Work Text:
Perfer, cor meum; etiam graviora olim pertulisti.
Ян стоял у камина, поглядывая в соседнюю комнату через приоткрытую дверь. Он сжимал в кулаке кольцо-печатку, которую получил сегодня утром — гладил рельеф, ощупывал форму, пробовал ногтем каждую бороздку. Он знал, что подделка отличная, и всё равно сомнения терзали душу. Будет ли этого достаточно? Совета спросить было не у кого.
Благостная картина перед его глазами должна была тронуть до глубины души и отвлечь от тягостного предчувствия грозы: Индро укладывал его, Яна, сына спать — рассказывал сказку. Расположился Индро поверх одеяла, и Гинце прильнул к нему и дремал в объятиях, словно птенец под крылом. Однако стоило лишь остановить рассказ, как сын распахивал глаза и вопрошал, что же было дальше.
— А дальше рыцарь вернулся домой, женился на прекрасной принцессе, как король и обещал ему, и жили они долго и счастливо, — мягко улыбаясь, ответил Индро.
— И всё? — спросил Гинце и зевнул, потирая глаза. — Это скучно!
Его светлые волосы растрепались от возни, и теперь пребывали в полнейшем беспорядке. Индро взлохматил их еще больше и поцеловал Гинце в макушку… Всё это должно было радовать Яна — ну а как иначе-то, его возлюбленный, его Индро, нашёл все-таки способ, как примириться с ненавистным для них обоих браком — полюбил плод навязанного союза, словно Гинце был ему кем-то вроде племянника. А то и сына… Никогда не упускал шанса поиграть, развлечь Гинце, и частенько одаривал мелочами — игрушками и сластями. И всё-таки, хоть Ян и понимал неправильность своих чувств, испытывал он вовсе не радость.
Подумать только, не женщина и даже не другой мужчина заставлял его то краснеть, то бледнеть, кусая губы — сопливый ребёнок четырёх лет от роду! Вот уж никогда Ян бы не подумал, что Индро взбредет в голову нянчить его сына, притом так, что именно к нему Гинце летел через весь зал или двор, едва завидев, и с таким громким радостным визгом, который неизменно приводил в ужас всех приставленных к нему нянек. Сердце словно проткнули ядовитым шипом, и оно разгоняло отраву по жилам с каждым ударом о ребра.
«А я-то думал, что только для меня Индро бережёт эту улыбку, — думалось Яну. — И только я буду засыпать в его руках… Меня он будет нежить и одаривать поцелуями. Выходит, всем им я и не нужен был вовсе! Стоило лишь зачать сына, и всё — Ян Птачек уже лишний. Гануш уж конечно предпочел бы от меня избавиться и продолжить править Ратае как опекун маленького пана, жена бы вздохнула с облегчением, что навязанный брак завершился, а Индро… что же, он бы утешился в Гинце — видать, тот ему дорог сделался, словно родной».
Будто бы подслушав его мысли, Индро повернул голову к двери, ловя взгляд Яна. Его лицо тут же изменилось, из расслабленно-счастливого сделавшись обеспокоенным.
— Дядюшка, а дальше? — потирая глаза кулачком, спросил Гинце и отчаянно зевнул.
— Хм… Знаешь ли, я не помню. Может, вспомню завтра? А ты пока закрывай глазки и засыпай, хорошо?
— Хорошо, дядюшка, — Гинце снова зевнул. — Только я не хочу, чтобы ты уходил. Останься.
— Я не могу, я нужен твоему отцу, — мягко произнёс Индро.
Ян закатил глаза и вздохнул. И зачем он только пришёл? Надо было дождаться Индро в постели, как обычно.
— Но я прикажу тебе? — неуверенно произнёс Гинце, словно пробуя ногой хлипкую ступень перед тем, как встать на неё.
— Маленький пан! — Индро тихо рассмеялся. — Приказы мне отдаёт лишь твой отец, ведь я дал ему клятву верности.
— Не уходи, — Гинце не приказывал вовсе, а просил.
Того, что происходило в комнате сына, Ян не видел — он смотрел на огонь в жарко натопленном камине. Но он слышал, как Индро чмокнул Гинце и сказал ему что-то совсем уж неразборчиво — и это Яну не понравилось. Словно у этих двоих появились от него секреты...
Послышались шаги, скрип притворённой двери. Ян успел спрятать кольцо в кошель прежде, чем Индро подошёл к нему, выдохнул в затылок, легонько коснулся губами за ухом и тихо произнёс:
— Пойдём спать.
Они вышли, впустив в комнату Гинце няньку, поднялись на этаж выше и скрылись от чужих глаз в спальне Яна. Тесновата она была для большой постели, но меняться покоями с Житкой он отказался наотрез — слишком уж дорогой сердцу была ему фреска, на которую подолгу смотрел в детстве. Каждый уголок, каждая трещинка на стене была ему знакома; рама хранила его имя, вырезанное много лет назад первым настоящим кинжалом, полученным в подарок от Бернарда, а на досках пола осталось старое тёмное пятно от перевёрнутого когда-то подсвечника… Это было его, Яна, место — разделённое с единственным, кто стал ему по-настоящему близким.
Индро помог Яну раздеться, затем снял свою одежду, сложил всё в сундук, задул свечи и лишь затем устроился в постели, с облегчением вздыхая. Лежали молча. Ясно было — не выдержит, начнёт разговаривать… Поэтому Ян ждал. И дождался: Индро коротко вздохнул, поёрзал и тихо произнёс:
— Скажи, что не так?
Вот так запросто. Будто бы Ян должен был сразу понять, о чём идёт речь — и, хоть он понял, вовсе не собирался тут же сдаваться.
— О чём ты? Я уже почти сплю, — проворчал Ян, натягивая одеяло повыше.
Индро повернулся на бок, лицом к Яну.
— Я про Гинце, — сказал он.
«Прямой, как алебарда, — подумалось Яну. — Сколько уж я его учил доносить мысль более гладко да мягко, намёком, а не в лоб — и, вроде, иногда получается, но с мной Индро словно всё забывает и разит своей прямотой, как крапивой!»
— Ума не приложу, о чём ты, — заявил он.
— Или у тебя разболелся зуб — а тогда я, как кузнец, могу помочь, — продолжил Индро, — или же тебе не по душе, что я вожусь с твоим сыном.
— Да не болят у меня зубы! И не смей ко мне приближаться с клещами! — терпение Яна закончилось. — Что ты пристал ко мне, ну ей-Богу, нравится тебе с сопливым мальчишкой возиться — так пожалуйста, я не запрещаю, зачем только меня туда тащить, вот чего я не пойму!
На несколько мгновений в спальне воцарилась тишина.
— Но он же твой сын, твоя кровь, — растерянно пробормотал Индро. — И он скучает по тебе…
— Наследник, — горько добавил Ян. — Теперь, коли он родился и пережил четыре зимы, я сделался ненужным. Гануш отказывается передать мне наследство. Всю мою жизнь, с самого детства, этот старый козёл гнобил меня, ругал на чём свет стоит за малейшую провинность, а теперь что?! Над Гинце трясётся, как церковник над мощами! Куда бы он не пошёл, все лишь умиляются, что бы ни сделал, ему всё сходит с рук…
— Но он же так мал, — попытался возразить Индро.
— Но я тоже был мал! А мне такой милости не доставалось, — Ян громко фыркнул от негодования. — Боже мой! Вспомнить только, сколько раз Гануш приказывал пороть меня и стоял надо мной, выговаривал всякое… Кроме того, теперь я, видишь ли, сделался куда более неудобной фигурой, нежели раньше. Сам посуди: зачем нужен взрослый наследник, который то и дело требует своего, когда есть малое дитя, за которого можно спокойно заправлять всем ещё лет эдак двенадцать?
— Ты что же, думаешь, Гануш осмелится?.. — Индро не договорил, вопрос повис в воздухе.
Ян помолчал, не зная, правильное ли выбрал время, чтобы делиться своими страхами. «Что же, раз уж оно само до этого дошло», — решил он и сказал:
— Иногда он так смотрит на меня, что волосы на затылке встают дыбом. Я не знаю, как, но уверен — это неизбежно.
— Я никому не позволю причинить тебе вред! — воскликнул Индро.
Он приподнялся в постели, опираясь на локоть, и положил ладонь Яну на грудь.
— Я знаю, — с губ Яна слетел вздох. — Но разве можешь ты защитить меня от яда? Знаешь ли ты, что каждый раз, отпивая вино или пробуя жаркое, я думаю о том, нет ли в нём отравы? Что беру с собой столь большую свиту на охоту, опасаясь засады?
О том, что Ян спал с кинжалом под подушкой, Индро и так знал, даже упоминать не стоило. Сам же Индро не расставался с мечом и спальню превратил в арсенал, словно готовился держать осаду прямо в ней. Благодаря ему на стенах расположились щиты, клинки и прекрасный охотничий арбалет, а в сундуке, помимо всего прочего, хранился запас болтов.
— Нам нужно что-то придумать, — Индро легонько погладил Яна по груди.
— Я уже приказал виночерпию каждый раз пробовать моё вино, — сообщил Ян. — Трапезничаю с женой, чтобы нельзя было отравить одного лишь меня. Ежели помру разом с Житкой, её родственники заподозрят неладное, и Ганушу несдобровать.
— Так вот почему ты настаивал на том, чтобы она ужинала с нами, а не у себя, — медленно произнёс Индро. — Боже мой, Ян… Почему же ты мне не сказал всего этого раньше?
— У меня были сомнения, — честно признался он. — Казалось, что, может, всё не так уж плохо, и мне мерещится… Ты пойми, Индро, я всем здесь стал неудобен: жена меня едва терпит, как и я её, Гануш явно только был бы рад от меня избавиться… Словно мне уже уготована замена — и осталось лишь изъять ненужное звено, чтобы все разом сделались счастливыми…
Индро порывисто обнял Яна, притянув его к себе, и принялся увещевать, перемежая слова поцелуями в обе щеки, лоб и шею.
— Никогда, никто на свете тебя не заменит! Единственный мой, родной, любимый… Ты моя душа, моё сердце, да я жизнь за тебя отдам, Янечек…
— Ну, полно, не стоит, — трепыхнулся Ян в нежном капкане.
— Люблю тебя, люблю, — Индро прижался губами к виску Яна. — Соколик… Как ты мог так подумать?..
