Work Text:
Летом 1962 года в Техасе стояла жара — тот тип жары, когда мертвые встают из гробов единственно с целью снять с себя пиджак. Живые в такую погоду не склонны предаваться греху, равно как и добродетели, поэтому Азирафелю и Кроули было решительно нечего делать в этой дыре.
И все же они оказались там в один день. Кроули путешествовал по Америке с неопределенной целью, которую Ад формулировал как «сеять смуту», а сам Кроули — как «прогуляться».
Азирафель, в свою очередь, попал сюда благодаря организаторам ежегодного конкурса на лучший пирог с пеканом. Они выписали из Лондона эксперта по дегустации — некоего «мистера Фелла, эсквайра», которого сами же и выдумали три года назад для пущей солидности. Азирафель питал слабость к людям, которые соревнуются в выпечке, — это казалось ему одним из самых продуктивных занятий, доступных человечеству, — поэтому не смог отказать. Он продегустировал сорок семь пирогов, заключил, что победила дружба, и удалился с твердым намерением никогда больше не есть пекан. А по пути на вокзал вдруг заметил бар на перекрестке — из тех, где всегда начинаются какие-нибудь истории.
Стечение обстоятельств, приведшее его в этот бар, ангел впоследствии считал Провидением — и отчасти был прав. Провидение — хорошее слово и намного короче, чем «вещи, которые происходят, если двое существ, связанных друг с другом испокон веков, просто притягиваются, даже если обоим кажется, что они движутся в противоположных направлениях».
Высокая темная тень появилась в баре, когда ангел за своим столом уже почти закончил разгадывать кроссворд. Тень чертыхнулась и как можно незаметнее скользнула в угол. Кроули вовсе не хотел, чтобы Азирафель счел его навязчивым — в конце концов, они виделись каких-то семнадцать лет назад.
Кроули осознавал, что в черной рубашке и брюках выглядит здесь странновато. Осознавал он и то, что местные слишком заняты пропечением, чтобы задавать вопросы. Бармен, мужчина с лицом, напоминающим карту местных дорог — все морщины ведут в никуда, — молча выдал ему стакан.
Прищурившись, Кроули презрительно изучил этикетку на бутылке виски. Виски прикидывался шотландским, что было весьма самонадеянно с его стороны: судя по стыдливому бульканью, он никогда не покидал пределов округа Мак-Калох.
Первые десять минут Кроули честно пытался пить виски и делать вид, что они с Азирафелем незнакомы, но это было непросто. Не потому, что он был плохим актером: демон, проработавший бок о бок с людьми шесть тысяч лет, волей-неволей осваивает основы сценического мастерства. Просто в баре было решительно не на что смотреть. Бармен. Стена. Другая стена. Стена с окном, вносящим приятное, но недостаточное разнообразие.
Семнадцать лет молчания закончились, когда Кроули, уставший от обилия стен, пересел к ангелу и спросил:
— Ты это чувствуешь?
— Что именно? — уточнил Азирафель и немедленно почувствовал.
Переговариваясь, в бар вошли двое. В первое мгновение ангелу показалось, что у него заложило уши. Воздух сгустился, как перед грозой, хотя барометр над стойкой сегодня показывал «ясно» — с тем же тупым оптимизмом, что и последние пятнадцать лет. Ясно было одно: от новоприбывших несет бедой — в самом древнем, эпически-легендарном смысле.
Первый был невысоким британцем с глазами человека, привыкшего, что ему все сходит с рук. Другой — чуть старше, светловолосый, с лицом, которое отлично смотрелось бы на древнеримской монете. Особенно того периода, когда римляне полюбили чеканить там профили своих тиранов. Брюки у обоих были сшиты на заказ, а ботинки начищены слишком хорошо для пыльного техасского лета.
Азирафель нахмурился. Не из-за брюк, конечно, — просто пришельцы светились.
Не буквально — хотя некоторые святые, с которыми ему довелось обедать, действительно излучали мягкое золотистое сияние, чем здорово портили аппетит. Обычные люди светятся для ангельского восприятия почти незаметно. Дети ярче, старики — слабее, влюбленные — с раздражающим счастливым мерцанием.
Эти двое светились так, как если бы две маленькие звезды по ошибке вселились в человеческие тела и теперь не знали, куда девать избыток света.
— Что ты об этом думаешь, дорогой? — поинтересовался Азирафель, не отрывая взгляда от новоприбывших.
— Во-первых, — за темными стеклами очков Кроули блеснули глаза, — они оба — мутанты. И очень сильные.
Азирафель напряг память. Мутанты... Относительно новое явление. Лет сто назад их было исчезающе мало, но теперь популяция возросла, и никто — ни Наверху, ни Внизу, — не мог толком объяснить, с какой стати. В итоге обе стороны сошлись на негласном соглашении: мутанты — просто люди, которые умеют чуть больше, чем положено. А кто именно и почему это положил — вопрос, на который лучше не отвечать.
— Во-вторых, — продолжил Кроули, понижая голос, — они друг в друга влюблены. Я бы сказал, по уши.
Чтобы это заметить, не нужно было обладать демоническим чутьем. Тот, что постарше, сидел слишком близко к своему спутнику. В Древней Греции или тем более в Афинах на такое расположение тел не обратили бы внимания, но в техасском баре оно уже могло бы стать поводом для драки. Либо эти двое не осознавали, как выглядят со стороны, либо — что более вероятно — не придавали этому значения.
— В-третьих, — меланхолично продолжил Кроули, — они нас заметили.
Тот, что постарше, неодобрительно покосился на Азирафеля. Именно ангел, а не умеренно пугающий Кроули, выглядел в этой техасской глуши наиболее подозрительно.
