Work Text:
В просторной гостиной старинного особняка царил глубокий, уютный полумрак, мягко разгоняемый лишь золотистыми всполохами камина. Было тепло, уютно, пахло сухими дровами и едва уловимо тяжёлым, пьянящим ароматом духов Хонджуна. На проигрывателе тихо, с лёгким шипением крутилась пластинка с мягким, тягучим блюзом.
Не то, чтобы Сонхва был ценителем, но в такую погоду не хотелось ничего другого.
Сонхва лениво покачивал в тонких пальцах изящный хрустальный бокал, на дне которого поблёскивала густая, рубиновая, казавшейся почти чёрной в полумраке жидкость — редкое вино позапрошлого века, который они хранили для особых, ленивых вечеров. За огромными арочными окнами, обрамлёнными тяжёлым тёмным деревом, шумел холодный, бесконечный ливень. Потоки воды стекали по стёклам, но здесь, на пушистом ковре у камина, было тепло и безопасно. Пламя отбрасывало длинные, причудливые тени на высокие стеллажи из морёного дуба, заставленные книгами и дорогую мебель, создавая ощущение отрезанного от всего мира замка.
Сонхва сидел на коленях у Хонджуна, устроившись с максимальным, поистине королевским удобством, используя супруга как кресло. На Сонхва не было абсолютно ничего, кроме длинного, объёмного кардигана крупной вязки — девственно-белого, пушистого, который сейчас дразняще приоткрывал изгиб его бедра и тёплую загорелую кожу, напоминающую тёмный, расплавленный, тягучий мёд. Вопреки всем древним сказкам, бледным назвать Сонхва мог разве что только слепой. Хонджун крепко обнимал его за талию под мягкой шерстью кардигана, легко целуя юношу за ушком.
— Ну и погода, — со вздохом протянул Сонхва, наиграно недовольно надув пухлые губы. — Если завтра выглянет солнце, у меня точно опять начнётся «аллергия». Буду ходить по съёмочной площадке и щуриться, как крот, а менеджеры — бегать вокруг меня с каплями для глаз и зонтиками.
Хонджун тихонько хрипло рассмеялся. В домашней обстановке он всегда казался удивительным контрастом дерзости и домашнего уюта. На нём была растянутая чёрная футболка, открывающая тонкие ключицы и домашние джинсы. Тёмные волосы, сейчас подстриженные коротко и текстурно, забавно топорщились во все стороны после долгого дня, проведённого за написанием новой музыки. Но больше всего Сонхва любил рассматривать его лицо: безупречную, оттенка светлой карамели кожу, острые скулы, хищный разрез тёмных глаз, изящные, аккуратные губы, на которых вечно блуждала ухмылка гениального безумца.
Хонджун был ниже Сонхва, ладони его были маленькими, но в каждом мимолётном движении, во взгляде и осанке сквозила такая непререкаемая, магнетическая уверенность, что у Сонхва до сих пор сладко замирало сердце. Хонджун словно был создан для того, чтобы повелевать толпой, вести людей за собой. Сонхва не стал исключением, и тоже пошел за ним, очарованный внутренней силой, несмотря на то, что был старше…
Хонджун осторожно протянул маленькую ладонь и зарылся пальцами в мягкие, послушные волны волос Сонхва, лениво перебирая прядки. На его пальце в такт движениям мягко блеснуло обручальное кольцо с гравировкой на внутренней стороне. Буква «С» напоминала Хонджуну о том, сколько времени они уже вместе. Хонджун никогда его не снимал, как и кулон в виде звезды, точно такой же, как у Сонхва.
Глядя на него снизу вверх круглыми, тёмными, почти чёрными глазами, похожими на шарики тапиоки, Сонхва на секунду поймал себя на мысли, что до сих пор не может до конца осознать их «сейчас».
Они прошли сквозь годы разлук и дурацких ссор, прежде чем просто вот так сидеть вдвоём. Когда Сонхва забрал Хонджуна с улицы — оборванного, грязного, нищего, тот казался ему напуганным зверёнышем.
— Ты меня убьёшь? — тихо и слабо осведомился тогда израненный юноша и Сонхва опешил.
— Зачем? С чего ты вообще так решил?
