Work Text:
Индржиха не было очень долго.
Тереза не кривила душой, когда сказала, что для неё не так важно, останется ли он ей верен или отвлечётся на других женщин, лишь бы вернулся к ней живым. Тогда эти слова прозвучали чересчур драматично, ведь он собирался уехать всего на неделю. Но даже самое безмятежное утреннее небо к обеду могло превратиться в кровавое зарево. Это знали все, кто выжил в Скалице, остальные же унесли откровение с собой в могилы. Поэтому на сердце сразу стало как-то неспокойно, когда он сообщил, что уезжает в Троски сопровождать пана Птачека. Она была серьёзна. После того как лишилась семьи, она боялась потерять и его тоже. Лишь бы он сберёг главное — свою жизнь и вернулся, что бы ни случилось.
Когда минула неделя, за ней и вторая, а Индржих так и не вернулся, она поняла, что переживала не зря. И тот порыв был не столько минутной слабостью, сколько предчувствием. Всё время, что его постель оставалась пуста, она не могла найти себе места. Вставала утром, готовила, убирала двор, шила, ходила на рынок, а в голове металась лишь одна мысль: где он? Жив ли? Вернётся ли? В городе разные слухи разносились. Сначала про то, что пана Птачека, как и его людей, разбойники в дороге перебили даже до того, как те смогли добраться до Тросок. Сколько слёз она пролила, запершись в амбаре, — не счесть. Не хотела верить, отгоняла от себя дурные мысли, но то и дело без разрешения в голове возникала картина, как он лежит там среди них. В крови, уже холодный. И только вороны вокруг. Всё валилось из рук, живот скручивало в очередном спазме, на глаза снова наворачивались непрошеные слёзы. Потом Тереза долго молилась о заступничестве. Лишь бы неправда то была, лишь бы вернулся. Лишь бы жив был, остальное неважно.
Затем стали поговаривать, что всё-таки кто-то выжил, но кто именно — каждый раз имя менялось. Тереза, поддавшись внезапному порыву, как-то заговорила с Миладой, женой Вовеша, что тоже в поездке пропал, но от того только хуже стало. Та даже не плакала, просто со скорбным лицом сказала, что похоронила его в своих мыслях, осталось свечку поставить, как точно видно будет. Тереза Индржиха хоронить не спешила. Но время шло, а его всё не было.
Из Ратае выдвинулась армия — поговаривали, что на вызволение пана Птачека. А Индржиха всё не было. И Тереза ждала. Каждое утро, каждый день, каждую ночь вслушивалась в топот копыт проезжавших мимо всадников в надежде, что однажды это будет он. Эта надежда тусклым огнём горела, пока она продолжала жить дальше, хранила её, не давала ей угаснуть, верила и молилась. Только о нём и молилась.
В тот день она занималась стиркой. Утром наполоскала бельё в реке и перед обедом уже развешивала по верёвкам. Краем уха по привычке отметила топот копыт, но вместо того, чтобы пронестись мимо, тот приблизился и как будто остановился прямо у них во дворе. Руки непроизвольно сжали мокрую ткань. Просто так к ним никто не заезжал, а значит, это либо гонец с вестью об Индржихе, либо…
Тереза выбежала во двор, бросив бельё в траву.
Это и правда оказался Индржих. Барбос носился вокруг и уже вовсю заливисто лаял, пока хозяин вертел головой посреди двора. Он немного изменился. Волосы чуть отросли, щёки гладко выбриты, сам как будто шире даже стал, чем она помнила, загорел. Самое главное, что жив был. При виде его горло сдавило спазмом. Тереза замерла напротив, едва осмеливаясь поверить своим глазам, силясь сдержать слёзы, уже готовая кинуться навстречу, обнять, обхватить ладонями лицо и всматриваться целый день напролёт, впитывая каждый взмах ресниц.
А потом их взгляды встретились, и Тереза замешкалась. Заметив её, Индржих улыбнулся, но как-то слишком уж неуверенно. Не бросился к ней сам, не раскрыл руки, чтобы поймать. И его глаза… Он выглядел виноватым. Как нашкодивший мальчишка. И она сразу всё поняла.
Конечно, Тереза всё равно обняла его, когда начальный ступор спал и ноги готовы были сделать шаг навстречу. Боялась ведь, что больше никогда его не увидит, что Индро и правда остался лежать в земле так далеко от дома; там, докуда ей никогда не добраться. Он был больше, чем просто возлюбленным, — он был частью её прошлого, памяти, дома, оставленного позади. Самым важным было то, что Индро вернулся. Он пах пóтом, дорогой и жизнью, этот запах в итоге и довёл её до слёз. И когда щёки высохли, Тереза наконец спросила:
— Как её зовут?