— Странно, — тихо сказал Азирафель. — Они не должны нас узнать.
— А они и не узнали. — Кроули откинулся на спинку стула. — Они видят двух типов, которые на них пялятся. Это неудивительно, ведь мы на них пялимся.
Спутник светловолосого окликнул его, и выяснилось, что молодых людей зовут Эрик и Чарльз. В двенадцатом веке Азирафель знал одного Эрика, любившего под настроение всадить кому-нибудь в голову топор, и теперь его посетило чувство антропонимического дежавю.
— Ты думаешь, они опасны? — поинтересовался он.
— Думаю, что сегодня у нас будет очень интересный вечер.
Азирафель вздохнул: его не покидало ощущение беды, связанной с этими двумя. Он закрыл глаза ровно на секунду и увидел… не будущее, потому что ангелы не видят будущего, — это прерогатива Отдела пророчеств, который, как известно, составляет отчеты постфактум, — но почувствовал форму того, что еще не случилось. Так человек, видя лежащую на дорогу банановую шкурку, заранее знает, что произойдет с доброжелательным джентльменом, который, насвистывая, направляется в ее сторону.
— Знаешь, — сказал он, складывая газету, — у этих двоих все закончится плохо. Я это чувствую. У них есть еще месяц-другой, а потом случится что-то очень трагическое.
Кроули посмотрел на него поверх очков.
— Мне казалось, из нас двоих тебе положено быть оптимистом.
— Это лишило бы смысла мою работу.
— И что ты предлагаешь? Разлучить их?
— Возможно. — Азирафель помолчал, глядя, как Эрик что-то шепчет Чарльзу на ухо. — Пока они не успели сделать друг другу слишком больно.
— Ах, ангел. — Кроули усмехнулся. — Человек имеет право на падение. Это называется свободой воли.
— Ты просто хочешь посмотреть, что из этого выйдет. Тебе всегда нравились чужие трагедии.
— Мне нравятся чужие истории, — поправил Кроули.
В музыкальном автомате заиграла какая-то медленная песня, и Чарльз вдруг положил руку Эрику на запястье — легко, почти случайно для стороннего наблюдателя. Эрик не отдернул руку.
«Господи, — Азирафель закрыл глаза, — почему Ты всегда посылаешь мне самые сложные задания?»
Ответа, как обычно, не последовало.
— Ты ведь понимаешь, — произнес Кроули, понизив голос до частоты, которую человеческие уши воспринимают с трудом, — что, если ты вмешаешься, последствия могут быть... значительными. Наверху не любят, когда полевые агенты переписывают сценарий.
— Я не собираюсь переписывать сценарий. Я просто хочу убрать из него одну сцену.
— Самую главную.
— Самую грустную.
Кроули с некоторым даже сочувствием покосился на мутантов, которые знать не знали, что им грозит ангельская благодать. Эрик начал что-то выговаривать своему спутнику, но заметил, что тот до сих пор держит пальцы на его запястье.
Музыкальный автомат, похрипывая, пел что-то про вечную любовь. Эрик замер, а затем медленно развернул кисть ладонью вверх. Жест был понятен: «Я не уберу руку, если ты не уберешь свою». Чарльз не двигался. Между ними повисло то особое молчание, которое в романах обычно описывают как «красноречивое».
— Ангел, — произнес Кроули самым беззаботным тоном, — они смотрят друг на друга.
— Я вижу.
— Нет, ты не понимаешь. Они смотрят друг на друга как люди, которые сейчас поцелуются. Или начнут нести романтическую чепуху. Если ты собираешься что-то предпринять, лучше поторопись.
Азирафель проследил за его взглядом. Эрик выглядел напряженным — но это, очевидно, было его обычное выражение лица, вроде заводской настройки. А Чарльз ждал. Так ждут люди, абсолютно уверенные в исходе дела.
— О господи, — пробормотал Азирафель. — Они действительно сейчас...
— Да, — подтвердил Кроули. — У тебя есть примерно сорок пять секунд.
Азирафель оглядел бар в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать, но в пейзаже по-прежнему превалировали стены.
— Я отвлеку бармена, — сказал он быстро. — А ты... сделай что-нибудь!
— Что-нибудь демоническое? — ухмыльнулся Кроули.
— Нет. Просто... создай обстановку.
— Обстановку, — повторил Кроули, которому почему-то вдруг вспомнились кудрявые купидончики на потолке виллы Фарнезина.
Он дождался, пока Азирафель отступит, и сделал то, что демоны умеют лучше всего: ничего не сделал. Только чуть неодобрительно покосился на музыкальный автомат.
Мелодия, от которой у любого человека с сердцем возникало желание это сердце кому-нибудь подарить, внезапно сменилась бодрым кантри. Автомат был старой модели, не приспособленной к резкой смене репертуара, поэтому звук пошел с искажением — получилось что-то среднее между йодлем и сиреной воздушной тревоги.
Эрик вздрогнул. Чарльз, который как раз набрал воздуха, чтобы что-то сказать, поперхнулся и закашлялся. Романтический момент со свистом испарился в единственное окно.
Азирафель, замерший на полпути к барной стойке, выдохнул. Кроули поднял стакан и сделал глоток с видом художника, который только что подписал картину — не самую свою любимую, но сойдет.
— Надеюсь, ты доволен, — сказал он, когда Азирафель вернулся обратно.
— Я бы не назвал это элегантным решением.
— Зато эффективно.
Эрик что-то сказал — коротко, не глядя на стол, — и направился к выходу. Чарльз, расплатившись, двинулся следом. Сквозь стекло было видно, как они остановились у пыльной машины.
Кроули проводил их взглядом.
