном глифе огня, освещает им комнату.
И того, кто смотрит на него родными и одновременно чужими глазами.
— Ор… Орри?.. — едва не выронив листок с глифом, удивлённо выдыхает Кифри.
Горло сжимается так, словно он тонет. Это естественно на дне океана, и Кифри уже однажды почти захлебнулся его солёной и холодной водой. Но тогда его спас незнакомый мальчишка, обрадовавшийся его спасению так, будто Кифри был для него не незнакомцем, а кем-то очень важным, а сейчас…
Сейчас этот мальчишка, этот огонёк, позволивший сознанию Кифри не поддаться паразиту внутри и не уснуть вечным сном у Книжной башни — сейчас он кажется чужим и холодным. Вся детская припухлость окончательно ушла, щёки запали, а напряжённо вскинутый подбородок — зарос тёмной щетиной.
Сидящий за заваленным столом Оругио смотрит на нежданного гостя воспалёнными, уставшими глазами и недовольно кривит потрескавшиеся губы. А затем хрипит:
— Сгинь.
И если бы серебряное древо прорастало не от комфорта, а от боли, то Кифри бы превратился в него прямо сейчас.
Не то чтобы он не ожидал подобного приёма. Ещё не решившись на возращение, он вообразил десятки вариантов, как Оругио мог отреагировать на его внезапное появление в Лектории. Большинство из них были безобидны, потому что Орри никогда не обижался на него дольше получаса, но были и такие, от которых по коже пробегал озноб. Всерьёз Кифри не верил, что такой мягкий человек, как Оругио, действительно мог прогнать его или обложить руганью, но отсутствие писем последний месяц, новая мастерская, этот взгляд…
Кифри всё это заслужил.
— Извини, — он опускает голову. Глаз печёт, а лицо неприятно горит. Наверное, из-за слишком близкого огонька, который он всё ещё держит предательски задрожавшей рукой. — Я… я не имел права вот так заходить, но дверь была не заперта, и я… Я, наверное, и правда лучше пойду.
Он пятится назад, не глядя под ноги, и ожидаемо на что-то наступает. Это «что-то» оказывается гладким и круглым, и Кифри, не успев даже вскрикнуть, оказывается на полу, сильно прикладываясь затылком и лопатками о твёрдый камень. Палец на автомате стирает границу глифа, предотвращая пожар, и если бы не танцующие перед глазом разноцветные искорки, то мастерская для Кифри вновь погрузилась бы в темноту.
Глаз застилает невольная влажная пелена. От стыда за себя, от пульсации в затылке, от льда в синих глазах, от…
Над ним резко нависает тень. Она окончательно ворует скудный свет из зашторенных окон и последний воздух из лёгких Кифри, когда его щеки внезапно касается горячая ладонь.
— Как странно, — слышится близко-близко. Кифри почти не дышит, но всё равно различает чужое несвежие дыхание, запах пота и чего-то кисло-знакомого. — Обычно ты не уходишь, сколько тебя не прогоняй.
Кифри хмурится.
Как правило, это он прогонял Оругио и пытался делать вид, что ему на него всё равно. Оругио же с первого дня знакомства дал понять, что не отцепится, и Кифри не может вспомнить ни одного случая, когда друг бы прогонял его не в шутку, а так, как сегодня.
Зло и сухо.
— Орри, — осторожно зовёт он и напрягает зрение в попытке разглядеть нависшее над ним лицо. — Ты что, пьян?
Кисло-знакомый запах — это наверняка запах вина. А предмет, о который Кифри споткнулся — бутылка из-под него.
Если так подумать и откинуть всё лишнее, то завалы на столе, за которым Оругио очевидно спал до его прихода, — тоже винные бутылки. Но Кифри не сосредоточил на этом внимание раньше, поражённый изменениями во внешности друга и нахлынувшей на себя болью.
Которой становится лишь больше, когда Оругио, насмешливо фыркнув, отвечает:
— Конечно, пьян. Иначе бы тебя здесь не было.