— А как я мог не подумать? — вопросом встретил вопрос тот. — В миг, когда Житка родила, всё так изменилось! Никому здесь до меня будто бы нет дела… И ладно ещё бабы, слуги и Гануш, Бог бы с ними, но ты?
На этом Индро стиснул объятия так крепко, что Ян крякнул и возмутился:
— Да я же дышать не могу!
— Прости, — прошелестел Индро в ответ, помолчал немного, жарко дыша Яну в шею и поглаживая по плечу. — Я не думал, что это видится именно так. Мы поговорим об этом завтра, при свете дня, а теперь скажу лишь, что дороже тебя на свете у меня никого нет. Веришь ли мне?
— Ты прав, отложим это на утро, — Ян ушёл от ответа. — Давай-ка спать, час уже поздний.
После этого Индро умолк. Он так и не отпустил Яна, уложив его голову себе на грудь. Тревожные мысли не сразу покинули голову, а сомнения всё ещё впивались острыми коготками в сердце, но череда мерных вдохов и выдохов убаюкивала, поэтому вскоре Ян соскользнул в сон.
***
Разговор так и не состоялся. Индро подняли до рассвета срочные вести про нападение на торговый обоз, возвращавшийся из Кутна-Горы в Ратае. Сон с Яна слетел в один миг, и он возжелал ехать сам, однако наткнулся на взгляд Индро — тот не смог бы ему перечить при слугах, однако по его лицу всё читалось без слов. «Кроме того, это может быть хитрая уловка, чтобы выманить меня из замка и убить под видом нападения придорожной банды», — напомнил себе Ян. Пришлось нехотя отпустить Индро, повелев, чтобы тот взял с собой Бернарда. Пусть тот и был стар, рука его не потеряла былой силы, да и добрый совет от верного Яну человека точно не повредил бы.
Днём пришлось идти в суд. Причиной послужило разбирательство, которое следовало разрешить ему самолично, однако Гануш не потрудился поставить законного наследника земель в известность. Ян узнал это вопреки воле дяди — как обычно и бывало, а теперь стало приключаться всё чаще.
Сведения о происходящем неизменно попадали к нему благодаря маленьким птичкам — сироткам, которых Ян в своё время взял под крыло (разумеется, чужими руками), и старательно прикармливал. Теперь птички немного оперились и разлетелись под крыши самых разных домов: кто-то помогал на кухне в корчме, кто-то там же вытирал столы, подслушивая чужие разговоры, кто-то прял с утра до вечера в компании пани, у которых одно занятие было — перемывать соседям кости, не забывая обсудить и собственных мужей, кто-то работал служкой в костёле, кто-то продавал пирожки на базаре, одна занималась стиркой — а ведь всем известно, что у колодца и на мостках у реки собираются бабы, и там разговоры не смолкают… Птички эти стали глазами и ушами Яна, а пару особенно старательных можно было счесть и ногами. Весь день эти воробушки, синички и юные горлицы жили своей жизнью, не забывая вовремя поделиться тем, что удалось узнать. Так, сидя в покоях Пиркштайна, Ян оказывался осведомлённым, и оставалось лишь слушать донесения и обдумывать их, укладывая в голове, сопоставляя одно с другим и проводя мысленно множество тончайших нитей, которые ткали жизнь его города.
Так, несколькими днями ранее, Яну стало известно о том, что Гануш собирается рассмотреть прошение управляющего конюшнями Нойхофа. После пожара и резни, учинённой бандой под началом человека Иштвана Тота, хозяйство переживало трудные дни. Как бы Гануш не кряхтел, как бы ни ворчал, а пришлось облегчить ношу податей с Нойхофа аж на три года, а ещё и помочь деньгами на восстановление того, что пострадало от огня. И только в этом году удалось получить первую ощутимую прибыль — несколько прекрасно обученных боевых жеребцов, готовых к работе под седлом, крепких и сильных. Проблема заключалась в том, что Гануш желал продать и молодых кобыл, чтобы поскорее окупить потраченные на Нойхоф гроши; Смил-младший же умолял оставить хотя бы часть, чтобы восстанавливать поголовье табуна.
Не то чтобы Яну на самом деле стоило вмешиваться. Гануш вёл дела разумно, хотя сейчас слишком уж жадничал насчёт грошей, оправдывая это возросшими расходами на защиту земель — вряд ли он рассудил бы дело совсем уж скверно. Однако Яну было важно не это. Его вновь отодвигали, вновь не давали принять решение на его же земле, договорившись с собственным вассалом — притом, насколько Яну доложили, Смил желал побеседовать с ним лично, не с дядей, на что получил строгую отповедь и отказ.
Вот это уже никак нельзя было оставить без внимания. Поэтому Ян явился в Верхний замок ровнёхонько к началу встречи. Повод для посещения нашёлся удобный — подумав, что супротив такого Гануш не сможет возразить, Ян наведался в покои Гинце и поинтересовался, не желает ли он проведать дядю. Гинце не очень-то хотел расставаться со своими игрушками, поэтому Ян пообещал купить сыну свистульку на рынке, чтобы тот показал её Ганушу. Который, помимо постных блюд, ненавидел в мире ещё две вещи примерно с одинаковой силой: еретиков и громкие звуки.
Восторг Гинце вызвал у Яна улыбку, правда, пришлось на время забрать свистульку у ребёнка, чтобы та не пугала лошадь. Зато уж когда они прибыли в Верхний замок, Гинце дал себе волю — огласил коридоры звуками, от которых у Гануша, надо думать, скулы свело. В большой зал первым влетел Гинце. Ян шёл, улыбаясь, потому как слышал и детский смех, и свист, и удивлённое уханье дяди.
— Забери его, Бога ради! — гаркнул Гануш, едва увидев Яна.
Смил был здесь, поклонился вошедшему пану. Разумеется, сына тут же увела служанка, а сам Ян приказал поставить кресло подле Гануша, старательно не замечая обращённый на него полный негодования взгляд.
— Чем же я обязан такому визиту? Знаешь ведь, в этом часу я обыкновенно занят делами, — проворчал Гануш.
— Гинце не терпелось повидаться с дядюшкой, — Ян заставил себя улыбнуться мягко и расслабленно, словно страх за Индро не впивался в его сердце острой иглой, а злость на Гануша не отравляла каждый вдох и выдох.
— Нельзя, чтобы он так носился, — Гануш наставил на Яна толстый палец. — Это неприлично! — в этот момент из-за закрытых дверей вновь донёсся свист, отчего Ян улыбнулся шире — уже искренне, зато дядя в сердцах воскликнул: — Да Господи Иисусе, сделайте с этим уже что-нибудь!
— Пусть играет, это всего лишь дитя, — пожал плечами Ян.
— Нельзя его упустить! Иначе вырастет таким же, как его папаша! — Гануш громко фыркнул и скривился от раздавшегося вновь громкого звука.
Пан Смил терпеливо дожидался конца этой перепалки и прятал глаза. «Конечно, неловко ему, — подумал Ян. — Поди тут разбери, как быть, когда при тебе один твой пан костерит другого, ни с одним из них ссориться ты не желаешь, а хочешь только, чтобы выслушали твою просьбу».
— Давно мы с вами не виделись, пан Смил, — словно не услышав последнее сказанное дядей, Ян обратился к просителю.
— Да, пан, я… Искал с вами встречи, однако вы так заняты, что я и не думал вас увидеть сегодня, — Смил легонько склонил голову. — Поэтому я рад тому, что моё прошение рассудите вы…
— Занят? — Ян приподнял брови, глянув на Гануша. — Вовсе нет. Разумеется, я не отказался бы от встречи — будь я предупреждён о ней.
Раньше у Яна хватало терпения и сил на более изящные уколы в сторону Гануша, однако прошло почти пять лет, за которые он успел жениться, обзавёлся сыном и стал не просто взрослым, а более чем зрелым для того, чтобы начать управлять своими землями самолично. Однако ничего не менялось, Гануш всячески сопротивлялся законной передаче власти, находя новые и новые причины — основной сейчас оставалась разруха и неспокойные времена. «Менять правителя стоит в мирные годы, — увещевал он Яна. — Сейчас же это ослабит нас… Да и какая, курва, разница? Ты же и так управляешь вместе со мной, мы семья…»
— Да ты вечно занят, и я говорил тебе, — Гануш небрежно махнул рукой. — Ты, видно, запамятовал! Ну, что там ты хотел, пан Смил, не тяни.
«Ну конечно, как всегда», — с растущим раздражением подумал Ян. Подобным образом Гануш обращался с ним постоянно — утверждал, что говорил нечто или же наоборот, не мог подобного сказать. Самым жестоким уроком стал разговор, приведший Яна к женитьбе. Тогда он и правда верил, что Гануш дал слово чести и не сможет его не сдержать, ради этого пересилил себя, заставил идти на уступки, едва не потерял Индро из-за всего этого, чтобы потом, стоило заикнуться о выполнении своей части уговора, услышать — мол, Гануш не мог такого сказать, вовсе он не обещал, а просто обещал подумать.