— Ну, — сказал он. — Они не договорили и поехали в мотель. Могу тебя заверить, что там разговоры о чувствах очень быстро перетекают в практическую часть.
Азирафель не стал спорить. Эти двое смотрели друг на друга так недвусмысленно, что без всяких оккультных способностей было ясно: вряд ли они собираются просто выспаться.
Кроули, кстати, считал, что люди здорово недооценивают возможность просто выспаться.
— Они остановились в «Ленивой подкове», — сообщил Кроули и пояснил в ответ на недоуменный взгляд. — Здесь нет больше мотелей.
— Номер, — задумчиво сказал Азирафель. — Один на двоих.
— Но две кровати, ангел. — Кроули чуть наклонил голову. — Ты же не думаешь, что в Техасе двое мужчин поселятся в номер с двуспальной кроватью? Даже если захотят. У них наверняка две односпальные кровати и фута четыре между ними.
— Четыре фута, — задумчиво произнес Азирафель, — это не так уж много. Нужно что-то предпринять.
Кроули вздохнул.
— Только, ради всего… всего, не делай ничего ангельского.
— Что плохого в ангельском?
— Непредсказуемые последствия.
«Бентли» завелась с пол-оборота, и через двенадцать минут они остановились около мотеля. Сквозь стеклянную дверь конторы было видно, как Чарльз общается с администратором — тот что-то объяснял, разводя руками.
— Кажется, нам повезло, — заметил Кроули. — У них что-то случилось.
— Это не везение, — тихо ответил Азирафель. — Это я.
Кроули перевел взгляд с администратора на ангела и обратно.
— Когда ты успел?
— Я... попросил. Я просто обратил внимание святого Викентия, покровителя водопроводчиков, что в мотеле «Ленивая подкова» старые трубы.
— Разве он должен их ломать, а не чинить?
— Он покровительствует не трубам, а водопроводчикам. Которые получат чаевые за срочный ремонт.
В конторе тем временем разворачивалась немая сцена. Администратор — мужчина, которому гости явно мешали спокойно слушать бейсбол, — разводил руками, указывая куда-то в сторону коридора. Чарльз внимал, наклонив голову. Эрик стоял позади него с чемоданом. Лица было не разглядеть, но администратор то и дело бросал в его сторону короткие взгляды — так смотрят на грозовую тучу, прикидывая, есть ли еще время добежать до укрытия.
— Пойдем поближе, — сказал Кроули. — Я хочу слышать, что он говорит.
Они вышли из машины — Кроули бесшумно, Азирафель чуть менее бесшумно, потому что на его плечах лежал груз ответственности, — и приблизились к окну конторы. Через приоткрытую форточку доносились голоса.
— ...очень сожалею, сэр, — протянул администратор. — Трубу прорвало прямо над вашим номером и все полностью затопило.
— И больше номеров у вас нет?
— Увы, это так.
Чарльз улыбнулся — так мило, что Кроули на секунду заподозрил в нем своего коллегу.
— Мы очень устали. Может быть, можно что-то придумать?
Эрик выжидательно посмотрел на него — как на монетку, которую подбросили в воздух, и еще непонятно, какой стороной она упадет.
— Номеров больше нет, — неуверенно ответил администратор. — Правда, есть комната... такая… для технических нужд.
Слово «такая» он произнес с запинкой, которую Кроули узнал безошибочно. В «таких» комнатах добропорядочные отцы семейств отдыхают от этих самых семейств — как правило, в приятной компании. Демоническое воображение живо нарисовало кровать с продавленными пружинами, пошлое покрывало в охотничьем стиле и начатую бутылку бурбона.
— И она сегодня свободна? — любезно поинтересовался Чарльз, словно невзначай приложив руку к виску.
Администратор на секунду замер, приоткрыв рот, — с ним это случалось всякий раз, когда Чарльз касался виска. Кроули снова подумал, что из парня — речь, конечно, о Чарльзе, администратор покинул стройные ряды парней лет двадцать назад, — вышел бы славный демон.
— Да, — медленно ответил не-парень. — Только кровать там одна.
Чарльз колебался не дольше пары секунд.
— Это лучше, чем ночевать в машине. Вы не могли бы?..
Администратор заторможенно кивнул и протянул ключи. Чарльз вежливо передал ему деньги.
За окном повисла тишина. Кроули медленно повернулся к Азирафелю. Выражение его лица было сложным — как у машиниста, который только что наблюдал крушение поезда и еще не решил, восхищаться ему или ужасаться.
— Ангел, — произнес он почти ласково. — Ты когда-нибудь слышал о законе подлости?
Азирафель в ответ неразборчиво буркнул что-то, вряд ли лестное для этого закона и всех его приверженцев. Потом он выпрямился и поправил бабочку — жест, который означал, что ангел принял решение и намерен его придерживаться.
— Завтра, — сказал он. — Завтра я попробую кое-что другое.
— А что насчет сегодня? Ты хоть представляешь, сколько прелюбодеяний можно совершить за одну ночь?
— У нас есть преимущество. — Азирафель бросил взгляд на окно, которое временно принадлежало Чарльзу и Эрику. — Они сегодня устали. Скорее всего, они просто лягут спать.
— В одну постель.
Кроули скептически поднял бровь. Азирафель отвернулся, продолжая бормотать:
— Не недооценивай человеческую способность засыпать в неловких обстоятельствах. Люди веками засыпали в неловких обстоятельствах. Это один из их главных талантов.
Кроули хотел возразить, но в этот момент в комнате погас свет — как-то слишком быстро, словно это было связано не с выключателем, а с чьей-то ангельской волей.
— Видишь? — сказал Азирафель. — Они идут спать.