— Роза Рутхард, — помявшись, ответил Индржих. — Мы познакомились в Кутна-Горе, и… Так уж вышло.
Тереза сглотнула застрявший в горле комок, снова вытерла щёки и выпустила его из рук.
— Ты поедешь к ней?
— Конечно нет. Она дворянка, а я — бастард без прав. Она уже далеко отсюда, к ней мне дороги нет.
Тогда остаётся. Просто хватило совести признаться. Легче Терезе от этого не стало. В груди как будто всё сжалось, вдохнуть было трудно. Это имя ей вдруг ужасно не понравилось. Она никогда больше не хотела его слышать. Ни его, ни хоть что-то, что было связано с этой Розой Рутхард, никогда. То, что Тереза в тот раз не врала, ещё не значило, что ей не было больно.
К счастью, Индржих не был тем дурачком, каким его считали в Скалице. То ли повзрослеть тоже успел, то ли никогда им и не был и без слов понял, что больше Тереза о его новой зазнобе слышать не желала. Так что дальше он принялся рассказывать обо всём, кроме неё. Как во время того налёта разбойников выжил, как с паном Птачеком поругался, как на свадьбу пытался попасть через тамошнего кузнеца, как их с паном обманул фон Бергов и послал в бой против настоящего союзника. Тереза принесла еды, и он сразу начал уплетать, как будто приехал к ней, так и не успев поесть. Она слушала, и горькая обида, сковавшая сердце, постепенно ослабляла хватку.
Они сидели вдвоём, как раньше. Индржих, давясь смехом и кренделем, пересказывал, как помогал спасти от казни некоего «Сухого Чёрта», Тереза кивала, подперев щёку рукой, Барбос к тому времени умаялся и дремал в траве. На топот копыт она внимания уже не обращала, это было больше ни к чему. Индржих-то вернулся. Кошмар ожидания закончился и забывался так же быстро, как любой другой. Потому она не заметила, как во двор въехала вторая лошадь, а сразу за этим из-за угла появился новый, нежданный гость.
— Пан Птачек, — встрепенувшись, встала она, чтобы как следует его поприветствовать.
Индржих тоже обернулся с удивлением на лице. Удивляться и правда было чему: пан Птачек влетел к ним на задний двор весь взъерошенный и с нервным блеском в глазах, а смотрел так, словно ожидал застать прямо за пересчётом краденого серебра.
— Ян? Что-то случилось? — привстал вслед за Терезой Индро.
Пан Птачек неопределённо мотнул головой, явно пытаясь успокоить тяжёлое дыхание. Его глаза быстро пробежались по опустевшим тарелкам, по рукам Индржиха, в одной из которых ещё был зажат недоеденный крендель, по самой Терезе, стоявшей по другую сторону стола, на секунду зацепившись за её лицо, и снова вернулись к Индржиху. В его взгляде было что-то неуловимо неуютное, что скользнуло по позвоночнику Терезы и исчезло, так и не дав ей шанса понять, что это было. Восстановив дыхание, пан Птачек пригладил растрепавшиеся волосы и гордо выпрямился.
— Ничего срочного. Просто хотел тебе напомнить, чтобы ты… подготовил моего коня к завтрашнему утру. Уже вечер, — ответил он почти невозмутимо.
И правда, начинало темнеть. За разговором Тереза этого даже и не заметила, но мошкара утихла, зной ушёл, над ухом звенел комар. Она отогнала его рукой.
Индржих поднял брови.
— Спасибо, что напомнил, пан. Я и так скоро собирался возвращаться.
— Не желаете ли присесть, пан? — очнулась Тереза и указала на свободное место рядом с Индро. — У нас ещё есть вино, могу принести, если решите выпить.
— Неплохая мысль, неси, — кивнул пан Птачек.
Он вальяжно подошёл к столу, и ничто больше не указывало на то, с какими бешеными глазами он ворвался во двор, как учуявшая пожар собака. Тереза сбегала за вином, и остаток вечера рассказы Индро они слушали вдвоём. Пан Птачек иногда добавлял что-то от себя, что-то и вовсе пересказывал сам, совсем расслабившись под конец беседы и дядиного бурдюка. Когда они остановились на снятии осады, совсем темно стало.
— Теперь у меня возле замка комната есть, так что незачем больше вас с дядей стеснять, — собираясь, сказал Индро.
Пан Птачек уже стоял возле своего коня, скрестив руки на груди, и наблюдал за их прощанием. От его взгляда у Терезы как будто мурашки по коже шли.