Настроение у Гануша совершенно испортилось, что не помогало в вынесении решения. Кроме того, Ян настаивал на том, чтобы пойти на небольшие уступки и оставить нескольких кобыл хотя бы на год — пусть бы они успели ожеребиться, и продать лишь после этого — такое Смила-младшего вполне устроило, а вот Гануш всё никак не желал соглашаться. Похоже, больше из-за того, чтобы не позволить Яну вынести решение, нежели следуя более разумным доводам и причинам. Спорили пусть и недолго, но напряжённо; когда спор утих, а писарь начал составлять соглашение, Гануш нетерпеливо махнул рукой слуге и велел принести пирог с запечёнными соловьями. «Вот же боров, — с отвращением подумал Ян, бросив искоса взгляд на дядю. — И всё никак не насытится… Мало ему, всегда мало!» Когда Ян был мальчишкой, он вздрагивал и отводил взгляд от Гануша, когда тот поедал маленьких птичек — жадно, с текущим по бороде и усам жиром и соусом, с прикрытыми от удовольствия глазами и неумолимыми движениями челюстей, перемалывающими маленькие, мягкие косточки. Яну неизменно думалось, что он и сам как одна из этих птичек — пережуёт его дядя и выплюнет лишь пару самых жёстких костей, и всё, что останется от него — лишь легкое, трепещущее на ветру пёрышко, прилипшее неведомым образом к краю тарелки…
Ожидаемо, из Верхнего замка Ян вышел без сил. Вроде бы и пробыл там недолго, и ничего особенного не сделал, а из тела словно все кости вынули. Одна надежда грела сердце — что Индро уже в Пиркштайне. Это придало немного сил, только вот когда Ян добрался до своего замка, услышал звон молота и наковальни. Значит, Индро вернулся — живой и, вероятно, невредимый. В чём вскоре получилось убедиться: в устроенной вместо двух старых сараев кузнице шла работа. Облачённый в рубаху цвета желтка, чёрные шоссы, кожаный фартук и рукавицы, Индро охаживал молотом заготовку, от которой при каждом ударе рассыпался сноп ярких искр. Взгляд сам собой притянула широкая спина, затем бритый затылок и тёмные волосы, собранные в небольшой хвост, потом — оголённые закатанными рукавами предплечья, а в конце вниманием Яна безраздельно завладели стройные, сильные ноги, перехваченные подвязками в тон рубахи. Никакого излишества, словно бы Ян видел перед собой не бастарда Радцига, не своего верного рыцаря, а обычного кузнеца… И все те дублеты, плащи и рубаха из шёлка с вышивкой, которые хранились в сундуке Индро, словно бы тяготили его. Он носил их, разумеется, когда того требовал случай, однако даже в латах чувствовал себя куда более свободно, а по-настоящему мог выдохнуть лишь когда оказывался одет в нечто простое и добротное. Кузница давала ему подобное право — не будешь же в работать в парче и шёлке, рискуя прожечь дыру искрой? То-то и оно.
Ян тоже любил эти дни. Любил наведываться в кузницу, чтобы постоять, наблюдая за работой — хотя и пришлось перестать так делать, потому как Индро утверждал, что от взгляда Яна с ним что-то такое делается, что он забывает всё на свете, теряет ритм и вообще, не может направить мысли на работу. Иногда удавалось подсмотреть тайком, с крепостной стены, издалека… Или, коли дела не позволяли выйти из покоев сей же час, сердце Яна радовалось от звона, с которым металл встречал металл, и от присвиста, неизменно сопровождающего труд кузнеца.
Зато потом, стоило Индро вернуться к Яну и оказаться наедине, как же приятно было обнять его, разгорячённого, взмокшего, вдохнуть острый и пряный запах пота с горьким отзвуком дыма, и целовать его, сминая влажную рубаху в пальцах, покуда жар не охватит их обоих и не повелит перейти к чему-то большему…
Однако теперь все эти сладкие мечты были разбиты появлением того, кто никоим образом не способствовал подобным размышлениям. В кузнице крутился Гинце! Ян оторопел, нахмурился — где это видано, чтобы нянька дозволила подобное для маленького пана? Разве тому не полагалось бегать в саду, заниматься с учителем или, быть может, играть у себя, в конце концов? Ян остановился, не дойдя до кузницы, и нахмурился, но сказать ничего не успел: Гинце, который вертелся, словно волчок, увидал его и бросился навстречу с радостным визгом.
— Отец! — выкрикнул звонкий голосок, и Ян едва успел подхватить сына, когда тот с разбегу налетел на него.
— Зачем это ты тут крутишься? Где нянька? — строго спросил его Ян.
— Няня там, — Гинце показал пальчиком в сторону навеса, из-под которого уже спешила к ним старая Гржена, прихрамывая на левую ногу.
— Пан, не извольте гневаться! — на ходу зачастила она. — Пани велели паныча пустить, коли он хочет, токмо лишь бы к огню не лез — и он не суётся, Богом клянусь!
Она перекрестилась. Звон молота стих, Индро сам подошёл, мягко улыбаясь. Ян передал Гинце Гржене.
— Разве можно позволять ему вертеться у тебя под рукой? — голос Яна хоть и звучал ровно, кажется, не мог всё-таки скрыть раздражения.
— Ему уже скоро пять, не дитя уже, — Индро пожал плечами. — Пусть смотрит, ему интересно, и мне в радость.
«А мне на тебя глядеть запретил, — подумалось Яну. — Не в радость, видать?»
Говорить такое вслух он не мог, поэтому ограничился лишь тем, что поджал губы.
— Коли запретишь ему, я спорить не стану, — добавил Индро.
Запрещать Ян ничего не стал, хотя вместо радости и облегчения от того, что его рыцарь вернулся целыми и невредимым, сердце терзала отравленная игла ревности. За это Ян ненавидел себя и понимал, что подобное чувство совершенно невозможно для доброго христианина, однако что с этим поделать, он не знал. Поэтому решил сменить направление беседы, сделав несколько шагов к кузнице со словами:
— Как всё прошло? Есть ли убитые? Раненые? Кто напал на обоз, местные или чужаки?
— Одного парня ранили, но он оправится, — сообщил Индро. — Всё хорошо, негодяи в темнице. Троих мы взяли живьём. Двое убиты. Мы их допросили на месте, сознались во всём — погорельцы родом из Мечнова. С ними сейчас, надо думать, беседует палач…
— Хорошо хоть, что не наши, — протянул Ян. — Ну, покажи мне, чем ты тут занят таким важным, раз не посмел даже отдохнуть после битвы?
Но тут Индро перегородил ему дорогу.
— Прошу, не ходи туда, — попросил он и улыбнулся опять, тепло и обезоруживающе.
— Это секрет, папа! — крикнул Гинце и вылетел откуда-то сзади, чтобы раскинуть руки в разные стороны и не дать Яну пройти дальше, к наковальне.
— Вот как? — бровь Яна взлетела вверх. — Что же… В таком случае не буду мешать.
Пришлось уйти наверх и, потому как за ним следовал взгляд Индро, скрыться в замке. Не вышло тайком проскользнуть на стену. «Что же, оно и к лучшему, — уговаривал себя Ян. — Всё равно я собирался написать несколько писем». Ох, эти письма! Несколько недель он собирал сведения, чтобы подыскать наиболее подходящие обороты. К каждому из панов нужен был свой подход, а ведь из пятерых Ян знал лишь одного лично. Добытые в недавней поездке Индро в Кутна-Гору преинтереснейшие слухи подтвердились почти все, и теперь Ян наконец-то мог продвинуться на шаг вперёд.
Только вот оказавшись перед чистым листом пергамента, с пером в руке и чернилами наготове, Ян на несколько мгновений растерялся. Слишком уж многое зависело от того, что он вложит в послание. Ни много ни мало, вся его жизнь… А от него самого уже зависели другие. Как бы всё естество не отторгало навязанную Ганушем жену, Ян с ней успел смириться, раз уж она не мешала. Тем более, она родила ему здорового наследника и, наверное, не стала бы противиться, вздумай Ян навещать её покои чаще в попытке зачать новое дитя. А ещё она наверняка видела и слышала нечто такое, что ей знать не следовало — и предпочла молчать.
«Может статься, что она прибережёт это для того, чтобы использовать при случае, как бляху в игре в кости, — подумал Ян. — То, что она выбирает молчание сейчас, не говорит о том, что она готова продолжать и дальше. Удобный повод, нужное стечение дел… И вот — моргнуть не успею, как она начнёт выкручивать мне руки. Впрочем, — с тяжёлым вздохом он помассировал левый висок свободной рукой, — об этом я ещё успею подумать. Теперь же стоит собраться с силами и написать это проклятое письмо!»
Испортив три листа и намучившись до головной боли, спустя целую вечность, Ян наконец-то поставил подпись, присыпал пергамент песком и, когда чернила подсохли, скрепил послание печатью. Теперь оставалось передать письмо проверенному гонцу и молиться, что в нужный момент оно сыграет свою роль. Только теперь, глядя на результат своих трудов, Ян понял, что не слышит звона, зато знакомая мелодия, одна из тех, которые Индро насвистывал за работой в кузнице, всё ещё лилась легко и свободно. Только вот звучала иначе…
К несчастью, из окна Рыцарского зала, где Ян любил работать — потому как он был самым просторным из всех помещений замка — кузницу было не видать. Поэтому пришлось встать из-за стола, спрятать письмо под замок, и отправиться на стену, откуда вид открывался как на ладони. В конце концов, мог же пан подышать свежим воздухом после того, как корпел над пергаментами столько времени?
Вдохнув полной грудью, Ян прошёлся по крепостной стене, поглядывая во двор. Гинце всё ещё был в кузнице — сидел на наковальне, болтая ногами, а Индро, устроившись на сундуке подле, играл одну из своих мелодий на глиняной свистульке. Выходило не всегда ловко, но довольно-таки похоже, а Гинце нравилось невероятно — он внимательно слушал, дрыгая ногой, и, когда Индро оторвал глиняную птичку от губ, залился счастливым смехом, спорхнул со своего места и бросился в гостеприимно распахнутые объятия. От подобного зрелища душу Яна вновь растравило низкое, недостойное пана и рыцаря чувство, которое он тут же старательно спрятал подальше, запретив даже думать о подобном. Лишь когда Гинце покружили и наградили поцелуем в щёку, нянька кликнула сына:
— Пан, надобно ступать в замок, никак нельзя ждать больше! — в ответ на это Гинце сразу же скуксился и начал хныкать. — Ну, полно, полно… Что скажет ваша маменька, коли увидит вас таким чумазым?
К болтовне Гржены Ян более не прислушивался, потому как увидел, что Индро смотрит наверх, прямо на него. Они оба не говорили ни слова, лишь смотрели друг на друга, и на сердце немного потеплело. Индро поспешил наверх, взбежал по ступеням и, подойдя совсем близко, встал подле — тоже опёрся локтями о перила ограждения. С ним рядом неизменно становилось спокойнее, пусть даже они не смотрели друг другу в глаза и не разговаривали. Присутствие Индро давало Яну небывалое умиротворение и уверенность в своей собственной силе, особенно в моменты, когда приходилось сталкиваться с Ганушем лицом к лицу. Хоть Ян считал, что уже оперился и встал на крыло, вид и голос дяди воскрешали в памяти бесчисленные ругательства, которыми тот его потчевал многие годы. И, разумеется, унизительные наказания — хотя за последнее из них Ян был немало благодарен. Не реши Гануш навязать Индро Яну в пажи, кто знает, как бы всё обернулось? Может, никогда бы не довелось узнать, каково это — любить и быть любимым, искать и находить счастье в каждом касании, в каждом взгляде… Или, не приведи Господь, уж ежели Яну суждено было стать мужеложцем, кто знает, кому он мог бы вручить своё сердце? Вдруг бы то оказался человек недостойный, способный предать его, покинуть или распустить мерзкие слухи — а может, всё это разом? Или, не дай Бог, Ян полюбил бы кого-то, кто оказался бы настоящим содомитом, уже развращённым другим мужчиной и познавшим с другими любовниками всё то, что случилось между ним и Индро… О таком думать не хотелось. Едва ли Ян смог продолжить связь с таким человеком даже коли бы отдался ему до того, как узнал всю правду. И, вероятно, даже с Индро в таком случае не смог — хоть и любить не перестал бы, мучился при каждой встрече, и никого, никогда не допустил к себе настолько близко впредь.