— Сами, — скептически поддакнул Кроули. — Ангел, ты не сможешь проворачивать этот фокус каждый день.
— Это не потребуется. Завтра я с ними познакомлюсь.
— И что ты им скажешь? «Здравствуйте, я ангел, и мне кажется, вам не стоит быть вместе»?
— Я буду не в этом облике.
— О нет, — простонал Кроули, — Только не говори, что ты собираешься...
— Я собираюсь проявить изобретательность, — чопорно ответил Азирафель, и в его голосе прозвучало то, что Кроули меньше всего хотел бы слышать: решимость.
***
Утро второго дня выдалось таким же жарким — словно кто-то на небесах перепутал Техас с Содомом и пытался испепелить его без помощи ангельского воинства. Хотя именно Содома и не случилось: Чарльз с Эриком, проснувшись после подозрительно внезапного сна, лишь неловко обменялись приветствиями. Каждый думал, что именно он проспал свой единственный шанс.
Следующая закусочная — в этой истории много закусочных — находилась милях в сорока к югу. «У Долли» обещали «Лучший кофе во всей округе». Это, конечно, соответствовало истине — другого кофе в округе не было вовсе.
Азирафель и Кроули прибыли на час раньше. Кроули из академического интереса заказал этот знаменитый кофе — и с удивлением обнаружил, что точно такие же напитки подают в аду на ежегодном корпоративе. То есть, конечно, на «собрании по вопросам морального разложения».
— Напомни мне, — медленно сказал Кроули, — почему мы здесь, а не в Лондоне? Там я мог бы сейчас пить вино, жаловаться на дождь и не участвовать в твоих сомнительных предприятиях.
— Мы здесь, — вежливо ответил Азирафель, — потому что тебе любопытно.
Азирафель был занят: поправлял прическу, одергивал рукава и вообще вел себя как артист перед важным выходом на сцену.
— Ты уверен, что это сработает? — спросил Кроули, наблюдая за его приготовлениями.
Азирафель кивнул и попробовал глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться, но не преуспел: спертый воздух в забегаловке можно было резать ножом — если бы кому-то вдруг понадобился кусок подобной гадости.
— Вполне, — сдавленно ответил Азирафель. — Чарльз — телепат. Он привык доверять тому, что видит в чужих головах. Если он встретит мутанта, чьи мысли не может прочитать, это вызовет у него интерес.
— Он влюблен, — напомнил Кроули.
— Он человек.
— По-моему, ангел должен больше верить в светлые чувства.
— Я пытаюсь им помочь, — сердито отозвался Азирафель. — Мой план состоит в том, чтобы отвлечь Чарльза на кого-то другого. Не менее интересного. Возможно, даже более... доступного.
— Доступного, — повторил Кроули. — Ты собираешься притворяться доступной женщиной. С кем ты в последний раз флиртовал, с Оскаром Уайльдом?
— У меня был обширный опыт общения с людьми.
— Это-то меня и пугает, — пробормотал Кроули.
Прежде чем Азирафель успел ответить, на парковке зашуршал гравий. Эрик и Чарльз тоже решили сделать остановку.
— Пора, — сказал Азирафель.
Он вышел через заднюю дверь — чтобы появиться с парадного входа через минуту, уже в женском обличье.
Девушка, переступившая порог забегаловки, была красива — пожалуй, даже избыточно. Так могли бы выглядеть люди, нарисованные компьютером, если бы те это умели. Все черты правильные, но глазу не за что зацепиться — как будто девушку сделали из деталей, позаимствованных у дюжины разных портретов. Пахло от нее тоже странно: бергамотом и старыми книгами, хотя до ближайшей библиотеки было миль пятьдесят, а до бергамота — и того дальше.
Официантка проводила гостью подозрительным взглядом. Она проработала в этом заведении много лет и была уверена, что такие барышни ни разу не переступали его порог.
Единственный посетитель за дальним столиком — Кроули — устроился поудобнее, надеясь, что все-таки сможет повеселиться.
Девушка тем временем подошла к стойке и заказала чай, словно солнце не пыталось испепелить Техас уже вторую неделю. Получив желаемое, она присела за столик — по соседству с тем, который выбрали Эрик и Чарльз.
Эрик скользнул по ней взглядом — оценил, представляет ли она угрозу, — и вернулся к изучению меню. Чарльз, напротив, задержался подольше.
— Доброе утро, — сказала девушка, перехватив его взгляд, и улыбнулась.
Улыбка была теплой и располагающей — из тех улыбок, которые говорят: «Я рада вас видеть», и как бы невзначай добавляют: «И хотела бы видеть подольше».
— Доброе утро, — ответил Чарльз. — Мы вам не мешаем?
— Вовсе нет. Я буду рада составить кому-нибудь компанию. Путешествовать в одиночку так утомительно.
— О, вы правы. Мы с другом как раз путешествуем вдвоем, и это... куда менее утомительно. — Чарльз улыбнулся. — Я Чарльз. А это Эрик.
— Очень приятно. Я... — женщина на секунду запнулась, словно подбирая имя, — Адель.
Эрик еще раз смерил девушку взглядом, задержавшись на сумочке, из которой выглядывал потрепанный томик Китса. Он удивленно моргнул — не такого ожидаешь от дамочки, которая в одиночку путешествует по техасской глуши. Хозяйка сумки занервничала, перехватив его взгляд, и, когда он снова взглянул на книгу, Китс превратился в Блейка.
Эрик не был склонен к эссенциализму — поэтому решил, что либо поймал тепловой удар, либо им не стоит иметь с этой девушкой никаких дел. Но Чарльз, даже если и заметил его подозрения, на них не отреагировал.