— Ты слишком добрый, — тихо отозвался Хонджун и Сонхва рассмеялся мягким, грудным смехом.
— Так меня еще никто не оскорблял… Я просто не хочу, чтобы ты умер, вот и всё.
— Даже если ты собрался меня убивать, дай мне сначала поесть… — проворчал мальчишка.
— Да не нужен ты мне, маленький нищий! Убивать тебя ещё, руки пачкать! — искренне веселился Сонхва. — Мария, покорми его, пожалуйста. И ванну организуй, что ли… От него несет, как будто он не мылся пару недель.
О том, что он был не так далек от истины, Сонхва узнал не сразу.
Дородная экономка тогда лишь недовольно поджала губы, смерив молодого господина взглядом, но беспрекословно подчинилась:
— Как прикажете, господин.
Когда Сонхва обратил его, Хонджун смотрел на своего создателя с таким неприкрытым восхищением и обожанием, что старшие вампиры лишь снисходительно посмеивались в кулак.
«Это просто привязанность к создателю, мальчик мой, она пройдёт», — говорили они Хонджуну. Даже Сонхва верил в это, убеждая себя: «Пройдёт несколько лет, кровная связь перестанет давать о себе знать так сильно».
Но шли десятилетия, а это чувство не угасало. Напротив, сам Сонхва привязался к Хонджуну так сильно, что, казалось, иногда земля уходила из-под ног.
Какое-то время они жили вместе, а потом Хонджун «оперился», подрос, почувствовал силу и решил покинуть своего создателя, чтобы найти собственный путь. Сонхва его не держал. Мягко обнял на прощание, отпуская с миром. Им потребовалось трижды расстаться и сойтись вновь, чтобы окончательно понять: они друг без друга просто не могут дышать.
В первый раз они разошлись почти на тридцать лет. А встретились вновь на роскошном балу у какого-то то ли графа, то ли виконта… Хонджун, уже возмужавший и уверенный в себе, танцевал с очаровательной барышней, очень заинтересованно изучая её глубокое декольте, пока Сонхва с тихой, ревнивой улыбкой наблюдал за ним, прикрываясь бокалом. Целовались они в ту же ночь в тёмном кабинете так исступленно, словно умирали от жажды и никак не могли насытиться. Этих отношений хватило ещё почти на тридцать лет.
Во второй раз инициатором разрыва стал Сонхва. Ему нестерпимо захотелось вернуться на родину, а Хонджуну тогда претила мысль о возвращении в Корею. Они ругались так яростно, что в процессе разбили бесценный фарфоровый сервиз семнадцатого века. Хонджун в сердцах выкрикнул, что больше никогда не вернётся к этим отношениям, Сонхва не менее ехидно отозвался, что и не ждёт от него серьёзности, искренне надеясь больше никогда не пересекаться. Это была их самая долгая разлука — долгие, невыносимые пятьдесят лет.
Сонхва дал себе слово не искать его и слово сдержал. Они столкнулись совершенно случайно, на очередном светском вечере. Хонджун, едва увидев Сонхва в толпе, мгновенно забыл, что пришёл не один, напрочь проигнорировав свою спутницу, за что потом долго прослыл хамом и самодуром, совершенно не умеющим обращаться с дамами.
Третий разрыв случился в бунтарские шестидесятые — тогда они разошлись по обоюдному согласию, устав от вечного упрямства друг друга. В семидесятых Хонджун сколотил свою рок-группу. Он красил волосы, носил кожаные штаны и выжимал из гитары сумасшедшие риффы. За двадцать лет его группа гремела так, что Queen и The Beatles казались на их фоне тихими скромниками. И Сонхва не выдержал. Смеха ради, используя свои бесконечные связи, он протиснулся на автограф-сессию рок-звезды и протянул Хонджуну виниловый альбом для подписи.
— Не хочешь вернуться домой, Джуни? — мягко осведомился тогда Сонхва, глядя на него бездонными тёмными глазами. Хонджун поднял взгляд от пластинки, и его дерзкая ухмылка мгновенно растаяла.
— Соскучился?
— А ты нет? — смешливо вскинул брови Сонхва.
— И я… — тихо выдохнул Хонджун. — Так сильно, Сонхва-я…
— Адрес оставить?