«Слава Богу, Индро не таков, — напомнил себе Ян и глянул на него, любуясь пригожим лицом и ясными глазами. — И откуда у меня все эти мысли? Всё это потому, что уж больно много содомитов вокруг развелось! Слухи про Лихтенштейна подтвердились… Кроме того, про самого короля говорят странное. А уж коли учесть его крепкую дружбу с Радцигом, я и не знаю даже, что и думать…»
— Закончил на сегодня? — спросил Ян, чтобы избавиться от ненужных сейчас размышлений.
— Почти, — Индро повернулся к нему и тут же улыбнулся — сперва его взгляд смягчился, и лишь затем уголки губ поползли вверх.
— Надеюсь, управишься до ужина?
— О да, пан, разумеется, — улыбка Индро стала чуть шире. — Успею даже в бани наведаться, чтобы не пришлось спать на сундуке.
— Да уж, вот это было бы престранно, — Ян не выдержал, тоже ухмыльнулся.
Это позабавило обоих — ну какой сундук, понятно же, что даже пусть Индро и не успел бы помыться как следует, Ян ни за что не согласился бы спать без него. Ему, на самом-то деле, нравился запах свежего пота Индро, что было престранным, ведь сам Ян очень пёкся о чистоте своего тела и ненавидел, когда подле него кто-то смердел. Однако запах Индро он не мог назвать вонью. Скорее… Пахло им. По-настоящему. Только вот сам Индро, глядя на старания Яна, взял в привычку поддерживать чистоту платья и тела, иногда с таким рвением, что оставалось только диву даваться.
— Что же, мне и самому нужно кое-что закончить, — со вздохом Ян выпрямился.
Индро повернулся к нему и глянул так, что желание коснуться его хоть как-нибудь, хотя бы руки, сделалось нестерпимым. Вместо этого он мог лишь смотреть и надеяться, что его взгляд скажет всё, что невозможно было произнести вслух.
— Я буду к ужину, — пообещал Индро, легко поклонился и вдруг охнул. — Ваша застёжка, пан!
И тут же опустился на одно колено, чтобы поправить ремешок на туфлях Яна. Конечно, с застёжкой всё было в порядке, однако издали этого никто не мог увидеть, и, пользуясь этой хитростью, Индро легонько погладил щиколотку Яна, туго обтянутую шоссами. Ещё и голову вскинул, глянув хитро-хитро и полыхнув румянцем. Глаза его сейчас казались тёмными, синь радужки оттеснила к краю чернота зрачков. Дыхание на миг перехватило от этого зрелища, напомнившего кое-что такое, о чём вспоминать прилюдно вовсе не стоило, чтобы не вспыхнуть, как маков цвет.
— Индро, — Ян хотел произнести это предостерегающе, но вышло будто бы умоляюще.
Однако тот понял, как и всегда — хоть по его губам и скользнула лукавая улыбка, но Индро поднялся с колена, отряхнул платье и склонил голову, когда Ян прошёл мимо. Ощущение, что ноги уносят его прочь, в то время как сердце остаётся позади, вместе с Индро, стало для Яна уже привычным. Посетило оно его и сейчас… Однако, по крайней мере, теперь Гинце не крутился в кузнице и не мешал закончить работу.
До ужина Яну удалось дописать лишь половину второго письма, и пришлось отложить остальное на завтра. Он перешёл в свои покои, чтобы дать слугам время подготовить всё к трапезе. За дверью, в коридоре, слышна была суета — накрывали на стол, несли напитки и снедь. Ян вдруг понял, что успел проголодаться. Некоторое время спустя, рассудив, что выждал достаточно, было достаточно, он отправился в зал. Там его уже ждали Житка с Индро, как всегда, в неловком молчании. Однако появление Яна словно разбило напряжение: Житка начала рассказывать про успехи Гинце, и что он, укладываясь спать, болтал без умолку про кузницу.
— Говорит теперь, что хочет стать кузнецом, как дядюшка Индро— Житка рассмеялась и отпила вина.
Это развеселило и самого Яна, и Индро. Так странно это было, сидеть втроём — не считая слуг, — в просторном зале, ужинать, пить вино и даже смеяться чему-то… Едва ли Ян мог предположить, что подобное станет возможным, когда лежал в объятиях Индро на постоялом дворе в Кутна-Горе, и злые слёзы текли по щекам из-за осознания, что вся их недолгая свобода и любить друг друга, и ездить, куда вздумается, совсем скоро завершится. И как завершится — не просто возвращением домой, в Ратае, а кандалами женитьбы на рыжей девке из Кундштата.
— Я её ненавижу, — прошептал тогда Ян.
— Ты ведь не знаешь её пока, — возразил Индро и прижался губами к плечу Яна.
От этих слов в душе вскипела горечь и обида. Не выдержав напора чувств, Ян вывернулся из объятий и вспылил, глядя Индро в лицо:
— Почему ты это говоришь мне? Неужто не понимаешь, почему мне ненавистна эта жена, и эта свадьба?!
Выражения лица Индро запомнилось ярко — боль, и сочувствие, и любовь… А вот что он ответил, Ян не мог припомнить, как бы ни старался. Лишь знал, что Индро прижимал его к груди, осыпал лёгкими поцелуями и говорил, говорил и говорил нечто тихое, успокаивающее, проникновенное.
Очнувшись от воспоминаний, Ян вдруг обнаружил себя посреди обсуждения сегодняшнего выезда Индро с Бернардом.
— … и настигли их врасплох. Трое решились сражаться, двое попытались бежать.
— И? — живо отзвалась Житка.
— Двум, кто бросился прочь, уже черти коптят пятки, — Индро пожал плечами и потянулся за куриной ножкой. — А троих мы живьём взяли и допросили тут же. Сознались во всём! Не в первый раз они грабили, однако на душегубство пошли только сейчас. Теперь остаётся дождаться приговора, как поступить с ними…
— Повесить, разумеется, — Ян вздохнул, потирая висок. — Может, приурочить казнь к ярмарке… Чтобы народу собралось побольше…
— А может, отложить казнь немного? Пусть молва о ней разойдётся по округе, тогда больше людей успеет доехать, — предложила Житка и позвала слугу: — Вина, белого!
— Да, неплохая идея, — согласился Ян. — Жаль только кормить этих мерзавцев. Но, думаю, на хлебе и воде пару недель они продержатся без труда.
— Пан Гануш хотел колесовать их, кажется, — осторожно ввернул Индро.
Бросив на него взгляд искоса, Ян покачал головой:
— О, полно, рыцарю не пристала подобная жестокость! Боже мой! Разве не варварство, все эти пытки?
— Рубить головы куда более милосердно, — Индро вздохнул.
Помолчали. Житка с сомнением поджала губы.
— Наверняка пан Гануш рассуждает, учитывая вкусы черни, — произнесла она. — А им, как и всегда, подавай ужасов побольше. Повешение-то, конечно, хорошо, но начнут роптать, что, мол, одно и то же, всех троих — верёвкой, а можно было одному отрубить ноги-руки, другому выпустить кишки…
— Да уж, холопам всё неймётся, — Ян покачал головой и отодвинул тарелку. То ли он наелся, то ли пропал аппетит от подобных рассуждений. — Не дай Бог им столкнуться с настоящим ужасом — следами войны.
Он поймал взгляд Индро. Без слов было понятно, что оба они подумали про всё то, что выпало на их долю. Жуткие картины их общего прошлого до сих пор продолжали являться в кошмарах… Кроме того, у Индро было и кое-что своё: Скалица, охваченная огнём.
Видно, Индро всё-таки успел дойти до бань, потому как на нём оказалась иная одежда, не та, которую он носил днём. Раз уж он сидел подле Яна, можно было учуять тонкий аромат хорошего мыла, и увидеть, что тёмные волосы Индро ещё не успели высохнуть. Чёрное сукно верхней рубахи украшали ярко-жёлтый шёлковый пояс и маленькая брошь в виде сокола. Когда-то эта брошь и смутила, и порадовала Индро разом: смутила тем, что была сработана из чистого золота, а порадовала намёком на то, как тот называл Яна наедине, шёпотом, когда никто иной не мог услышать.
Несмотря на то, что совсем уже стемнело, Ян с удивлением понял — они с Индро, похоже, задержались в Рыцарском зале куда дольше обыкновенного. Собственные мысли отвлекли от течения беседы, а теперь оказалось, что Житка с Индро живо обсуждали что-то…
Вернее, кого-то. Конечно же — Гинце.
Очень уж часто Ян стал думать о сыне в последнее время. Словно старую рану проткнул крючок, и кто-то дёргал за тонкую нить — не всегда, однако весьма ощутимо. Вдруг Ярко вспомнилась сегодняшняя встреча с Ганушем и младшим Смилом, и то, как Гинце свистел в свою птичку и носился по залу… Ян точно знал, что ему самому подобные шалости с рук не сходили, и удивлялся, с чего это вдруг Гануш проявлял такие чудеса терпения. Ведь раньше, казалось, одно лишь присутствие племянника портило тому настроение…
Вдруг Ян подумал о том, что то раздражение, которое он испытывал из-за собственного наследника, могло быть похожим на чувства Гануша к нему самому. Иметь подле кого-то настолько необходимого, быть обязанным защищать его и воспитывать, при этом понимая, что этот кто-то — растущая замена тебе… Должно быть, временами гнев охватывал Гануша так сильно, что он вымещал его, прибегая к лозине — а повод для наказания находился всегда. Не всегда незаслуженно, впрочем…
Внезапное озарение настолько поразило Яна, что он встал из-за стола и, бросив на ходу какие-то невнятные извинения перед женой с пожеланиями доброй ночи, стремительно удалился к себе в покои. Едва оказавшись внутри, он запер дверь и бросился к умывальнику, где его вырвало — беспощадно и резко. Желудок исторг всё выпитое и съеденное, однако продолжал сжиматься, вызывая сухие позывы. Горло саднило, на глаза навернулись слёзы. Послышался торопливый стук, кто-то дёрнул ручку двери.