— Адель, — повторил он и повернул стул, чтобы удобнее было беседовать. — Очень красивое имя. Вы издалека?
— Из Лондона.
— Надо же! Я учился в Оксфорде.
— Какое совпадение, — сухо заметил Эрик.
— В самом деле, — согласилась Адель. — Мир тесен.
Чарльз, который, по всей видимости, уже попытался заглянуть в мысли новой знакомой и не обнаружил там ничего, наклонился вперед.
— Простите мое любопытство, но... вы ведь не совсем обычный человек, не так ли?
Адель чуть приподняла брови.
— Что вы имеете в виду?
— Обычно, встречая человека, я кое-что о нем узнаю, — признался Чарльз как бы по секрету. — Не мысли — боже упаси, — он обаятельно улыбнулся, — но… настроение. Образ мыслей. А вы, не сочтите за оскорбление, похожи на радиоприемник, который не ловит ни одной станции. Это необычно.
— Может быть, вы просто плохо смотрите?
— Поверьте, я смотрю очень хорошо. — Чарльз прищурился. — Я не ошибусь, если предположу, что у вас есть… необычные способности?
— Да, — ответила она. — А у вас?
— Угадали! — просиял Чарльз. — Мы, собственно, оба… — Он поймал предостерегающий взгляд Эрика и исправился. — А в чем, если не секрет, заключается ваша способность?
Адель на мгновение задумалась, а Кроули, знавший Азирафеля шесть тысяч лет, понял, что тот паникует. Это нередко происходило, когда ангел пытался соврать экспромтом.
— Я... влияю на мысли, — сказала она наконец. — Не читаю их, а скорее... предлагаю. Люди рядом со мной чувствуют себя спокойно.
Чарльз подался вперед с интересом.
— Это замечательно, — сказал он. — Вы можете сделать это прямо сейчас? Я бы хотел попробовать.
Эрик приподнял чашку. Она не была металлической, но почему-то все равно выглядела как потенциальное оружие. Чарльз не обратил на это внимания — он был слишком увлечен новой знакомой.
— Что, прямо здесь? — Адель чуть смутилась.
— Если это не затруднит.
— Ну, хорошо. Закройте глаза.
Чарльз закрыл глаза. Адель протянула руку — не прикасаясь, просто держа ладонь в нескольких дюймах от его лба. На самом деле ангельское вмешательство не требовало никаких жестов, но Азирафель рассудил, что их отсутствие может вызвать подозрения.
— Поразительно, — прошептал Чарльз через несколько секунд. — Я действительно чувствую... покой.
Эрик отпустил чашку, которая — то ли от силы магнитного поля, то ли просто от напряжения — снова начала исходить паром.
— Это очень полезный дар, — заметила Адель, убирая руку.
— Не сомневаюсь. — Чарльз открыл глаза и посмотрел на Адель с таким восхищением, которого редко удостаивались даже самые красивые женщины. — Послушайте, Адель. Мы с Эриком...
— Чарльз, — решительно перебил его Эрик. — Можно тебя на минуту?
— Конечно. Простите, мы сейчас вернемся.
Эрик поднялся и, не дожидаясь Чарльза, направился к уборной. Воздух вокруг него искрился от ревности. В буквальном смысле: в расстроенных чувствах он чуть хуже контролировал свои способности, поэтому ложки и вилки на соседних столах мелко подрагивали и поворачивались в его сторону. Кроули проводил взглядом чайник, медленно подъезжающий к краю стола, и подумал: если человеческие романы всегда сопровождаются таким количеством спецэффектов, неудивительно, что они так выматывают участников.
— Что? — спросил Чарльз, когда дверь за ними прикрылась.
— Чарльз, ты серьезно? — прошипел Эрик. — Мы в придорожной закусочной, и ты только что попросил незнакомую женщину — которая появилась ровно в тот момент, когда мы здесь остановились, — воздействовать на твой разум. Ты не находишь это опрометчивым?
Чарльз улыбнулся — хоть у него и не было успокаивающих способностей, обычно тот же эффект оказывали печальные синие глаза.
— Она не хочет ничего дурного.
— Откуда ты знаешь, ты же не можешь ее прочитать.
— Именно поэтому, — терпеливо объяснил Чарльз. — Если бы она хотела навредить, я бы уловил это. А я не улавливаю ничего. Значит, либо она не хочет навредить, либо ее способности блокируют мое чтение. В любом случае это интересно.
— Интересно, — повторил Эрик. — Она интересна тебе.
— В профессиональном смысле.
— В профессиональном смысле, — эхом отозвался Эрик, и в его голосе прозвучала нота, которую он, вероятно, предпочел бы не демонстрировать.
Чарльз помолчал. Затем его лицо озарилось пониманием.
— Ты ревнуешь.
— Я не... — Эрик осекся. — Мы здесь, чтобы найти определенного человека, а не чтобы заводить знакомства в закусочных.
— Эрик? — Чарльз покосился на дверь уборной. — Ты ведь помнишь, что твои мысли я по-прежнему могу читать?
Эрик замер. На его лице отразилась последовательность выражений: раздражение, осознание, неловкость и снова раздражение. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Чарльз не дал ему этой возможности. Он просто взял его за воротник рубашки, притянул к себе и поцеловал.
Это не был нежный поцелуй. Не был он и страстным — по крайней мере, не в том смысле, какой вкладывают в это слово авторы дамских романов. Это был поцелуй-аргумент, поцелуй, который говорил: «Ты ревнуешь, и это глупо, потому что кроме тебя мне никто не нужен, и вот доказательство — пожалуйста, перестань спорить». Впрочем, где-то к середине он, кажется, начал говорить что-то другое, и оно уже не имело отношения к незнакомкам в закусочных.