— Я знаю. Но случись что, тебе всегда будет куда вернуться. Надеюсь, ты это помнишь, — кивнула Тереза, неуверенно задержав руку на его плече.
Хотела его обнять напоследок, но отчего-то вдруг не по себе стало. Может, от того, как внимательно пан Птачек наблюдал за ними; может, от так и цеплявшейся за сердце досады. Предполагала же, что про женитьбу — то пустые слова были, сама же и отвергла их, а всё равно до черноты в глазах обидно было. Розу Рутхард в истории Индржих так больше и не упоминал. Обошёл-таки, чтобы не ранить ещё сильнее. Болезненное любопытство в ней хотело узнать, как они познакомились, как долго были вместе. Чем она оказалась так хороша, что Индржих при виде неё голову потерял, забыл свои слова о любви и женитьбе за такое короткое время, — ведь его послушать, так он постоянно занят был, только за мечом да за паном Птачеком бегал, еду искал. Неужто и правда у паночек мёдом между ног намазано?
— В двух замках комнат вполне достаточно, чтобы не стеснять моих подданных, Индро, — вклинился сухой голос пана Птачека.
Индро застыл на мгновение с забавным лицом и отошёл от неё на шаг, так что её рука безвольно упала между ними. И правда, ни к чему больше было его обнимать. Не в одной обиде было дело. Раз уж другую выбрал, то так тому и быть. Значит, закончилась их любовь, и не стоило Терезе чужого мужчину трогать. Тереза вновь почувствовала, как слёзы подступили к глазам, и отошла ещё, не позволяя им пролиться.
— Я рада, что ты вернулся, — сказала она напоследок, прежде чем они уехали.
После его ухода в душе остался бардак. Знала же ведь, как чувствовала, что рано развесила уши и мужа нормального в нём пока было не разглядеть. А может, и сама была виновата, что не поспешила согласиться и поскорее к себе привязать. И стоило ему выйти за порог, как ничто больше не мешало увязаться за первой красиво расшитой юбкой, которую он видел-то от силы пару раз. Не хотелось о ней думать, но не думать никак не выходило. Бесполезные, глупые, низкие мысли, от которых уже не было никакого толку. Лишь бы не упоминал её больше, дал раненому сердцу зажить, чтобы не так больно было смотреть на него снова.
Необъяснимо радовало то, что он от мерзавки теперь был далеко. Загуляй Индро с местной девицей, которую Терезе то и дело приходилось бы видеть, было бы ещё сложнее. Только соль бы на рану сыпали да успокоиться не давали.
За первым резким уколом последовал день, полный забот, и на этот раз лишённый непрекращающейся тревоги. Сердечная боль давала о себе знать при каждом вдохе, но со страхом за его жизнь сравниться не могла. Она осела камнем в груди, ни на секунду о себе забыть не давала, но жить не мешала. Не заставляла мысли беспокойно кружиться в вихре страшных образов, вздрагивать и постоянно всматриваться в горизонт. Дурень, олух, кобель теперь бегал где-то неподалёку, и от одного этого знания самой жить дальше хотелось. Можно было на него злиться, обижаться или постараться и вовсе о нём не думать, а если и думать, то только всякую чушь. Чтоб харчей он плохих объелся, чтоб срал потом дальше, чем видел, чтоб стручок его блудливый стоял через раз, раз теперь ему по нраву одни благородные дырки. Думала об этом, и работа шла веселей.
И видеть его всё равно было радостно. Заезжать на мельницу он стал реже — чего Тереза и так ожидала. Оставался тоже ненадолго. Стащит по привычке горбушку хлеба и, пока уплетёт её вприкуску с колбасой, расскажет, где был, куда собирался или какую историю из поездки: про бандита со стрелой в голове или коня на выжженном поле; привезёт взамен то ткани, то одежды, то ещё чего по мелочи — и ускачет обратно. Медленно, но верно так их отношения и налаживались. В них больше не было места чувственности, но взамен на её месте вновь крепло родство. Так же постепенно и обида размыкала тиски вокруг сердца Терезы, распускаясь, как шов на старом платье.