— Пан Ян? Всё ли хорошо? — спросил Индро.
— Да, — хрипло крикнул Ян.
Он торопливо вымыл лицо и руки, прополоскал рот, затем постоял несколько мгновений, прикрыв глаза и тяжело опершись плечом о стену. Лишь когда Ян услышал, что его позвали вновь, пришлось собраться с силами и отпереть дверь. Необходимость задвинуть засов отвлекла Индро на краткий миг, после чего он налетел на Яна, развернул к себе за плечи и спросил, с тревогой оглядывая с головы до ног:
— Что случилось?!
— Мне стало дурно.
— Это яд?! Ты белый, как полотно!
— Нет, не думаю, — Ян покачал головой и попытался вывернуться из хватки сильных рук — тщетно.
— Я кликну лекаря, — заявил Индро, но тут настала очередь Яна не отпустить его.
— Нет, этот недуг лекарь не вылечит. Полно… Не стоит так уж волноваться. Позови лучше слугу, пусть уберёт там, — с этими словами Ян махнул в сторону умывальника.
По комнате расползался мерзкий смрад рвоты. Понятливый Индро кивнул, усадил Яна на край кровати, и вмиг привёл всё в порядок: кликнул человека, который унёс грязный таз и поставил на его место чистый, открыл окно и дверь разом, чтобы проветрить покои потоком свежего ночного воздуха, и подкинул дров в камин. Помимо всего прочего, Индро отлучился куда-то и вскоре вернулся с подносом, на котором теснились две кружки и миска со сладкими коврижками. Покуда Ян его ждал, сам снял сапоги и дублет — не вытерпел, хотелось поскорее лечь в постель.
— Пани Житка милостиво поделилась тем, что ей приносят на ночь, — сообщил Индро, пристраивая поднос на сундук у кровати. — Знаю, простоквашу ты не очень жалуешь, но придётся выпить.
— Не буду я её пить, — отмахнулся Ян.
— Будешь, — заявил Индро. — Подними руки.
Ян послушался, не имея сил спорить даже насчёт простокваши. Индро стянул с него рубаху, затем усадил на край матраса и опустился на корточки, силясь расстегнуть подвязки при скудном свете фонаря. Его лицо было таким сосредоточенным, что Ян уж было подумал — получится заснуть без долгих разговоров и объяснений. Но нет. Он ошибся: поддевая ногтем край пряжки и не отрывая взгляда от неё, Индро спросил:
— И что это было, позволь спросить? Не вздумай юлить, ради Бога.
Ян не знал, как облечь ощущения в слова. Страх и стыд накатывали словно волны, заставляя барахтаться в них, как брошенный в реку щенок. «Вот как ему объяснить весь тот ужас, который пожирает меня изнутри?» — спросил себя Ян и, не найдя ответа, бросил кратко:
— Мы отвратительно похожи — Гануш и я.
Индро перестал сражаться с подвязкой и поднял на Яна ошарашенный взгляд. Удивление на его лице быстро сменилось беспокойством, и он, окончательно забросив пряжку, уложил левую руку поверх руки Яна, а правую — тому на щёку.
— Ян, я начинаю всерьёз волноваться за тебя, — медленно произнёс Индро. — Вот как мы поступим. Сейчас я подготовлю тебя ко сну, ты выпьешь — и не смей спорить! — эту чёртову простоквашу, чтобы не засыпать с пустым желудком, и расскажешь мне всё, что тяготит твоё сердце.
Погладив подбородок Яна большим пальцем, он вернулся к прерванному занятию. Вскоре шоссы оказались сняты и настал черед обтереть ноги и подмышки влажной тряпицей — Индро не нравилось, когда Яна видел без одежды или касался кто-то другой лишний раз, поэтому он предпочитал заботиться о подобном без помощи слуг. После этого Яну была вручена небольшая глиняная кружка с напитком, а сам он — устроен на подушках, сидя в постели, словно больной, и укрыт одеялом. Индро позаботился о себе сам, закрыл окно и нырнул в постель, тут же устраивая Яна в своих объятиях.
— Мёда туда добавили, что ли, — пробормотал Ян, сделав глоток. — Ладно, не так уж плохо…
Индро дал ему время, чтобы опустошить кружку, в несколько больших глотков осушил свою, и подал коврижку. Глянув на то, как щедро она оказалась посыпана орехами и полита мёдом, Ян покачал головой.
— Не стоит, не хочу спать на крошках. Да и разве пристало это — здоровому человеку есть в постели?
— Может, и не пристало, — согласился с ним Индро и откусил кусочек коврижки. Тут же одобрительно замычал от удовольствия, но под осуждающим взглядом Яна отложил еду на поднос. — Ну а что? — добавил он. — Здесь нет никого, кто посмел бы осудить тебя за такую шалость. Кроме того, ты, пан Птачек, волен делать всё, что тебе вздумается.
— Если бы это было так, — Ян не смог удержаться от вздоха.
Индро просунул руку между Яном и подушками, притиснул его к себе и принялся поглаживать плечо лёгкими, осторожными касаниями.
— Ну, самое время начинать рассказывать, — пробормотал он едва слышно и поцеловал Яна в висок.
Пришлось собраться с мыслями. Не так-то просто говорить о столь постыдном и болезненном — однако ежели кто и мог выслушать Яна без осуждения, это был Индро. Даже на исповеди Ян бы не решился доверить подобное. Да и зачем? Чтобы вновь увидеть, как старый священник, мелко потряхивая козлиной бородкой, начнёт блеять что-то про заповеди, жертву Христа, долг и терпение?
— Понимаешь, я вдруг словно бы увидел себя со стороны, — горло словно сжала невидимая рука, пытающаяся заставить Яна умолкнуть. Но он продолжил. — Знаешь… Все так любят Гинце. Слуги и стража, Житка, няньки, Бернард и ты, даже Гануш ему спускает всякие шалости, за которые меня в своё время жестоко наказывал.
— Так, — осторожно ввернул Индро. — С этим сложно поспорить. Только как ты дошёл до подобного вывода? Чем же это делает тебя похожим на Гануша?
— Я думаю, дядя едва меня терпел и ненавидел с самого детства. Раньше я никак не мог понять, почему, теперь знаю. Он хотел быть на моём месте полноправно — владеть Ратае, раз уж в Польне распоряжается моя мать, принимать все решения и чтобы с ним считались соответственно… Отчасти оно так и было, и он, вероятно, поверил в то, что Ратае и впрямь уже принадлежит ему, только вот незадача: то и дело перед его носом маячило наглядное напоминание о его настоящей роли. Наудобный, но столь необходимый наследник…
— Глупо было с его стороны поддаваться гневу, — заметил Индро. — Куда больше пользы ему принесло бы, стань он тебе и впрямь кем-то вроде отца. Тогда бы ты мог, пожалуй, прислушиваться к его советам и оставить при себе, даже вступив в права наследования, а теперь он знает, что в миг, когда король примет решение о твоём наследстве, придётся ему убраться прочь.
В объятиях Индро Ян согрелся. Желудок, кажется, не собирался исторгать простоквашу, что было славно. Повозившись немного, чтобы устроиться поудобнее, Ян с облегчением вздохнул и принялся объяснять дальше:
— Понимаешь ли, я ощущаю нечто очень похожее к Гинце. Понимаю, что это неправильно — и от этого сходства с Ганушем мне так худо…
— Но ты не таков, как он! — с жаром воскликнул Индро. — Ты никогда не обижал Гинце, ни единого раза не приказывал его пороть…
— Да, только вот любви он от меня не видел тоже, — Ян тяжело вздохнул. — И то раздражение, которое вскипает во мне, когда я вижу тебя с Гинце… Этому тяжело найти оправдание. Мы с Ганушем, выходит, не настолько уж сильно отличаемся — оба претендуем на то, что нам не принадлежит, и злимся на того, кто нам об этом напоминает.
— Однако же я принадлежу тебе, — прошептал Индро и выдохнул едва слышно Яну на ухо: — Соколик мой яснокрылый…
Вслед за словами Индро поцеловал Яна, но уже не в висок, а в губы, повернув его лицо к себе нежным, но уверенным движением свободной от объятий руки. Медовая сладость языка Индро дразнила аппетит, словно Ян пробовал лакомство, от которого отказался.
— Так сладко, — прошептал он в поцелуй.
Индро обвёл языком губы Яна, подразнил его немного слишком уж лёгкими касаниями, затем углубил поцелуй. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали и заметно согрелись, однако это не означало, что Индро отступится от желания вытрясти из Яна всю душу своими расспросами.
— Может быть, теперь ты понимаешь Гануша — или думаешь, что понимаешь, — с неожиданной серьёзностью произнёс он. Теплые блики свечи плясали на его щеке, а волосы, обычно собранные в хвост, легли на плечи крупными кудрями. — Однако знаешь что? Не сам ли ты говорил мне, что я не превращусь в Иштвана, пусть даже смог его понять? Не ты ли говорил мне, что нас различает выбор, который мы делаем, оказавшись в похожем положении?
Подобный поворот беседы стал для Яна полнейшей неожиданностью. Он глубоко призадумался — ведь он и правда многократно повторял это Индро, и теперь тот вернул сказанное обратно. Пока он думал, у него в руках словно сама собой оказалась коврижка. Вкусная — откусив сперва лишь кусочек, Ян не заметил, как съел всю.
— Я не думал об этом таким образом, — задумчиво протянул он наконец.
— Так вот подумай, — заявил Индро и завозился в постели, укладвая Яна себе на грудь. — А я пока расскажу тебе прелюбопытнейшую историю… Помнишь ли корчму в Тахове, под Тросками?
— М-м? Конечно, помню, — рассеянно отозвался Ян.