Дверь уборной за их спинами тихо приоткрылась. Кроули, который наблюдал за этой сценой поверх очков, медленно поставил чашку на блюдце.
«Ну вот, — подумал он рассеянно. — Этого следовало ожидать».
Через десять минут Адель выскользнула из закусочной через заднюю дверь и вновь появилась в облике Азирафеля — взъерошенного и недовольного. Он плюхнулся на стул напротив Кроули.
— Все идет не по плану, — сообщил он.
— Да что ты говоришь, — отозвался Кроули.
Азирафель прикрыл глаза. Ему не нужно было видеть Чарльза и Эрика, чтобы почувствовать, что случилось нечто непоправимое. Стена никак ему не мешала: ангелы могут узнать первый поцелуй так же точно, как демоны — первую сигарету. Особенно если влюбленные светятся так, что просвечивают сквозь кирпичи.
Грустно понурившись, Азирафель отошел к бару и несколько минут говорил с официанткой, а потом вернулся назад.
— Готово, — сообщил он. — Адель уехала. Эта милая леди передаст записку.
— Что в записке?
— Я... то есть она... благодарит за знакомство, но ей срочно нужно уехать. Тетушка больна.
— Отлично. — Кроули поднялся. — А теперь, пока эти двое не вышли из уборной и не попытались ее вернуть, предлагаю покинуть заведение.
— Они, наверное, счастливы, — пробормотал Азирафель, глядя в сторону уборной.
— Вероятно, — согласился Кроули. — Что с тобой такое, ангел?
— Мне жаль, что я испортил им первый поцелуй, — признался он тихо. — Уборная — не совсем подходящее место.
— Ангел, — Кроули хмыкнул, — вообще-то ты устроил им первый поцелуй.
Азирафель просиял — рефлекторно, как просиял бы любой ангел, узнав, что двое влюбленных нашли друг друга. Но тут же погрустнел снова — вспомнил, кто именно эти двое и чем, по его ангельскому убеждению, должен закончиться их роман.
— Я должен это предотвратить, — решительно сказал он.
***
Кроули решил, что отныне Техас будет ассоциироваться у него исключительно с придорожными забегаловками. Впрочем, третье заведение, в котором он оказался благодаря Чарльзу и Эрику, было поприличнее двух предыдущих.
Когда они вошли в здание, Кроули вынул из бардачка полевой бинокль — тяжелый, армейский. На внутренней стороне прошлый хозяин попытался выцарапать что-то по-немецки, но не преуспел: тупым оказался то ли нож, то ли сам владелец. Судя по тому, что Кроули о нем помнил, верно было второе.
Приставив бинокль к глазам, он почувствовал себя орнитологом, изучающим чей-то брачный период, и некоторое время развлекался тем, что давал происходящему латинские названия. Чарльзу, например, прекрасно подошло бы Homo sapiens romanticae vulgaris.
Эрик и Чарльз заняли столик у окна. В демонической классификации ужинов — которую Кроули составил из личных соображений — этот ближе всего подходил к понятию «свидание».
Во-первых, Чарльз явно задержался перед зеркалом — его волосы были уложены с тщанием, которое не сочеталось с жарой и дорожной пылью.
Во-вторых, в кафе играла музыка — что-то медленное, с отчетливым перебором скрипок. Эрик, проходя мимо проигрывателя, задержался на секунду и прикрыл глаза — вряд ли от негодования.
В-третьих, они не говорили о деле. Кроули, конечно, через окно слышать этого не мог — зато видел, что Чарльз слишком часто улыбается и нервно поправляет прическу. А Эрик смотрел, почти не отрывая от него взгляд.
Картинка была настолько идиллической, что Кроули вскоре устал на нее смотреть и приобщился к захваченному на заправке старому выпуску «Popular Mechanics». Все равно неразлучные любовники не собирались никуда уходить. Он вполне мог уделить время завораживающей статье о пылесосах будущего.
— Что происходит? — Азирафель с двумя стаканчиками уселся на переднее сидение. «Бентли», которая пока еще не привыкла к ангелам, встретила его привычным холодком от сиденья, хотя на улице по-прежнему стояла жара.
— Ничего, — отозвался Кроули. — Ты ведь хотел, чтобы обслуживание было медленным. Официант как раз закончил говорить с мамой.
Азирафель поморщился. Он любил еду, уважал ее и гордился, что смог принять в кулинарном прогрессе человечества деятельное участие. Однако новая часть его плана требовала испортить свидание. А ничто так не сбивает с романтического настроя, как пересоленный суп и кофе, отдающий горелым картоном.
— Простите, — прошептал он, обращаясь не то к Эрику и Чарльзу, не то к супу. — Это ради благого дела.
Сквозь окно кафе было видно, как Чарльз поднес ложку ко рту. Его брови чуть приподнялись, и он аккуратно, почти не изменившись в лице, вернул ложку обратно в тарелку. Эрик такой деликатностью не отличался и просто отпихнул сомнительное блюдо подальше от себя.
Чарльз подозвал официантку, и спустя положенное время она вернулась с новой тарелкой. Сэндвич на ней выглядел безупречно. Чтобы испортить столь несложное блюдо, нужен был профессионал.
Азирафель, зажмурившись, прошептал короткое благословение — и майонез в сэндвиче, сам не зная почему, внезапно приобрел вкус ванильного пудинга. Чарльз поперхнулся и уже менее вежливо попросил унести тарелку назад.
Ситуация повторилась снова: то ли Чарльз был голоден, то ли роль сыграл исследовательский интерес. Следующим к столику доставили пирог. Пирог был лично осмотрен поваром, доставлен и надрезан. Из надреза, вопреки всем законам физики и кулинарии, вытекала вода.