О Розе Рутхард она больше никогда и не спрашивала, а Индро — не говорил сам. И это было хорошо. Тереза не знала, захочет ли вообще когда-нибудь о ней снова услышать. Может, и наступит такое время, но до того момента Терезе было жить и жить. И Индро как будто и не жаждал её упоминать даже вскользь. Ни единого намёка на её сокрытую фигуру, что могла бы проступить сквозь недомолвки и неаккуратно упущенные моменты истории, Тереза разглядеть так и не смогла. То ли недоговаривал слишком умело, то ли не столь сильно пани ему в сердце и запала, как Терезе подумалось изначально. От этого даже обиднее становилось. Мысли вновь сворачивались тугими злобными узлами. Одно было дело, если бы Индро сбила с ног неистовая любовь, сопротивляться которой было не под силу. Но бросить Терезу ради минутного увлечения? Разве таким он был? Хоть не врал бы тогда, раз счёт девок в постели по одной в неделю вёл.
Вот только казалось, что всё было совсем не так. Что не таким был Индро и просто так с чужими сердцами играть бы не стал. Пусть чувства уже прошли, а до сих пор он ценил её так же, как Тереза ценила его. Она видела это и в том, как он смотрел: без прежней влюблённой дымки в глазах, но со спокойной тёплой привязанностью. Может, Индро и умел хорошо врать, но настолько хорошо не смог бы и сам Дьявол. Да и ни к чему это ему было. Что Тереза теперь могла дать?
Так и таскался к ней дальше болтать о всякой ерунде, когда осень пришла. О том, как дела в Мрхоедах, сколько пан Птачек птиц настрелял, как Прибыславица отстраивается, как возвращаются работники в рудники, как пан Птачек на совете настолько смачно чихнул, что об стол нос разбил у всех на глазах. Короткие новости привозил, как сорока на хвосту. О Розе Рутхард не говорил.
Не сразу Тереза заметила, что Индржих заезжал к ней не просто в свободное время, а вроде как по пути куда-нибудь. Он и раньше частенько был занят, поэтому ей много времени понадобилось, чтобы понять, что что-то всё-таки ещё изменилось. Индржих не стал более занятым, напротив, но на мельницу он прибывал как будто впопыхах, всегда на запряжённой в дорогу Сивке. Только так. Тереза и дольше бы ничего не замечала, если бы не Здена.
Они нечасто общались. Со всеми банщицами Тереза лишь здоровалась при встрече и порой перекидывалась парой ничего не значивших новостей, если никого не было вокруг, кто бы глазел. В конце концов видеться с ними приходилось часто: бани располагались совсем близко, прямо на пути к городским воротам, так что всех девушек там она знала по именам. Изредка кто-то из них заглядывал к дяде Пешеку по какому-то делу, но Тереза в это больше не лезла. Ей хватило и одного раза, чтобы понять, что таскаться по штольням по колено в ледяной воде в поисках краденого серебра, за которое их всех могли повесить, не для неё.
Индржих тогда заехал после полудня, что было для него поздно: обычно он заезжал утром или к обеду — и никогда позднее ужина. И вряд ли он её репутацию берёг. Но почему именно так, она на тот момент не задумывалась.
До того как во двор завернула Здена, всё шло обычным чередом. Индржих рассказывал о делах у Адама в Прибыславице, неловко заметив, что тот тоже спрашивал о Терезе. Она только закатила глаза. Назойливее «тонких» вопросов Адама о личной жизни были лишь такие же «тонкие» попытки Индро её с кем-нибудь свести. Обычно он в этот момент смотрел взглядом побитой собаки и наверняка считал, что, если притащит к порогу кого-нибудь, на кого взглянуть будет не противно, это лёгким росчерком вымарает из их истории измену. Совесть замучила, Тереза это прекрасно видела, но мелочно думала про себя, что пока было недостаточно. Индро бы не помешало подольше поразмышлять о своём поведении — глядишь, и поумнел бы немного в процессе.
Барбос грыз брошенную Терезой кость, Сивка пила и отмахивалась от мошкары хвостом, Индржих стоял, вальяжно прислонившись к стене сарая, весь в блестящих доспехах, умытый, причёсанный, и, смотря на него, Тереза поймала себя на мысли, что сердце больше не болело. И любовалась она им без удушливой ревности — как любовалась когда-то Штибором, когда тот впервые на свидание с девицей из Ровны нарядился. Такой красивый, что гордость брала. Да и только. Разбитое им сердце билось ровно и снова его любило, пусть уже не так, как раньше.
Задуматься об этом тогда не удалось. Индржих вдруг замолк на полуслове и резко дёрнулся, так что доспехи звякнули. Очнувшись от далёких мыслей, Тереза проследила за его напряжённым, почти испуганным взглядом. А смотрел он на дорогу — правда, ни разбойников, ни половцев, ни приближающейся стражи, словом, никого опасного там не было. Всего-то девушка в зелёном платье шла к мельнице. Присмотревшись, Тереза узнала в ней Здену.