— Как-то я пришёл туда — уж не помню точно, зачем, то ли заказ отдать, то ли тебя пытался найти, — а корчмарь, увидев, что я не здешний, предложил мне одно дельце.
— Что-то не очень законное, надо полагать?
Индро кивнул.
— Ну… отчасти. Скорее, речь шла о мелкой шалости. Тахов и Жалеев многие годы спорили из-за одного поля, каждая из деревень считала его своим.
— Камергер Ульрих не нашёл времени разрешить эту тяжбу, думается, — Ян хмыкнул.
— Он не стал особенно разбираться, а пану Бергову, сам понимаешь, было не до того. Так или иначе, распоряжался полем Жалеев, а вот Таховчане мстили удачливым соседям, подстраивая разные пакости. Те, правда, тоже не оставались в долгу — и тянулось это годами…
— Какое ребячество! — не выдержал Ян.
— Разумеется, — Индро с ним согласился и начал перебирать пряди волос Яна, от чего по затылку и спине пробежала волна мурашек. — И вот, корчмарь из Тахова… Как бишь там его звали… Нет, не помню! Он попросил меня разукрасить белоснежного быка в Жалееве, которым гордилась вся округа.
— Господи Боже! И ты согласился? — Ян встрепенулся в объятиях, хотел сесть в постели, но Индро потянул его к себе.
— Ш-ш, лежи… Конечно, согласился! Он мне предложил столько грошей, что хватило бы на плащ и новые шоссы на свадьбу — а Радован платил мне немного, пришлось бы до осени молотом махать. К нему, к мастеру-кузнецу, то есть, я всё равно обратился, потому как он умел варить снадобье, чтобы успокаивать лошадей. Совершенно не хочется, знаешь ли, получить копытом по лбу, покуда пытаешься приладить подкову…
Ласковые касания Индро к волосам и его тихий голос убаюкивали Яна. Он закрыл глаза.
— Научил он меня варить это зелье. Пришлось запастись им с лихвой, чтобы хватило на быка, однако, признаюсь, я струхнул, когда бык улёгся на солому — думал, что он, может, сейчас сдохнет, вот ведь была бы беда… Но нет, всё обошлось. Уснул он, да так, что аж похрапывал.
— И чем ты его разукрасил? Навозом? — сонно пробормотал Ян.
— Нет, что ты, за такое корчмарь не дал бы мне грошей! Я уболтал портного, чтобы он дал мне краску. К несчастью, он согласился дать мне только красную и зелёную — пришлось обойтись ими.
— Хотел бы я видеть, как ты его уговаривал, — Ян мечтательно вздохнул.
— Я уже и сам не помню, что наплёл, — судя по голосу, Индро улыбался. — Одним словом, быка я украсил так, что крик потом стоял аж до самого Жалеева. Краска-то оказалась хорошая, никак не сходила с белой шерсти… Я ему седло нарисовал, сбрую нарядную и уздечку. То-то смеху было!
— М-гм, — согласно промычал Ян.
Сон накрыл его мягко, словно крылом, и последним, что он осознал, прежде чем провалиться в его ласковые объятия, стал поцелуй в макушку — точно такой же, которым Индро всегда завершал рассказанную Гинце сказку.
И такой же, каким Ян запечатывал свои слова утешения, когда Индро просыпался в ночи от мучивших его кошмаров.
***
Утром следующего дня Ян пребывал в глубокой задумчивости. Завтрак съел, не заметив вкуса, и распорядился подготовить свиту и лошадей для прогулки верхом — так ему всегда думалось лучше. Индро отпросился в город, вроде бы собирался наведаться в какую-то лавку, и Ян, разумеется, отпустил его. А сам неспешно прогуливался по крепостной стене, рассеянно поглядывая на окрестности. Он и сам не понял, как его прогулка привела его на задний двор Пиркштайна, где многие годы до того не было ровным счётом ничего, кроме посыпанной песком и мелкой галькой дорожки и голой земли, поросшей кое-где сорняками.
С появлением в замке Житки кое-что поменялось. Не только в том, что её покои и покои сына заставили прежних обитателей потесниться — писарь и пуркграф жили теперь в башне, в куда более скромных комнатах, чем полагались им раньше, — но и в том, как преобразились оба внутренних двора. Конечно, сам Ян приложил немалые усилия тоже, ведь он всё-таки обустроил для Индро кузницу, однако вьющиеся по стенам розы цвета сливочного масла появились именно по воле жены. Она же вынудила Яна выложить передний двор брусчаткой, и это оказалось по-настоящему удобно, ведь теперь не приходилось обходить глубокие лужи и заполненные водой и жидкой грязью колеи после дождя. Задний же двор и вовсе превратился во второй сад, намного меньше чем тот, что был обустроен при Верхнем замке, но куда более…
Ян задумался, не зная, как и подобрать нужное слово. Оно всё никак не приходило на ум, хотя он стоял сейчас посреди буйства цветения самых разных растений, названия половины которых он не знал. Здесь обустроили навес с лавками и столом, где Житка со служанками обыкновенно читала или шила, коли погода была хорошей; по стенам, цепляясь за протянутые веревочки, карабкались какие-то цветы в обрамлении глянцевой, тёмно-зелёной листвы; дорожка петляла между кустами жасмина и сирени, нашлось место и для небольших качелей, и для короба с песком для Гинце. Глядя на этот поистине райский уголок, Ян заметил про себя, что и думать не думал о подобном, когда страдал от новости о женитьбе. Воображение рисовало ему ужасные картины грядущего, одну тоскливее другой… И ни в одной из них он не мог бы обнаружить себя, любующимся творениями рук своей жены.
Он редко бывал здесь — в основном потому, что считал это место частью отданных Житке владений. Кроме того, днём здесь почти наверняка можно было встретить Гинце — а это не входило в планы Яна почти никогда, он принимал сына перед тем, как того уводили спать, чтобы нянька рассказала, как он себя вёл, после чего, в зависимости от итога беседы, Гинце ожидало либо замечание, либо скупая похвала. Иногда Ян брал Гинце с собой на прогулку по городу или дарил какие-то игрушки, но подобное случалось не так чтобы часто.
Поскольку Ян не доверял Житке, то следил и за ней тоже. Поэтому знал — она и впрямь вложила немало сил в обустройство сада, многие растения сажала сама. Более того, с последнего визита Яна здесь кое-что изменилось: навес успел оплести виноград.
Гинце был здесь, скакал по дорожке на палочке, изображавшей коня. У самого Яна тоже имелась похожая в детстве, с резной головой и уздечкой, справленной из тонких красных ремешков. Увидев его, сын бросил игрушку и кинулся к нему с радостным визгом. Что оставалось делать? Пришлось присесть и подхватить ребёнка на лету, чтобы тот не врезался прямо в ноги.
— Папа пришёл! — тонкий голосок Гинце возвестил о прибытии Яна всем, кто по какой-то странной причине этого не заметил.
Житка отложила шитьё, служанки вспорхнули со скамьи, чтобы поклониться пану. Удерживая Гинце на руках, Ян пошёл к беседке, сам не зная, зачем. Он не мог понять, зачем явился сюда и что чувствует сейчас — смущение, стыд, неловкость? Робкую радость от того, что его присутствие здесь радует хотя бы сына?
То, как Гинце обвил шею Яна ручками, вдруг навело на странную, новую мысль. «А ведь он любит меня, — такое простое осознание обрушилось внезапно, и Ян подивился, как мог так долго пребывать в неведении, не замечая очевидного. — Он по-настоящему меня любит… Несмотря на то, что я так скуп на ласку, несмотря на то, что я, наверное, слишком уж строг… И вовсе не потому, что я пан Ратае. А просто… Потому что я отец ему, вот и всё».
— Как хорошо, что ты пришёл, папа, — лепетал Гинце. — Я тебе свою лошадку покажу! Хочешь?
— Разумеется, — не задумываясь, словно во сне, согласился Ян.
Он поймал взгляд Житки. Она улыбнулась — мягко, словно знала что-то такое, о чём сам Ян не имел ни малейшего понятия, — и произнесла:
— Какая радость видеть вас тут. Ежели угодно, у нас тут прохладное пиво, сыр и виноград…
— Чуть позже, сперва я должен осмотреть коня своего сына, — Ян вернул Житке улыбку.
Ямочки на её щеках обозначились более явно, и даже в уголках глаз залегли морщинки. Ян ссадил Гинце на землю, и тот с радостным гиканьем понёсся за лошадкой. «Господь, я ведь и не знаю даже, что стоит делать в подобном случае, — пронеслась мысль в голове. — Впрочем… Я могу попробовать вести себя как Индро. Что он бы сделал на моём месте?»
Иногда Ян замечал, что Индро присаживался на корточки, когда общался с Гинце. Теперь он сам сделал то же — а затем кивал, улыбался и слушал, как сын неловко, задыхаясь от волнения, рассказывал про коня, его имя, масть и даже норов.
— Ты не поверишь, папа, как он бывает упрям! — воскликнул Гинце.
— Что же, тебе стоит быть с ним терпеливее, — посоветовал Ян. — И помни, что конь — пугливое животное. Поласковее с ним, и он подчинится.
Сын внимал каждому слову, забавно приоткрыв рот, с такими широко распахнутыми глазами, словно видел воочию явление Христа. «Странно, что я раньше и не замечал этого вовсе», — отметил про себя Ян. Не зная, как и быть, он спросил:
— Послушай-ка, я давно здесь не был. Может, покажешь мне, как матушка обустроила сад?
— Конечно, — чинно, по-взрослому ответил Гинце с таким серьёзным лицом, словно дело предстояло немалой важности.
Взяв его за руку, Ян обошёл весь сад. Увидел кормушку для птиц, гнездо стрижей, могилу птички, которую Гинце так надеялся выходить с помощью матери и няньки, но Бог забрал её себе, бочку с дождевой водой, в которой, по словам сына, жила огромная жаба, и, наконец, качели, на которых он покачал Гинце, к их взаимному удовольствию.
После этого Ян передал совершенно счастливого сына на попечение няньки и выпил пива с Житкой, подивился на кропотливую работу и её самой, и служанок, а после — откланялся. Наверняка лошадей уже подали, и свита должна была ожидать его во дворе.