Кифри не знает, чего желает больше в этот момент: убить себя или прожить так долго, чтобы иметь возможность искупить всю свою вину перед Оругио.
Глупо, конечно.
Эта вина и продлевает ему жизнь.
— Оругио… — начинает он, ещё не зная, что именно скажет, но чужой палец, вдруг приставленный к его пересохшим губам, не даёт ему продолжить.
— Замолчи, — раздражённо просит, даже приказывает Оругио. Его дыхание неожиданно начинает быть более тяжёлым, будто его обладатель долго сдерживал сильную ярость. — Ты меня уже конкретно достал. Хватит сниться мне каждую грёбанную ночь! Я не высыпаюсь, понимаешь ты или нет? Мне нужно делать проекты, сдавать заказы, а тут ты… Приходишь и трещишь над ухом, как скучаешь, как хочешь, чтобы я был рядом.
— Я… — сипит озадаченный Кифри. — Я и правда хочу. Но, Оругио, — он слепо тянется к чужой голове, но его руку резко перехватывают и сжимают до хруста суставов.
— Конечно, ты хочешь, — со злобной усмешкой, слышимой в охрипшем голосе, соглашается Оругио. — Ты же плод моего больного воображения, ты говоришь только то, что я хочу слышать. Ну же, давай, скажи своё фирменное. Помучай меня ещё, не стесняйся!
Кифри отчаянно мотает головой.
Он догадывается. И о том, что Оругио не понимает, что сейчас не спит, и о том, что шептал тот, другой он.
Ведь в его снах ему говорили то же самое.
— Орри, послушай… — он ещё раз пытается достучаться до чужого рассудка, но друг так резко и сильно встряхивает его за плечи, что Кифри прикусывает себе язык.
— Говори, — шипит Оругио практически в губы. Пальцы больно впиваются в мышцы, но Кифри не замечает этого и неотрывно смотрит в сверкающие в полутьме синие глаза. Отчаявшиеся. Раненные. — Скажи это, Кифри. Скажи.
Идя сюда, он мысленно проигрывал их разговор. Вот он заходит в новую мастерскую, вот Оругио удивляется и возмущается, почему друг не предупредил его о своём возвращении. Кифри улыбается, отвечает, что захотел сделать сюрприз, а затем они хлопают друг друга по спине, как и обычно не решаясь на полноценные объятия.
Ни в одной из его многочисленных версий не было той, в которой Оругио прижимал его к холодному каменному полу, нависал сверху и заставлял признаться в том, о чём Кифри поклялся никогда не говорить вслух.
Что проросло в нём позже, но сильнее серебряного дерева. И что не могло полноценно расцвести, пока в нём был этот смертельный паразит.
И то, в чём Кифри никогда не мог отказать своей самой доброй звезде.
— Я люблю тебя, — всё-таки выдыхает он тихо. Внутри всё сжимается в тугой узел, но Кифри точно знает, что это не из-за дерева. — Я люблю тебя, Оругио, — повторяет он зачем-то ещё тише. И добавляет: — Очень сильно люблю.
После этого признания Оругио долго молчит. Настолько долго, что не смеющий шевельнуться Кифри начинает думать, что сказал вовсе не то, чего от него ждали, и что сделал всё только хуже.
Хотя куда уж хуже?
Оругио, конечно, никогда не славился самой чистой комнатой в Лектории, но прежде он всё-таки не доводил своё жилище до такого состояния, как сейчас. Никогда он не выглядел настолько изнеможденным и запустившим себя, никогда не пил так, чтобы не отличать реальность от фантазии.
И, возможно, Кифри слишком много берёт на себя, предполагая, что всё это — следствие чужой печали по нему, но…
— Вот видишь, — наконец глухо отзывается Оругио. Он размыкает пальцы на его плечах и ведёт ими по чужой груди, прямо туда, где громко и встревоженно бьётся сердце. — Снова ты это говоришь. Снова врёшь.
Кифри сглатывает вязко-кислую слюну и уверяет:
— Я не вру.
Во многом — да. Но только не в этом.