— Не говори, что я здесь, скажи, что кто-то другой, — шикнул Индро растерявшейся Терезе.
— А? — переспросила она, но тот уже метнулся в сарай и свистнул оттуда.
Барбос вскочил с места и, бросив кость, кинулся за ним. Рядом с Терезой осталась одна Сивка, которую так просто в сарае было не спрятать.
— Храни тебя Бог! — первой поздоровалась Здена, подходя ближе.
— Здравствуй, Здена. Дядя Пешек за домом.
Шаг Здены замедлился, когда она заметила Сивку, и, хоть Тереза до сих пор не понимала, в чём было дело, живот скрутила тревога. Сама по себе Сивка была хорошей зрелой кобылой, не особо похожей на лощёных панских скакунов. Но, во-первых, у них на мельнице лошади не было, и все это знали. А во-вторых, пусть сама Сивка и не бросалась в глаза, седло на ней, наоборот, было просто кричаще дорогим. Пройти мимо и не заметить этого было невозможно — особенно для тех, кому с одного взгляда нужно было научиться отличать платёжеспособного клиента от хвастливого проходимца.
— У вас гости? — осмотрелась вокруг Здена.
Из сарая не донеслось ни единого звука. Видно, ситуация была в руках Терезы.
— Никого особо важного, можешь не волноваться.
Никого, кто мог бы быть проблемой для их дел с дядей, конечно. Тереза очень надеялась, что невысказанные слова будут поняты правильно. Судя по тому, как расслабились её плечи, Здена всё поняла верно. Вот только вместо того, чтобы пойти дальше искать Пешека, она продолжила рассматривать Сивку с уже куда более озорным огоньком в глазах.
— Нового парня завела? Везёт же тебе на богатых, — захихикала она, и Тереза натянуто улыбнулась.
Отрицать это было бы слишком подозрительно. Кого ещё она могла бы прятать? За такое неудобное положение, в которое Индржих её поставил, его сразу захотелось хорошенько оттаскать за оттопыренные уши. Отступать было некуда. И так все соседи уже прознали, что они больше не пара, слухи-то быстро разлетались. А раз не он, то кто ж ещё?
— Видно, и правда везёт.
— Так что же он прячется?
— Он женат, — наобум ляпнула Тереза, потому что времени придумывать что-то другое уже не было. — И должность высокая при пане. Ему пересуды за спиной ни к чему.
— Никого женитьба не исправляет, — закивала Здена. — Сколько таких навидалась: сначала клянутся в вечной любви, а как отвернёшься, тут же обратно в купальни бегут, так что пятки сверкают, уж поверь мне. Или ещё куда. Был у нас один щедрый посетитель, который вдруг начал заливать, что теперь, когда невеста появилась, он ей верность хранить будет, и услуг-то дополнительных ему больше не предлагать, вот только знаешь что? Я следы после любовных утех от обычных синяков с первого взгляда отличу. Верность невесте, как же. Жениться-то ещё не успел, а со служанкой какой-нибудь точно продолжает вовсю развлекаться.
Она задумчиво уставилась на Сивку, словно складывая что-то в уме.
— Да мне ли не знать! — поспешила отвлечь её Тереза. — Своим опытом научена, так что сейчас ничего серьёзного. Он тут просто проездом ненадолго. Из Колина.
— Ах, Колин, — сразу потеряла интерес Здена. — Оттуда я никого не знаю. Ну, тогда удачи. Стряси с него побольше, пока не уехал.
— Постараюсь. Бог с тобой!
Когда Здена скрылась за домом, Тереза с недовольным видом заглянула в сарай. Индржих, словно нашкодивший пёс, сидел в углу, удерживая на месте Барбоса.
— Банщицы тут часто бывают? — шёпотом спросил он.
— Нечасто. И заходят обычно сразу после обеда, если хочешь знать. Признавайся, чего прячешься? Обрюхатил там, что ли, кого? — строго спросила Тереза, уперев руки в бока.
— Нет! — достаточно правдоподобно возмутился Индржих. — Просто… молва же странная пойдёт, если люди заметят, что я у тебя бываю. А банщицы-то первыми её и разнесут.
И вроде было в его словах разумное зерно, а всё равно что-то показалось Терезе подозрительным. Уж слишком Индржих испугался обычных слухов, которые раньше его совсем не волновали. После этого Тереза и стала замечать, в какое время он у неё бывал, а в какое нет.
Так что точно не о Розе Рутхард он волновался. Настолько далеко слухи не распространялись. А если не о ней, тогда о ком-то другом.