***
Ежели что-то и могло помочь Яну совладать со своими переживаниями, так это была охота. Однако выделить сейчас целый день или даже несколько на то, чтобы гонять оленя в лесу, не представлялось возможным. Поэтому Ян радовался хотя бы тому, чтобы проехаться верхом до Нойхофа и обратно в компании Индро.
Подозрительность и ожидание подвоха не позволили скакать в одном лишь надетом поверх пурпурэна панцире. Теперь за стены города Ян выезжал исключительно в доспехе и настаивал на том же в отношении Индро — даже коли не учитывать возможность покушения, которого приходилось опасаться, никто не мог обещать, что дорога окажется безопасной. Пять лет назад, втянутые в водоворот событий вокруг письма Бергову, Индро с Яном думали, что это всё какое-то недоразумение, и что ужас, творящийся в Богемии, должен вскоре закончиться. Когда освободили короля, они выдохнули с облегчением — казалось, на этом всё, законный король вернулся к власти, значит, беспорядкам конец. Как бы не так: бандиты продолжали множиться в лесах и вдоль трактов, а из Праги шли тревожные вести: в одном из последних писем сообщалось, что Станислав из Знойма и Стефан Палеч, друзья и единомышленники Яна Гуса, были взяты под стражу по обвинению в ереси. Пражский синод давно точил на Гуса зуб, и пару лет назад вновь подверг его литературные труды осуждению. Само по себе это не значило бы ничего особенного, будь он просто ректором университета, пусть и со странностями. Человек науки, учёный муж — у кого из них не было странностей? Однако Гус вещал не только с кафедры, он проповедовал, и его проповеди наделали немало шума. Что уж говорить, коли о нём болтали, судя по сообщениям пташек Яна, и в домах зажиточных торговцев, и в корчмах, и у колодца… Да и в костёле тоже — с раздражением, гневом и страхом.
Стук копыт, позвякивание сбруи, шелест ветра в траве… На миг Ян отбросил невесёлые думы и позволил себе вдохнуть полной грудью свежий ветер, несущий ароматы осени. Сено в высоких скирдах, стада овец и упитанных крутобоких коров радовали сердце. Как и компания Индро, который ехал стремя к стремени, зорко оглядывая окрестности. Яну вдруг вспомнилось, каким беззаботным и радостным он был, отправляясь в первое в жизни путешествие. Отвезти письмо в Троски — казалось, поручение лёгкое, можно сказать, забава, приключение для таких бравых воинов, как они с Индро.
— Audentes fortuna, курва, iuvat, — пробормотал он себе под нос.
— Что? — тут же встрепенулся Индро.
— Ничего, — буркнул Ян.
Настроение, которое вроде бы как улучшилось утром, от неспокойных мыслей стремительно испортилось. Ян не мог не думать о том, сколько всего он сделал за последние месяцы: письма, встречи, подкуп, шантаж, обещания, увещевания, уговоры… А уж от того, что ему ещё предстояло, холодели руки и сердце частило, как после скачки.
— Может, наперегонки, до того дерева? — предложил Ян Индро.
Тот обернулся на свиту.
— Ежели пан пожелает, — произнёс он.
Это означало — уверен ли ты, Ян, что хочешь оторваться от охраны?
— Тут недалеко совсем. Давай! На счёт три. Раз… Два… Три!
Свист ветра в ушах, скорость, мощь прекрасного скакуна под седлом — как же славно это было! Ян наслаждался каждым мигом, не особенно даже стремясь выиграть, однако уже приблизившись к дереву, коснулся шпорами боков жеребца, и тот пронёсся мимо назначенной метки первым.
— Слава победителю! — воскликнул Индро, поравнявшись с Яном. — Впрочем, ничего удивительного — на коне ты всегда держался лучше меня!
Они перешли на рысь, однако Индро вдруг совсем остановил коня.
— У меня для победителя и подарок имеется, — вдруг заявил он и, нырнув рукой в седельную сумку, достал небольшие ножны оттуда и бросил Яну, который сумел поймать их на лету.
— Ого! Вот это да! — подивился Ян, рассматривая клинок.
То был охотничий нож — небольшой и удобный, с гладкой деревянной рукоятью и клеймом Индро на гарде. Отличная работа — куда лучше того, которым Ян орудовал в Троски… Однако очень похожий. Скверная сталь сломалась, кажется, на одной из охот, покуда Индро и Ян дожидались вестей про свадьбу от Гануша в Кутна-Горе. С тех пор Ян так и не купил себе новый — у Индро был при себе, и сам Индро был при нём, да и охотиться они стали всё реже и реже.
— Ничего, в следующий раз одолеешь меня, — Ян махнул рукой. — Знаешь, что я хотел попросить у тебя?
— Проси что угодно! — тут же отозвался Индро.
— Расскажешь мне о своём отце? О… Мартине?
Индро с удивлением приподнял брови.
— Конечно, только позволь узнать, зачем?
Ян вспомнил Гинце в саду. Вспомнил то, как его личико осветилось улыбкой, когда он понял, что отец пришёл проведать его…
— Судя по тому, что ты мне говорил, он был отличным отцом для тебя. Хоть ты и не был ему родным, — Ян пожал плечами, извиняясь за напоминание об этом. — И… Знаешь… Я ведь своего отца почти не помню, а с Ганушем у нас не сложилось. В том была, может, и моя вина — я бы шкодливым ребёнком. Однако главное это то, что мне бы хотелось узнать, каково это — быть хорошим родителем. Кто знает, может, у меня получилось бы…
— Разумеется! И я рад буду помочь в этом! — Индро сперва улыбнулся, затем глянул на Яна и его улыбка сменилась печалью. — Ты сам не свой в последнее время. Что тебя тревожит?
Свита двигалась навстречу, но оставалось несколько мгновений для ответа.
— Я думаю, долгие месяцы нашей работы принесли свои плоды, — Ян натянул поводья, заставляя лошадь замедлиться. — Жду письма с ответом насчёт аудиенции с королём — и, коли всё уладится, нам придётся ехать, и как можно скорее.
Взгляд, брошенный Индро на Яна, был полон тревоги. Сказать он уже ничего не мог — они были не одни, и пришлось продолжить прогулку, отложив продолжение беседы на вечер. Однако то, что Ян смог поделиться хотя бы так, очень кратко, тем, что мучило и терзало его, принесло ощутимое облегчение.
Помимо тревоги насчёт ответа по аудиенции, Яна волновала Житка. Раз уж он собирался разворошить осиное гнездо, её судьбы это коснётся тоже — Индро уже нашёл и отвадил подосланного Ганушем паренька, приставленного под видом слуги, который начал было её обхаживать. Житка втянута в борьбу, ведает она это или нет, и теперь предстояло узнать, чью сторону она займёт, когда выбор станет неизбежным.
«Это ещё успеется, — решил Ян. — Время есть. В конце концов, не получив письма, не стоит и заговаривать о таком. Может, ещё неделю или даже две удастся выждать, подготовиться к поездке и подстроить повод для срочного отъезда…»
— Кто-то скачет во весь опор, — голос Индро заставил Яна встрепенуться.
И правда: впереди были видны клубы пыли. Всадник летел, словно на крыльях, не жалея коня — а значит, дело было такой важности, что стоило подобного. Сердце Яна забилось чаще, он с тревогой глянул на тракт и велел отряду остановиться, дожидаясь встречи. Гонец в жёлтом. Ян на миг прикрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание. «Может, это письмо для Гануша? Или даже для Индро… Кто знает, могла ли мать писать Житке, скажем? Ведь вовсе не обязательно, что это тот самый вестник», — так Ян увещевал себя, однако когда конный замедлился и оказался совсем рядом, его лицо нельзя было не признать.
— Пан Птачек! У меня послание для вас! — выпалил он, задыхаясь, и соскочил с седла.
«Ну, вот и всё, — подумал Ян, отстранённо наблюдая, как гонец достаёт из сумки чехол для пергамента. — Вот и началось».
***
Ян мерил шагами небольшой пятачок, оставшийся свободным в его покоях. Большая кровать занимала большую часть места, и сегодня это раздражало как никогда.
— Успокойся и сядь, — сказал Индро. — И поешь что-нибудь! Ты с утра ничего не ел и не пил даже, так нельзя!
— Он ждёт меня, — шёпотом отвечал ему Ян. — Ты знаешь, кто. Мы должны ехать как можно скорее!
— Излишняя спешка лишь добавит подозрений. Написал ли ты то письмо, о котором мы говорили?
— Оно написано наполовину. Ты прав! Я должен срочно завершить его. Принеси мне его, я спрятал его в красном сундуке.
— Который запирается на три замка?
— Да-да, — нетерпеливо подтвердил Ян и сунул Индро ключи. — Живей! И принеси мне чернила, перья и сургуч!
Вскоре Индро вернулся и запер дверь, а Ян тут же хотел было броситься писать, однако его остановил вопрос:
— Можно почитать?
Ян покусал губы. С одной стороны, хотелось поскорее начать, с другой же… Подделки не терпят неаккуратности, к которой приведёт спешка.
— Хорошо, — он кивнул.
Индро развернул пергамент, нахмурился и начал читать, закусив кончик языка. Грамота всё ещё давалась ему не так уж легко, и он нередко, старательно выводя буквы, мог высунуть язык, сам не замечая этого. Даже дышал через раз — чем и смешил, и умилял Яна.
— Ты хоть не забывай, что иногда надо и вдохнуть, и выдохнуть, — посоветовал он со смешком и погладил Индро по плечу.
— Угум, — отозвался тот, едва ли поняв, о чём ему говорят.
Когда Индро отложил недописанное послание, Ян спросил:
— Ну? Что скажешь?
— Думаю, написано очень ловко, — Индро пожал плечами. — Можно было бы на этом и закончить, разве нет? Всё уже сказано, — он понизил голос до едва слышного, — что, мол, маменька захворала, желает увидеть сына и внука, шлёт приветы…
— О, ну ты не понимаешь, полагается же в конце добавить ещё вопросы о здравии Гануша, Бернарда и парочки стариков, с которыми мой покойный отец был особенно дружен, — Ян сел на освободившийся стул и макнул перо в чернильницу. — Господь Всемилостивый, помоги…
Когда письмо было дописано, а чернила высушены, Ян достал из кошеля кольцо.
— Это оно?! — воскликнул Индро.