— Ты — нет, — задумчиво мычит Оругио. Его горячие ладони спускаются на чужую талию, откидывают складки плаща и разгоняют по телу жар, резко контрастирующий с холодным каменным полом, на котором лежит Кифри. — Но ты ведь фальшивка, ненастоящий он. Настоящий Кифри никогда бы такого не сказал.
Кифри вдруг хочется рассмеяться — громко и истерично. Но он сдерживает в себе этот порыв, как и сдерживает желание развести бёдра, на которые соскальзывают большие ладони, ненавязчиво оглаживающие и мутящие и без того слабый рассудок, и только тихо спрашивает:
— Почему ты думаешь, что не сказал бы?
Оругио всё равно не воспринимает его всерьёз и всё, что он говорит, — тоже. Так почему бы не использовать это как шанс понять, что у его друга на сердце?
— Потому что чтобы сказать — надо любить, — бормочет Оругио, уже спустившись руками до острых колен. — А если бы любил — не ушёл бы так просто.
Ох, Орри.
Это было совсем, совсем не просто.
— Может, — запинается Кифри и жмурится, когда Оругио неожиданно утыкается лицом ему в шею и потирается колючей щетиной о неприкрытую воротником кожу. Ему бы спросить, чего тот добивается такими странными действиями, но слишком страшно лишиться их, и потому Кифри продолжает: — Может, у него была причина уйти?
— Наверняка, — не спорит Оругио. — У этого придурка всегда что-то на уме — попробуй разбери. Но… — он замолкает, навалившись на бок Кифри и явно не заботясь о том, что тот может заболеть из-за столь продолжительного лежания на холодном полу. — Но я думал, что за всё это время он понял, что может мне довериться. Мы ведь столько хотели повидать вместе. Мечтали о доме под бескрайним звёздным небом, чтобы у меня была своя мастерская, а у него — большая кухня. Чтобы мы вдвоём помогали людям, вдвоём совершенствовали свою магию и разделяли горе и радость напополам. Чтобы… чтобы любили друг друга — и даже не важно, как именно, главное — любили. Но, наверное, только я воспринял эти детские мечты всерьёз. А Кифри понял, что ему это всё на самом деле не нужно, и потому ушёл. А я испугался спросить его об этом напрямую.
Каждое его слово, оседающее на коже жарким цветком-дыханием, ощущается для Кифри как прокручивание ножа в сердце.
Ему так много хочется сказать. Рассказать о том, что недавно он снова был на том лугу вблизи Каруна, где они когда-то нашли полуразрушенный дом и выразили общую мечту отремонтировать его и сделать своим ателье. Или признаться, что нет никого на свете, кому он доверял бы больше, чем своему лучшему другу. Что любил бы кого-то сильнее, чем его — и даже не важно, как именно.
Как друга, как родственную душу или как мужчину.
Он любит Оругио всей любовью, что у него есть, всей своей душой. И даже если сейчас эта любовь похожа на рваную рану, пульсирующую под рёбрами так, что немеет и колет всё тело, Кифри не может позволить себе обманываться.
Рядом с Оругио любая боль обращается в покой и принятие, и это именно то, чего так жаждет серебряное дерево внутри него.
Поэтому он должен молчать. Молчать и никогда не дарить им надежду на совместное будущее, которое всё равно обречено.
Но…
— А если, — разлепив непослушные губы, заговаривает Кифри спустя несколько минут тишины. Он практически не чувствует всю заднюю сторону тела из-за охватившего мышцы холода, но это даже хорошо. Так мысли, разбегающиеся из-за близости Оругио, ещё можно собрать в кучу. — Если он, то есть настоящий я вернётся и скажет, что всё-таки хочет быть рядом с тобой и открыть ателье вместе, то ты… согласишься?
Притихший на его груди Оругио вздрагивает и медленно отстраняется, вновь глядя на закусившего губу Кифри сверху вниз. Зрение последнего уже адаптировалось и смогло различить складку между тёмных широких бровей.