Было бы лучше, если бы Тереза всё это оставила. Не её это была теперь забота — выяснять, по каким постелям Индржих загулял, но, несмотря ни на что, нераскрытый секрет её грыз. То, чего она раньше не замечала, стало бросаться в глаза, само собой подмечаться и складываться в общую картинку. Индржих продолжал ей врать. И, судя по всему, не ей одной.
У него была другая, и к мифической Розе Рутхард она не имела никакого отношения. Она была здесь, совсем рядом, в этом сомневаться больше не приходилось. И по какой-то причине Индржих решил её скрывать. И тогда, когда Тереза это поняла, всё стало вставать на свои места.
Вечера у Индржиха были заняты, так что на мельнице он в это время никогда не бывал. Только днём. Что ещё раньше не давало покоя — то, каким весёлым и довольным он постоянно выглядел. Вот кто никак не был похож на брошенного любовника, остро тоскующего по недосягаемой любви, — даже наоборот. Улыбчивый, розовощёкий, с мечтательным блеском в глазах, он напоминал скорее счастливого жениха, отхватившего первую деревенскую красавицу. Когда Терезу ещё терзала боль от разрыва, нередко хотелось влепить по его довольной роже, что от улыбки чуть ли не лопалась. Вот настолько Индро не мог скрывать, насколько неприлично влюблённым был. Этого кота сметаной не угощали, а откармливали.
И да, заезжал Индржих на мельницу явно тайком. Терезе уже ни к чему было тешить себя надеждами, что делал он это из-за недогоревших чувств. Индро всех друзей навещал, а ей и Пешеку, помимо прочего, был ещё и благодарен. Тереза была для него такой же частью прошлого, как и Индро — для неё, и никакие неудавшиеся отношения не смогли бы это разрушить. Он любил её так же, как любил Матуша, Матея, Фрицека, Йоханку, Адама, да многих скалицких. Но вот к остальным ездил открыто, и лишь на мельницу — тайком. Потому что девица его была близко. И, судя по всему, ревнива.
А вот почему Индро прятал её от самой Терезы, это не объясняло. Может, потому что не смогла скрыть, сколь болезненной оказалась новость об измене, и теперь он никак не мог решиться снова быть откровенным. Хоть и казался иногда тем ещё увальнем, всё равно ведь пытался относиться к ней чутко. Но то время уже прошло. Вспоминать дни, жаркие и короткие, что они провели вместе, было порой тоскливо, но всю жизнь по мужику убиваться Тереза уж точно не планировала.
— Ты совсем не рассказываешь, как поживает пани Роза, — как-то раз начала Тереза издалека.
Индржих непонятно замялся и пожал плечами.
— Она живёт с отцом далеко отсюда, — ответил он коротко и замолчал.
— Но ты же не зря грамоту учил. Я слышала, паны на любовные письма горазды. Разве не писал ей? Я бы на её месте сильно обиделась.
— Паны, конечно, и правда любят чушь всякую писать, — усмехнулся он почти стеснительно, — да только не пан я, и беспокоить девушку её положения мне больше не пристало. Её отец вряд ли бы это одобрил.
— Что-то разрешения отцов вы спрашивать не спешите, когда видите возможность под юбку залезть, а потом их мнение вдруг самым важным становится.
— На этот раз всё сложнее.
И смотрел на Терезу Индро так же безмятежно, как на проплывающие по небу облака. Как будто о погоде говорил, а не об отнятой любви всей жизни.
— Ну, раз с ней у тебя будущего нет, то ты, наверно, уже другую нашёл?
— Вовсе нет.
Тереза вздохнула и толкнула его в плечо:
— Индро! Тебе не нужно ходить вокруг меня на цыпочках, я по весне не растаю. И не настолько уж ты неотразим, чтобы о тебе всё девичество горевать, уж извини. Рассказывай давай!
— Да нет у меня никого! — нахмурился Индржих, но как-то натянуто, совсем не так, как когда в кости проигрывал или когда Матуш его дразнил. — То есть, ну… Даже если будущего у нас с ней нет, я буду хранить ей верность. Как Ланселот. Гвиневре, я имею в виду. Да.
Вопреки уверенному тону, лицо Индржиха отражало нечто запутанное.
— Это ещё что за чушь? — не поняла Тереза.
— Ну, как в истории о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Такая старая книга, где слишком много героев и ничего непонятно на самом деле, — я и сам запутался. То одно, то другое, королей там как батраков в поле осенью, я так и не запомнил ничего, кроме пары, эм, деталей. Это французы понаписали, вечно у них всё не как надо. Но там есть интересные моменты.