— Не надо, я знаю, где ты живешь, — отмахнулся Хонджун, и на его лице снова появилась та самая знакомая и такая любимая Сонхва ехидная ухмылка. — Мир тесен.
Хонджун, откинувшийся на спинку дивана и надёжно удерживающий свою драгоценную ношу поперёк живота, хрипловато рассмеялся. В его глазах плескалось столько преданности, что у Сонхва мгновенно перехватило дыхание. Сколько лет прошло, а каждый раз ощущался как в первый. Хонджун смотрел на него с нескрываемым обожанием, а Сонхва пытался сохранить остатки древнего вампирского достоинства.
— Скажи спасибо, что для тебя солнце — это всего лишь повод пощуриться и разыграть драму перед стаффом. Прекрати вредничать, моя Звёздочка, — нежно шепнул Хонджун, прерывая лавину воспоминаний Сонхва и слегка потянул юношу назад, вынуждая откинуть голову к нему на плечо. — Твоей «аллергии» боятся даже менеджеры, а дождь — отличный повод никуда не идти и просто побыть со мной. Многие вампиры моего возраста, например, до сих пор избегают дневного света.
— Плюсы быть стариком, — смешливо отозвался Сонхва.
— Для старика ты слишком хорошо выглядишь.
— Ты так думаешь? Я довольно хорошо сохранился, да?
— Конечно. Твоя красота затмит даже цветы.
Сонхва сыто замурчал, поудобнее устраиваясь на чужих бёдрах. Хонджун был ниже, компактнее, но Сонхва всегда казалось, что объёма ехидства и вредности в этом несносном мальчишке хватит на троих человек и еще останется.
— Подхалим, — Сонхва сыто улыбнулся, дразняще покачал изящной обнажённой ножкой и медленно, с кошачьей грацией повернулся на коленях Хонджуна. Чуть подтянув широкий рукав пушистого белого кардигана, он обнажил тонкое запястье с едва заметной сеточкой синеватых вен. — Хорошо, что ты можешь гулять под солнцем и даже не морщиться, да? — Сонхва лукаво прищурился. — Твоя защита слабеет, Джуни. Ты слишком много времени проводишь запертым в своей душной кладовке. Ну же, пей.
Сонхва поднёс руку к губам Хонджуна, и он тяжело вздохнул, прижимаясь губами к нежной коже. На лице Хонджуна было написано такое невыносимое страдание, что Сонхва цокнул языком.
— Джуни, боже мой, — он со смешком закатил глаза. — Я вампир. От того, что ты меня укусишь, ничего не будет. Всё заживёт через пять минут. Ты же знаешь, я тебе доверяю…
— Знаю, — пробурчал Хонджун, перехватывая его руку. Он внимательно всмотрелся в тонкие венки, а затем недовольно фыркнул: — Но мне всё равно не нравится…
— Хонджунги, — мягко шепнул Сонхва, зарываясь пальцами в короткие взъерошенные волосы супруга. На безымянном пальце сверкнул тонкий ободок обручального кольца. На внутренней стороне была выгравирована маленькая буква «Х» и когда он снимал кольцо, на коже оставался след: первая буква такого родного имени. — Ты несносен и вырос каким-то неправильным вампиром. Кусай, пока я не передумал и не ушёл спать без тебя.
Хонджун рассмеялся. Стараясь сделать всё как можно аккуратнее, он выпустил клыки и осторожно прокусил кожу. Сонхва зажмурился от накатившей волны абсолютного единения, выгнулся в пояснице и сладко охнул. Хонджун пил медленно, делая маленькие глотки, словно смаковал самое дорогое коллекционное вино в своей жизни. Когда он наконец отстранился, его губы влажно блестели, а ранки на запястье Сонхва, пусть небольшие, но глубокие, затянулись почти сразу же. Хонджун лениво ухмыльнулся.
— Ну вот, а ты ворчал, — улыбнулся Сонхва, укладывая голову на плечо мужа.
Хонджун лишь прижал его к себе ещё крепче, вдыхая лёгкий аромат дорогих духов, смешавшийся со сладким запахом крови.
Хонджун провел ладонью по обнажённому бедру под полами кардигана, срывая с чужих губ тихий довольный вздох.