— Ты сегодня особенно жесток, — ещё немного помолчав, в конце концов вздыхает Оругио, и не успевает Кифри как-то возразить, как тепло чужого дыхания возвращается ему на лицо, а ладонь друга — сжимает его талию. — И особенно похож на реальность — даже ощущаешься, как настоящий.
Так вот почему он его трогает…
Приходится преодолеть горький комок в горле, прежде чем выдавить из себя:
— Потому что я и есть настоящий.
Оругио снова хмыкает, а затем губы Кифри ошпаривает сухим прикосновением, быстро становящимся влажным из-за пущенного в дело языка, и о боги. Кифри ненавидит быть мокрым, но о такой влаге он мог только мечтать, долгие годы стыдясь своих фантазий, но всё равно отчаянно желая однажды почувствовать это на себе.
И Оругио внезапно исполняет его постыдную мечту. Он сильнее сжимает его тонкую талию, жмётся к нему, как к единственному в мире источнику тепла, и целует, целует его так, как Кифри никогда не смог бы себе представить.
Он никогда не подумал бы, что будет так отчаянно двигать губами, вцепившись пальцами в рубашку Оругио, и что чувствовать влажный и тёплый язык в своём послушно приоткрывшемся рту — это так головокружительно приятно даже несмотря на кислый привкус алкоголя на чужих губах и колючую щетину на подбородке. По коже бегут мурашки, а горячие волны прокатывают их на своих гребнях, формируя воронку внизу живота, и чем меньше кислорода в лёгких Кифри, тем больше ему кажется, что он никогда в жизни не чувствовал себя лучше, чем сейчас.
Лучше, чем в руках Оругио, которые всегда, с самой первой встречи дарили ему пок…
Пустую глазницу простреливает такой резкой и ошеломляющей болью, что Кифри не сдерживается и с силой отталкивает Оругио от себя. Тот явно не ожидает подобного, разомлев от поцелуя, и потому легко поддаётся, заваливается на бок и тихо и возмущённо стонет. В любой другой ситуации Кифри тут же бы извинился, но сейчас, схватившись за голову обеими руками, он не может думать ни о чём другом, кроме как о разрывающих его тело нитях, жадно извивающихся и пирующих его ослабленной бдительностью.
Серебряное дерево никогда не спит.
И Кифри полный дурак, если подумал, что имеет право хотя бы на одну минуту покоя.
Хотя бы секунду никогда не доступного ему удовольствия.
— Ки… Кифри?.. — слышит он сквозь шум крови в ушах и мысленную мантру «ты виноват, ты виноват перед ним, виноват».
Он открывает до этого зажмуренный глаз и через постепенно истончающуюся пелену смотрит на нечёткую фигуру Оругио, присевшего напротив.
— Да, Орри, это я, — облизав губы, ещё хранящие тепло других, как можно спокойнее отзывается он и тут же слышит полный ужаса выдох.
Ох.
— Так ты и правда настоящий, — бормочет Оругио надтреснуто, и вина за то, что его дорогой друг звучит так из-за него, окончательно успокаивает паразита внутри Кифри. Теперь он разваливается от другой, гораздо большей боли. — А я… Боги, что я тебе наговорил… — Оругио стонет и наверняка прячет лицо в ладонях, даже если разглядеть его невозможно. — Говорил мне Мудрец Белдарут меньше пить, а я его не слушал, оправдывался, что мне только под выпивкой приходят самые лучшие идеи. Вообще, это, конечно, тоже правда, но я привык, что рядом всегда есть ты, который остановит и скажет «хватит», поэтому сейчас… Аргх, что я снова несу?! Зачем тебе вообще слушать эти жалкие оправдания?
— Они не жалкие, — не соглашается с ним Кифри. Жалкий тут только он. — Орри, послушай, всё правда…
— Прости меня, — перебивает его Оругио. Его синие глаза даже в плохом освещении переливаются так, что Кифри готов поклясться, что воды в океане меньше, чем вины в них. — Понимаю, моё состояние не оправдание, но я правда сожалею, что заставил тебя… сказать то, что ты не хотел, и сделать то, что тебе не понравилось.