— То есть ты наслушался каких-то сказок и решил по ним свою жизнь, что ли, строить? Чтобы на рыцарей быть похожим? Такая глупость от панской крови в голове возникает — или ты просто головой ударился?
— Ничем я не ударился. Сам разберусь, — отрезал Индржих и больше говорить о том с Терезой не желал.
Врал. Видела же, что врал, зачем только чушь всякую навыдумывал про каких-то рыцарей, было непонятно. Всё это становилось ещё подозрительнее.
Трудно было не заметить, как преобразился внешний вид Индржиха с тех пор, как он вернулся. И дело было не просто в его фигуре и большей мужественности в лице, скорее в том, что он выглядел как… шляхтич. Терезе не просто так пришлось соврать насчёт богатства своего несуществующего ухажёра: Индржих теперь сверкал вещами, которые Тереза ранее видела лишь на панах. Седло, золотые шпоры, перстень на пальце, отполированные до блеска доспехи, пурпуэны, которые мало кому были по карману. Индржих был сыном пана Рацека, но им он был и до отъезда, а выглядел куда скромнее. Разве что шпорами похвастался ещё тогда. «Подарок пана Птачека», — сказал он. Лишь потому, что Индржих был сентиментальным, он их не продал, как обычно поступал со всем ценным, что попадало ему в руки. И либо за несколько месяцев он изменил свои привычки, либо всё это были подарки. Дорогие и статусные подарки.
— От пана Птачека за службу, — отмахнулся Индржих от прямого вопроса, как будто своим «паном Птачеком» он мог отгородиться от любой неудобной темы. — Столько раз ему жизнь спасал, а он и наобещал с три короба.
И поверить этому вроде как было легко — кто ж ещё-то мог? Разве что какая пани.
Йоханка рассказала, что Индржих одно время милостью пани Стефании в Тальмберге пользовался. Для Терезы та новость прозвучала громом среди ясного неба. Потом они вместе посчитали и сверили дни, и Тереза успокоилась, когда выяснилось, что к тому моменту они с Индржихом ещё только смущённо переглядывались. Затем Индржих вернулся, и имя пани Стефании было перекрыто и раздавлено именем пани Розы Рутхард. Но ведь Индржих мог вновь отправиться туда, где его кормили, поили и ласково привечали, раз снова был теперь свободен. Да всё равно как-то не сходилось.
Пани Стефания была на сносях, разве было ей сейчас дело до ночных побегов по любовникам? И так явно баловать его она бы не стала — при живом-то муже. Слишком много Индржих внимания привлекал, а хозяином богатств Тальмберга в первую очередь был пан Дивиш.
А ещё Тереза стала внимательнее следить за дорогой и перемещениями Индржиха. Выезжал, заглядывал к ней, уезжал, вскоре возвращался обратно. Узнать его она могла даже издалека, даже если бы лай Барбоса не извещал округу об их прибытии. Из Ратае Индро до утра не выезжал.
— Я служу пану Птачеку и должен быть при нём, — пожимал он плечами.
Снова. В который раз.
«Пан Птачек», «пан Птачек», «пан Птачек».
И ведь Тереза даже особо раньше и не замечала, как много Индржих на самом деле болтал о пане Птачеке. А теперь не замечать этого больше не могла, хотя вдруг очень захотела. Потому что пан Птачек в жизни Индржиха отныне был повсюду. У него было мнение — о чём угодно, — которое Индржих прилежно запоминал и повторял; куча несвязанных тем рано или поздно возвращала Индржиха к мыслям о пане Птачеке. Совсем забываясь, он нередко называл его просто «Яном», и его лицо в такие моменты аж светилось.
Заведя разговор своём пане Птачеке, Индржих просто не мог вовремя заткнуться.
Отчего-то ей вдруг стало страшно. Тереза вновь начала молиться усерднее, но на этот раз даже не до конца понимала, о чём именно. О спасении чьей души она просила святых. Чувствовала только, как чёрной смолой покрывалось нутро, когда Индржих называл его имя, — и так по-глупому улыбался, что от тошноты сворачивался желудок.
Следующая встреча с паном Птачеком случилась уже в городе: он рассматривал перчатки у портного, когда Тереза забежала докупить ниток. Индржих как раз уехал в Сазаву. Тогда, встретившись с паном взглядом, она ощутила, как изнутри её опалила едва сдерживаемая ярость, а вместе с ней тот самый страх, что поднимался из живота отныне каждый раз, как Индржих опять о нём говорил. И отвращение. Видеть его не могла, осознала она вдруг очень чётко, когда панское лицо выдавило в ответ приклеенную вялую улыбку. А взгляд у него был всё тот же, как и тогда на мельнице, — неприязненный и острый. На который он не имел никакого права.