— Тише! — осадил его Ян. — Да, это оно. Очень похоже…
— Ну, значит, не зря мне пригодились некоторые не вполне законные навыки, — Индро ухмыльнулся. — Знаешь, сделать слепок этого кольца казалось невозможным.
— Но для тебя, кажется, нет ничего невозможного, — Ян притянул к себе Индро и поцеловал его.
Оба они невероятно сильно рисковали, хоть при себе Индро и вёз письмо, которое должно было, в случае неудачного исхода дела, помочь ему выпутаться. Как бы Ян хотел тогда дать поручение кому-то другому, только вот некому было… Индро отправился в Польну, и его рассказ о том, как там пришлось вскрывать замки, лазать по крышам, лгать и притворяться, Ян слушал с ужасом и восхищением. Однако, так или иначе, подделка была сделана — и через цепочку подставных лиц доставлена в Ратае спустя месяц. Разумеется, использовать для подобной цели кого-то из честных ювелиров было невозможно, и на помощь вновь пришёл Индро, вернее, его сведения о тайном монетном дворе и мастерах, которые там трудились. Вынужденная разлука измучила Яна волнением, он едва мог спать последние дни и мучился от страшных головных болей, которые прекратились, когда Индро вернулся.
Вскоре письмо скрепила печать, которую Ян надорвал. Всё должно было выглядеть так, словно было прочитано адресатом. Печать оставалась узнаваемой, а изъян играл Яну на руку — так сложнее было определить различия с настоящей печатью, коли они и были.
— А теперь напишу ответ вместо Гануша, — прошептал Ян и тяжело вздохнул. — Боже мой… Надёжный ли человек? Ты уверен в нём?
— В них, — поправил его Индро. — У пана Гануша всего три гонца, один из них известный пьяница, двое других… Скажем так… были не против договориться. Пьяница хороший ездок и Бог знает, почему ещё пан его держит. Однако сейчас он приболел и не известно, когда оправится, поэтому оба из оставшихся произведут обмен послания, ежели им дать такой приказ.
— Отлично, — Ян потёр висок. — Пожалуй, напишу ещё матери письмо от себя с просьбой оставить гонца, доставившего письмо, при себе, в Польне. Пусть подыщет ему местечко…
Когда всё было закончено, Ян едва не валился с ног от усталости, поэтому смог уснуть сразу же, как голова коснулась подушки.
***
Ян выждал, покуда Ратае не остался далеко позади. Затем подождал ещё немного, и, лишь когда сделали привал, чтобы Житка и Гинце могли отдохнуть от тряски в дороге, Ян понял — больше ждать нельзя. Погода не благоволила путешествию. Ветер гнал по небу тёмные тучи, издали доносился злой рокот грозы, а трава шипела, когда очередной яростный порыв пригибал её к земле. Пару раз вдалеке сверкала молния, но буря ещё была далеко. И, кроме того, ежели судить по направлению ветра, дорога к Польне должна бы увести от грозы, а не привести к ней.
Что же касалось Яна и Индро… Дождь и ветер не могли бы заставить их повернуть назад.
— Стоило ли так спешить? Погода не слишком-то подходящая, — заметила Житка, когда Ян подошёл к ней.
— Нам надо поговорить, — заявил он. — Наедине.
Она нахмурилась, но последовала за ним. Индро поймал его взгляд и вытянулся на пеньке, готовый встать, но Ян качнул головой — не надо, мол, разберусь сам. Он вёл Житку вглубь небольшой рощицы. Здесь, даже пусть разговор пойдёт не совсем ладно, он будет скрыт не только от чужих ушей, но и глаз. Индро проследит, чтобы никто не последовал за ними, в этом сомневаться не приходилось.
Когда Ян остановился посреди небольшой поляны, темнота стала такой ощутимой, словно посреди дня сгустились сумерки. Ветер трепал тонкую шёлковую вуаль Житки и край её длинных, по последней моде, рукавов верхнего платья. Она заметно побледнела и, судя по сжатым в нитку губам и часто вздымающейся груди, испугалась не на шутку.
— Ты меня пугаешь, — произнесла она, и голос её дрогнул.
Очередной раскат грома оказался куда громче и куда ближе, чем раньше, а порыв ветра оказался так силён, что сорвал с головы Житки вуаль и унёс её прочь, оголив медные волосы. Она вскрикнула, подняла руки к голове, словно пытаясь прикрыть её.
— Нам надо поговорить с тобой, — ровно произнёс Ян. — Я хочу, чтобы ты приняла решение. От него будет зависеть многое.
— Иисусе, — Житка отшатнулась, прижав к губам кончики пальцев.
— Я уже понял, что ты не глупа, и я ценю то, что ты родила мне сына, — слова Яна падали, как тяжёлые камни в тёмную воду. — Я… пожалуй… рад, что меня женили именно на тебе, хоть и не смогу полюбить тебя. Однако я обещаю защищать тебя, заботиться и… постараюсь быть хорошим отцом.
Житка молчала. Ветер растрепал её волосы, длинные медные пряди полоскал ветер.
— Я должен получить то, что моё по праву. Иначе никто из нас не защищён, — Яну вдруг показалось, что это не он, а кто-то другой говорит таким глухим, незнакомым голосом. — Гануш не отдаст мне его по доброй воле. Коли я попытаюсь бороться с ним, живя в одном городе и имея подросшего сына, лишь вопрос времени, когда он найдёт способ избавиться от меня.
— Ты боишься яда, — произнесла Житка.
Меж её бровей залегла морщина.
— Я боюсь умереть и оставить вас всех без защиты от него, — жестко оборвал её Ян. — Ты можешь принять его сторону. Может, он уже обещал тебе что-то, а ежели нет, то пообещает… Позовёт замуж, вероятно, или предложит роскошную жизнь в замке с условием не мешать ему править от имени Гинце. Но через дюжину лет, когда Гинце войдёт в возраст, Гануш всё ещё может быть жив. И он, человек, нарушивший слово чести единожды, не преминёт нарушить его вновь — и лишит Гинце наследства так же, как лишил меня.
Он помолчал. Думал, что она, может, что-нибудь скажет, но Житка замерла, как жена Лота — и лишь волосы будто бы жили своей жизнью, мучимые ветром.
— Ты можешь поехать обратно и рассказать ему всё, как есть, — продолжил Ян, когда с неба упали первые тяжёлые капли. Громыхнуло, казалось, прямо над головой. — Поедешь одна, сын отправится в Польну, к моей матери. Можешь отправиться с ним. Придётся лгать, что приехала лишь затем, чтобы показать Гинце его будущие владения и представить его бабушке.
— А ты? — спросила Житка.
Морщинка между её бровями сделалась глубже. Берёза, согнутая бурей, отчаянно скрипнула — но не сломалась. Капли начали падать чаще, и где-то справа сверкнула молния.
— Мы с Индро едем в Прагу на аудиенцию к королю, — признался Ян.
Раскат грома над головой напомнил ворчание огромного зверя, который словно эхом отдавался угрожающим гулом вдали.
Несколько мгновений Ян ждал её ответ, и успел смириться с тем, что она его не поддержит. Глупо было ожидать подобное — ведь он, по правде говоря, не был добрым мужем для неё.
Однако вместо ответа она вдруг протянула ему руку. Он взял её пальцы в свои, отметив, какими холодными и тонкими они были, и какой непривычной кажется её ладошка по сравнению с большими, вечно горячими руками Индро.
— Что делать, когда Гануш пришлёт за нами? — спросила Житка, и взгляд её изменился.
Она больше не выглядела напуганной. Зелёные глаза казались темно-серыми — наверняка, из-за туч.
— Обман, шантаж и подкуп, — ответил Ян. — Ежели не помогло — побег. Поезжай в Седлецкий монастырь и отправь мне весточку через Кривого Павла в корчме «У старой телеги».
— Я запомню, — Житка кивнула.
Ян повёл её назад, так и не отпуская руки. Оказалось, что пока их не было, слуги успели поставить шатёр для панов и суетились теперь, натягивая навесы для себя. Индро нашёлся на том же пеньке, где его Ян и оставил, только теперь на коленях у него сидел Гинце.
Увидев Житку с Яном, Индро тут же прикипел взглядом к нему, гадая, видимо, как всё прошло. Кивком Ян дал ответ, отпустил руку жены и забрал у Индро сына. От него пахло ромашкой, мылом и чем-то свежим, сладким.
«Я так чертовски устал», — подумал Ян, и на глаза его навернулись вдруг слёзы. Он спрятал лицо в светлых кудрях и рвано вздохнул, зажмурился, и одна слеза, предательница, скользнула прямо в рубаху Гинце.
— Индро говорит, вам надо уехать, — очень серьёзно произнес вдруг сын.
Горло Яна сжалось, он сглотнул горький комок и ответил:
— Да, сынок, придётся.
— А можешь меня с собой взять?
— Пока что нет. Но ты, — Ян выдохнул, облизал губы и глянул Гинце в лицо, растягивая губы в улыбке, — ты ведь скоро совсем большой станешь. Тогда буду брать тебя с собой везде.
— И на охоту? — требовательно уточнил Гинце.
— И на охоту, — подтвердил Ян.
Так хотелось сказать что-то ещё, что-то такое, чего Ян не помнил, чтобы его отец говорил ему, и то, чего совершенно точно не говорил Гануш. Но, видно, пока это нечто не созрело в душе, не окрепло, а лишь пустило ростки… «Всему своё время», — подумал Ян и сказал:
— Веди себя хорошо и береги матушку.
После этого он передал Гинце в руки Житке, и сын тут же прижался к ней, обвив шею руками, а сам Ян отправился к Индро, который придерживал двух коней под уздцы. Четверо всадников уже ждали наготове, и, когда Ян кивнул им, запрыгнули в сёдла почти одновременно с ним самим.
Ян не сразу рискнул обернуться — не имел на это сил. Но когда решился, увидел стройную, невысокую фигурку с пламенеющим вихрем волос на ветру, с ребёнком на руках. Видно, заметив, что на неё смотрят, Житка подняла руку в прощальном жесте.
Ян поднял руку в ответ и отвернулся. Проехали немного в молчании, покуда дождь не усилился.
— Отступать нам некуда, — крикнул он Индро и обернулся к воинам позади. — Галоп! Скорей!
И они полетели — вперёд, прямо сквозь бурю, чтобы поскорее приблизить тот миг, когда получится вернуться.