«Но я хотел, — сжав край мантии, горько думает Кифри. — Хотел больше, чем что-либо ещё».
В слух же он произносит:
— Оругио, я всё понимаю и не сержусь. Ты был не в себе, а в таком состоянии мы часто совершаем глупости.
Сам он, например, даже без алкоголя совершил глупость, когда подумал, что сможет прожить без Оругио. Год назад ему и в самом деле казалось, что если не видеть его, то возможно будет и не любить.
Но не любить Оругио было бы возможно, только если бы Кифри с самого начала не позволил ему приблизиться.
А сейчас отталкивать его уже бесполезно.
С грехом о стёртых воспоминаниях Кифри ещё может справиться, но вот с разъедающей нутро болью от знания, что с Оругио станет, если оставить его позади навсегда, — с этим он не сможет жить никогда.
Даже если именно это чувство и не даст серебряному дереву захватить его разум и тело.
— Так ты, — вырывает его из мыслей неуверенный голос Оругио, — вернулся? Или просто зашёл в гости?
Кифри позволяет себе слабую, но искреннюю улыбку.
— Ни то и ни другое, — качает головой он и наконец встаёт с холодного камня. Он протягивает другу руки и, когда тот неловко обхватывает его запястья горячими пальцами, тянет его на себя. А затем так крепко обнимает, что Оругио сдавленно охает, а его сердце — пускается вскачь. Кифри чувствует это своим собственным. — Я пришёл за тобой.
— В см… в смысле?.. — заикается Оругио.
От всей уверенности, которая исходила от него во время разговора с «воображаемым» Кифри, не остаётся и следа, и сам Кифри не может сдержать ещё одной улыбки, которую прячет в чужом плече, когда отвечает:
— Я тоже не забывал о наших мечтах. И я хочу быть с тобой.
Оругио в его руках вздрагивает.
— А я точно не сплю? — хрипло уточняет он, от чего Кифри хочется засмеяться и расплакаться одновременно.
Плакать ему, впрочем, всё равно придётся.
— Нет, не спишь, — уверяет он и надеется, что его собственная дрожь незаметна. Он слегка отстраняется, скользит ладонью по в меру твёрдому, но исхудавшему с их последней встречи телу и, положив руку на непривычно колючий подбородок, говорит: — Теперь я никуда не уйду. Я останусь рядом с тобой.
Потому что Кифри его любит.
Настолько сильно, что даже если бы кто-то гарантировал ему, что серебряное дерево не пробудится вдали от Оругио, он бы всё равно не ушёл.
Потому что уйти теперь — не просто нарушить их обещание. Уйти — значит навсегда остаться без сердца.
А без сердца, как известно, не живут.
— У меня голова кругом, — нервно хохотнув, признаётся Оругио, но мышцы под пальцам Кифри всё же немного расслабляются. — Даже во снах ты в итоге уходил, говоря, что у тебя есть дела поважнее, а тут… Уф, Кифри, от меня же несёт, как от помойки! — он вдруг упирается ладонями ему в плечи и разрывает тёплые объятия. — А я же ещё и целоваться к тебе полез!.. Ужас какой!
Пахнет от друга и правда не очень, но не то чтобы это сейчас волнует вновь улыбнувшегося Кифри.
Как же легко ему улыбаться рядом с этим человеком.
— Всё нормально, не переживай так.
— Не переживать?! — включив режим Драмо-Оругио, возмущается тот. — Я же на бродягу похож, два месяца не брился. Тебе, наверное, вообще неприятно было…
Кифри приставляет палец к его губам и честно признаётся:
— Мне нравится твоя щетина.
— Н-нравится?.. — удивляется Оругио.
Кифри смущённо кивает, хоть и не уверен, что это видно. В мастерской всё ещё слишком темно и разглядеть любимое лицо получше нельзя, но Кифри хватило той первой минуты их встречи, когда горел глиф огня, чтобы понять, что отросшая щетина ничуть не портит чужой облик. Да, видеть ещё юного Орри с бородой непривычно, но она добавляет ему какую-то новую энергию, и Кифри уверен, что если друг отдохнёт, то будет выглядеть невероятно привлекательно.