Время, что она провела в страхе за жизнь Индржиха, как будто снова вернулось. Противные мысли повыползали из тёмных углов и липли к коже навязчивой грязью. Тереза не понимала почему. Она не хотела понимать. Не хотела думать, слушать и замечать — лишь закрыть глаза и уши и больше никогда не прикасаться ни к чему, чего он не хотел ей показывать.
Это было не её дело. Она ничего не должна была трогать. А мерзкий ком в горле никак не желал пропадать. Тереза молилась. Смятение в её душе росло.
Индржих продолжал заезжать, и ничего не менялось. Он так же привозил ей гостинцы, пересказывал сплетни из Прибыславицы и тащил со стола колбасу. Барбос тёрся у неё в ногах, совсем как его хозяин, и от этого в груди тянуло тупой болью. Он всё ещё был большим куском её тщательно оберегаемого прошлого. Он был всё тем же Индро, учившим её держать деревянный меч, отвлёкшим от неё половцев и нелепо танцевавшим с ней в корчме. Она всё ещё любила его, а он любил её, и от этого тошнотворное страшное чувство становилось сильнее.
Оно пожирало её изнутри, и никакие молитвы от него не помогали. Потому что затем приходил Индржих и вновь упоминал его, и Тереза его ненавидела. Порой обоих, но его — полностью и без остатка.
— Ян лучше меня стреляет, — опять забывшись, сказал Индржих, и Тереза крепко сжала руки на переднике. — Но вообще не только он. Кубенка, Сухой Чёрт. Даже пани Роза, кстати.
— Она стреляет? — словно очнулась от жуткого наваждения Тереза.
Нечто дёрнулось в бродившем от гнилых мыслей животе при звуке её имени. Тереза так давно его не слышала. А зря, красивое ведь имя.
Индржих моргнул и с сомнением покосился на неё. Что-то в её взгляде его смущало, но Терезе было плевать. Имя целебной водой прокатилось по ней, и впервые за долгое время она почувствовала себя чистой.
— Да, и хорошо. Она вообще-то даже помогла мне как-то раз. Но ты…
— Ты мало о ней говоришь, — перебила его Тереза, почувствовав наконец себя лучше. — А я бы хотела узнать, какая она. О ней, а не о пане этом…
Она рвано выдохнула и на мгновение зажмурилась. А когда распахнула глаза, Индржих смотрел на неё так серьёзно, как не смотрел давно, как она даже забыла, что он мог смотреть. Нечто происходило за этим взглядом, но в схлопнувшемся закрытом выражении родного лица она не могла разгадать больше ничего. Как будто до этого он был открыт перед ней только потому, что хотел быть открытым, и ранее всегда отворённая дверь, о существовании которой Тереза успела забыть, резко закрылась.
А потом, словно этого момента и не было, он улыбнулся. Мягко, почти стеснительно и очень знакомо.
— Она красивая, но дело было не только в этом. Она умная, дерзкая, а ещё пишет книги. Сама, представляешь?
— Поэтому ты её полюбил? — с замиранием сердца спросила Тереза.
Осторожная светлая надежда, что удерживала её на плаву, пока она ждала его возвращения, робко пустила росток. Тогда Тереза точно так же хваталась за неё, изо всех сил пытаясь не утонуть в беспросветной толще страха. Он окружал её, подступал к самому горлу. Почему-то именно так она почувствовала себя опять, отчаянно вглядываясь в лицо Индржиха и безмолвно умоляя его дать ей силы снова дышать.
Отведя глаза в сторону, Индржих кивнул.
— Да. И… люблю её до сих пор. Её одну, и никого больше.
В какой-то момент всё перевернулось. Эти слова совсем недавно могли её раздавить, но на сей раз, наоборот, скинули с души кажущийся неподъёмным камень. А под ним оказался непотухший тусклый огонёк, что слабо трепыхался среди теней, охвативших разум. Ждущий, когда она раздует его.
Тереза взглянула на Индржиха, до сих пор похожего на нескладного мальчишку, бившего палкой крапиву и подкидывавшего с друзьями девчонкам на платья лягушек. На того, кто обнимал её, когда больше не осталось никого, кто мог бы ещё её утешить; кто сказал, что любит, и пообещал всегда быть рядом. И продолжал быть.
Тени отступали. На глаза сами собой навернулись слёзы. Тереза всхлипнула и вновь обняла его так крепко, как могла.
И с готовностью поверила.