— Хорошо, что не вино, — философски заметил Кроули.
В качестве извинений повар отправил неудачливым посетителям два пирожных. Они были сделаны им собственноручно только что и выглядели на редкость соблазнительно. Увы, оказавшись на столе, пирожные поддавались ножу с тем же успехом, что и буханка хлеба, испеченная в Помпеях в августе 79 года, а затем извлеченная археологами девятнадцать веков спустя.
Устав смотреть на этот гастрономический беспредел, Эрик молча поднялся и направился к стойке. Вернулся он с бутылкой вина — бармен, наблюдавший перемену блюд с самого начала, просто не посмел ему отказать. Так втроем — Чарльз, Эрик и бутылка — они покинули заведение.
— Найдем что-нибудь другое?
— Я не голоден.
Эрик повернулся, держа бутылку за горлышко. У вина было приличное название — впрочем, оно никого не волновало. Эрик смотрел на Чарльза — и, судя по тому, как он смотрел, в бутылке могло быть хоть моторное масло.
— Тут недалеко холм. Я видел, когда мы подъезжали.
— Звучит неплохо, — ответил Чарльз.
На парковке Азирафель, наблюдавший за этой сценой из «Бентли», прижался лбом к пыльному стеклу. От соприкосновения с кожей на нем оставались пятна отчаяния, но ангел этого не замечал.
— Они уходят, — обреченно сказал он. — С бутылкой вина.
Кроули отложил журнал.
— Куда?
— Кажется, на холм. Смотреть на звезды.
В салоне повисла пауза — настолько густая, что в ней мог бы увязнуть трактор.
— Что ж, — медленно произнес Кроули, — звезды. И никаких официантов, любопытных соседей или споров об оплате. Ангел, это уже не просто свидание — это идеальное свидание. Ты точно никогда не подрабатывал Купидоном?
— Это вышло случайно, — насупился Азирафель.
— Знаешь, мне кажется, если мы продолжим, к концу месяца они обвенчаются.
Эрик и Чарльз тем временем поднялись на холм. Холм был невысоким, но с его вершины открывался вид на бесконечную плоскую равнину. Над ней далеко в вышине висели звезды. В эту ночь они светили так ярко, словно кто-то наверху — возможно, в Отделе Светил — только что получил повышение и решил с размахом это отметить.
Вино оказалось именно таким, каким должно быть дешевое техасское вино: терпким и горьковатым. Они пили его из горла, передавая бутылку друг другу, и с каждым глотком оно становилось все лучше — или им так казалось.
Чарльз сидел на прогретой за день земле и, запрокинув голову, смотрел на звезды. Эрик смотрел на него.
На парковке Кроули решительно бросил журнал.
— Поехали, — сказал он. — Ты сделал все, что мог. Я полагаю, через несколько минут эти двое начнут рассказывать друг другу то, что не рассказывали никому. Ты подарил им лучший вечер в жизни.
— Тем хуже будет, когда у них все пойдет наперекосяк. — Азирафель устало потер лоб ладонью. — Я должен это исправить.
— Может, тебе стоит просто ничего не делать?
— Я не могу ничего не делать. Это противоречит моей природе.
— Знаю, — вздохнул Кроули. — В этом вся проблема.
«Бентли» выехала на дорогу. С вершины холма два силуэта были едва различимы в темноте — но если бы кто-то проезжал мимо в этот час и посмотрел наверх, он увидел бы, что они сидят вплотную, а бутылка вина уже почти пуста.
***
Ночью Азирафель решился на последнюю попытку.
— Чарльз оптимист, он не будет слушать предостережений, — объяснял он недоверчиво хмурящемуся Кроули. — Но Эрик — пессимист. Если он узнает, чем закончатся их отношения, он отступит сам. Ради Чарльза.
Азирафель знал, что ангелам не положено вмешиваться в сны без специального разрешения. Также он знал, что Отдел сновидений давно расформировали — оказалось, что люди справляются с генерированием случайных сюжетов лучше, чем специально обученные ангелы.
В этот раз он оставил Кроули и «Бентли» на парковке. В свете единственного мерцающего фонаря они выглядели так, словно сбежали из нуарного детектива. В лучших традициях жанра Азирафель незаметно прокрался в коридор.
Он терпеливо дождался, пока Чарльз и Эрик вернутся в мотель. В этот раз им все-таки дали номера в разных частях здания — без всякого ангельского вмешательства, просто других не было.
Когда стрелка часов подобралась к часу, Эрик уже лежал на спине, скрестив руки на груди, и смотрел в потолок. Он думал — о странных дамочках на дороге, мокрых пирогах и далеких звездах. И о Чарльзе. Одной бутылки на двоих было маловато, чтоб почувствовать себя пьяным, и все-таки… что-то внутри, всегда нервно зажатое, наконец распрямилось, и стало хорошо.
Остановившись за дверью, Азирафель подождал, пока дыхание Эрика не станет ровным. Затем — осторожно, как человек, входящий в чужую спальню, — он переместился в его сон.
Эрику снилась дорога — долгая и пыльная, по такой они приехали и по ней же собирались утром покинуть город. Солнце жарило, и, насколько хватало глаз, вокруг не было ни единого человека.
Идти по этой дороге было приятно. Где-то далеко, почти у самого горизонта, Эрик узнал знакомую фигуру.
Чарльз стоял на перепутье. Налево вела тропа, залитая солнцем, — там виднелись деревья и слышно было ручей. Направо уходила другая, затянутая туманом — пугающе неестественным на фоне этого пейзажа.