— Пойдём в спальню, пока ты тут окончательно не уснул на мне. Использовать меня вместо кресла — это, конечно, замечательная идея, я уверен, что тебе очень удобно, но постель всё же мягче.
— Джуни, ну что за ребячество, у меня вообще-то есть ноги… — вслух для приличия заворчал Сонхва, когда Хонджун легко подхватил его на руки.
Втайне Сонхва, конечно, невероятно млел. Ему бесконечно нравилось это ощущение защищённости. Он уткнулся носом в плечо супруга, вдыхая аромат тяжёлого парфюма, пока Хонджун уверенно нёс его по длинному, затенённому коридору.
Здесь готическая атмосфера дома раскрывалась во всей красе. Пол из тёмного полированного дерева мягко отражал свет редких настенных бра. Они миновали массивную винтовую лестницу с резными перилами, над которой высилось великолепное витражное окно, сквозь багрово-красные стёкла пробивался слабый отсвет ночных огней, окрашивая стены, пол и деревянные ступени в глубокие рубиновые тона. Эта величественная эстетика прошлых веков казалась естественной частью их уединённого рая, надёжно скрывающего их от посторонних глаз. Сонхва бы ни за что не согласился переехать из этого особняка в современный лофт. Всё же иногда, как ни крути, он был тем ещё привередливым старым дедом, даже несмотря на то, что выглядел едва ли на тридцать.
В спальне Хонджун осторожно уложил свою драгоценную ношу на прохладные шёлковые простыни их огромной двуспальной кровати. Шторы блэкаут были опущены, полностью отсекая их от внешнего мира и погружая комнату в бархатную темноту. Хонджун навис сверху, упираясь руками по обе стороны от головы Сонхва.
— Карета приехала, мой принц, — тихо шепнул он. — Доволен, моя ревнивая красавица?
Сонхва дразняще прищурился, задевая пальцами свисавший с его шеи кулон-звезду, такой же, как у него.
— Не делай вид, что у тебя амнезия, Ким Хонджун, и я ревную тебя просто так. Кто из нас в семидесятых и восьмидесятых отрывался так, что вся рок-сцена на ушах стояла? Там были и девочки, и мальчики, и виски рекой… Ты же мне тогда в лицо заявил, что раз я не понимаю твою музыку, то нам не о чем разговаривать и я скучный! Нахал! Я тебя обратил вообще-то, и спас от голодной смерти, когда ты замерзал в том грязном переулке и не прогадал! Какой из тебя вырос талантливый, удивительный музыкант.
Хонджун от этих воспоминаний заливисто и счастливо рассмеялся.
— Ладно, признаю! Был грешен, глуп и отчаянно хотел привлечь твоё внимание, — Хонджун ласково коснулся губами его щёки, спускаясь к шее. — Но даже когда я орал со сцены, я искал в толпе только твои глаза. Все песни были написаны только для того, чтобы заставить моего роскошного создателя наконец ревновать. Ты спас меня от вечного одиночества, а теперь замолчи и дай мне тебя обнять.
Сонхва довольно улыбнулся, утягивая мужа за собой под тёплое одеяло. Хонджун уткнулся носом в его плечо, собственнически притягивая Сонхва ближе за талию.
— И всё-таки, Хва-я… — лениво прошептал Хонджун уже сквозь сон. — У той графини в Париже в 1743 году талия в корсете была изящнее.
Полусонный Сонхва моментально распахнул тёмные глаза и совершенно безжалостно ущипнул Хонджуна прямо за оголённый бок под футболкой.
— Ай! — шикнул Хонджун, хрипло посмеиваясь и ещё сильнее сжимая юношу в объятиях. — Всё, молчу! Ты несправедлив ко мне!
— Нужно меньше глупостей говорить на ночь глядя, Хонджун-а, — проворчал Сонхва, пряча улыбку в уголках губ.
Талия Сонхва в корсете была куда изящнее и красивее, чем у любой графини, они оба это прекрасно знали, но Хонджун был бы не Хонджуном, если бы перестал дразниться. Сонхва уткнулся носом в шею супруга, чувствуя, как пальцы Хонджуна нежно перебирают мягкие волны его волос. Впереди у них были бесконечные часы спокойного сна вдвоём. Самый лучший, заслуженный комфорт после стольких лет штормов.