Как и всегда.
— Ну, раз ты так говоришь… — всё ещё чуть неуверенно бубнит тот, затем вздыхает и, кажется, чешет затылок. — Ладно, надо бы сесть и обсудить всё нормально. А для этого мне нужно тебя видеть.
— Зажжёшь огонь? — хватается за эту возможность Кифри.
Сердце ускоряет бег.
— Может, ты? — предлагает Оругио. — У меня всё на столе.
— А я всё выронил, когда упал, — врёт Кифри, пряча руки и нащупывая в потайном кармане мантии блокнот и пузырёк с чернилами.
Оругио цыкает, снова вздыхает, но всё же делает шаг в сторону стола. Тут же раздаётся звон и сдавленная ругань.
— Открой шторы, будь другом, — просит он и, пока Кифри послушно пробирается к окну, бурчит себе под нос: — Было бы удобнее, если бы пол светился, когда по нему идёшь, так бы ничего не зацепил…
Кифри слушает это милое сердцу бухтение и с дрожью в пальцах думает, что его дорогой друг не прав: гениальные идеи посещают его не только под опьянением. Светящийся при ходьбе пол? Это наверняка будет не только удобно, но и безумно красиво.
Почти вся магия Орри добрая и чудесная.
Кроме той, что он вынес из Книжной башни и подарил Кифри как единственный способ сохранить его жизнь без полного стирания его памяти.
И предложил вместо неё свою.
— Ох ты ж ё, — выругивается Оругио, когда мастерская наконец заливается светом и обнажает весь беспорядок его мастерской. — Это сколько я не убирался? Месяц?
— Может, два? — переступая через гору мусора, предполагает Кифри с добродушным видом.
— Может, и два, — вздыхает Оругио и окидывает подошедшего к нему колдуна придирчивым взглядом, за которым прячутся плохо скрываемые радость и неуверенность, что человек перед ним всё-таки настоящий. — Ты что, подрос? Выше меня как будто.
Кифри и правда смотрит на друга слегка сверху вниз. Мысль, что они не были в жизнях друг друга целый год, отзывается в животе холодным камнем.
Но пальцы, сжимающие за спиной отрисованный у окна глиф, ощущаются ещё холоднее.
— Ты тоже ещё вырастешь, — успокаивает он и сокращает и без того маленькое расстояние между ними. Щёки Оругио мгновенно вспыхивают, а взгляд стыдливо прячется за пушистыми ресницами, и в этот момент Кифри ничего не хочет так же сильно, как обнять ладонями изнеможённое лицо и вновь прижаться своими губами к чужим. Но он не посмеет. Он и без того позволил себе слишком много перед тем, как навсегда себя этого лишить. — Орри, — тихо зовёт он. Оругио несмело поднимает на него взгляд. Какой же он красивый. Самый-самый. — Мы откроем ателье вместе. Я возьму на обучение подмастерья, а ты будешь нашим Зорчим. И мы будем счастливы настолько, насколько это возможно. Но… — он не глядя дорисовывает обмакнутым в чернила ногтем заклинание и быстрее, чем позволит себе передумать, выставляет тёмный глиф перед исказившимся испугом лицом. — Но однажды, я обещаю тебе, мы будем ещё счастливее.
— Киф…
Договорить Оругио не успевает — глиф стирания памяти срабатывает быстрее.
Кифри подхватывает резко обмякшее тело, бережно прижимает его к себе и, осев вместе с безвольным Оругио на каменный пол, который когда-нибудь обязательно засветится, шепчет в спутанную тёмную макушку:
— Всё будет хорошо, мой дорогой Оругио. Всё у нас обязательно будет хорошо.
Он больше не нарушит своих обещаний.
Даже если ради них ему придётся взвалить на себя ещё несколько новых грехов.