Вблизи Чарльз выглядел не так, как всегда. У него были длинные волосы, обильно увитые сединой, мешки под глазами и многодневная щетина. Он смотрел не враждебно, но как бы с упреком — как будто Эрик был в чем-то виноват.
Эрик сделал к нему шаг, но расстояние не сократилось. Чарльз покачал головой.
— Ты выбрал свою дорогу, — сказал он глухо. — А я выбрал свою. Я думал, что мы можем идти вместе, но оказалось, что нет.
— Ерунда — сказал Эрик. — Мы можем...
— Нет. — Чарльз поднял глаза, и спину Эрика продрало холодом: так смотрят при прощании. — Мы слишком разные, друг мой. Мне очень жаль.
Эрик сжал зубы. Солнечная дорога исчезала тем быстрее, чем Чарльз по ней уходил. Где-то далеко играла музыка — та самая, из бара, оборвавшаяся на середине.
В реальности — хотя это, конечно, понятие относительное — Азирафель аккуратно отступил от двери. Где-то в глубине ангельской души ему было стыдно. Сон получился... чересчур убедительным. Теперь Эрик стоял один на несуществующей пыльной дороге, постепенно поглощаемой туманом, и это было, наверное, очень жестоко по отношению к нему.
Пока Азирафель размышлял, Эрик проснулся. Задерживать его на несуществующей дороге дольше не было никакого смысла.
Азирафель едва успел спрятаться, когда дверь распахнулась и Эрик вылетел из своей комнаты.
Длинный коридор устилала ковровая дорожка — такого неопределенного цвета, какой бывает у вещей, повидавших слишком много ног и слишком мало пылесоса. Лампы горели через одну, создавая ритмичное чередование света и тени, и со стороны могло показаться, что по коридору движется не человек, а силуэт из плохого хоррора — дерганый и размытый по краям.
Он не сразу достучался до Чарльза, но через пару минут тот все-таки возник на пороге — заспанный, в мятой футболке и с видом едва-едва проснувшегося человека.
— Эрик? Что-то случилось?
— Нет. — Эрик помолчал. — То есть да. Мне нужно с тобой поговорить. Мне приснился сон.
Чарльз потер глаза.
— Ты разбудил меня среди ночи, чтобы рассказать мне про сон?
— Можно войти?
Чарльз посторонился, пропуская его. Эрик остановился посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Чарльз закрыл дверь и прислонился к ней спиной.
— Рассказывай.
— Это был не обычный сон. Я могу распознать вмешательство в свою голову, и я уверен, что это пришло откуда-то извне.
«Упс», — подумал Азирафель за дверью. Возможно, у расформирования Отдела сновидений были и неофициальные причины.
Эрик осмотрел Чарльза с ног до головы. Тот пошатывался спросонья и совершенно не выглядел человеком, насылающим кошмары.
— Что тебе снилось?
— Предупреждение. — Эрик глубоко вдохнул. — О том, что однажды мы с тобой окажемся по разные стороны. И я... — Эрик осекся. — Не хочу, чтобы так случилось.
Чарльз долго смотрел на него, затем отошел и сел на край кровати.
— Я знаю, чего ты боишься, — медленно сказал он. — И меня это тоже пугает. Но это просто сон. Даже если ты прав и кто-то его наслал — хотя я ума не приложу, кому это нужно, — он ничего не значит.
Эрик подошел к окну. За стеклом чернела техасская ночь — ни огонька, ни движения, только ветер гонял пыль по пустой парковке.
— Ты можешь пообещать мне одну вещь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Какую?
— Если однажды мы окажемся по разные стороны... — Эрик повернулся. — Пообещай, что ты не перестанешь со мной говорить. Даже если я буду неправ. Даже если я буду сопротивляться.
Чарльз встал с кровати. Подошел к нему — не вплотную, но достаточно близко, чтобы между ними не осталось ненужного расстояния.
— Обещаю при одном условии.
— Ну?
— Ты пообещаешь мне то же самое. Даже если я буду самым невыносимым придурком на свете, ты попробуешь еще раз.
Эрик смотрел на него. Чарльз смотрел в ответ. Азирафель снаружи обреченно сполз по стене коридора.
— Обещаю, — сказал Эрик.
Он протянул руки и обнял Чарльза, еще теплого ото сна. Где-то вдалеке койот завыл на луну — и осекся, словно поняв, что сейчас не время.
Азирафель ввалился в «Бентли», припаркованную за два квартала, и пихнул в бок Кроули, дремавшего на водительском сидении.
— Они только что дали друг другу обещание, — сообщил он.
— Какое? — сонно спросил Кроули.
— Ну. — Азирафель усмехнулся. — В каком-то смысле ты был прав: это похоже на брачный обет.
— Ясно.
Кроули потянулся и положил руки на руль. Азирафель задумчиво смотрел на полоску горизонта, которая начинала потихоньку светлеть.
— Значит, это все, — произнес Кроули.
— Да, — отозвался Азирафель.
Они помолчали. Наверху гасли звезды, и Кроули подумал, что тоже не отказался бы от бутылки чего-нибудь, вдохновляющего на обещания.
— Знаешь, ангел, — сказал он, глядя на дорогу, — люди тратят годы, чтобы понять то, на что у этих двоих ушла пара дней.
Азирафель не стал уточнять. Он вдруг заметил, что неосознанно поместил в сон Эрика эту самую дорогу — и она действительно раздваивалась далеко впереди.
— В Лондон? — спросил наконец Кроули.
— В Лондон.
Затарахтел мотор, Азирафель аккуратно поправил бабочку. Никто не сказал, что дорога раздваивается, но оба они уже шесть тысяч лет не сговариваясь выбирают одно направление.
Впрочем, они вообще редко говорили о таких вещах.
Может, когда-нибудь.