Work Text:
Игвин горячо выдыхает ему в губы, но не чтобы поцеловать — а чтобы укусить и облизнуть; как трофей, как собственность. Подчеркнуть: это моё и только моё. Я — обладатель.
Их паразитарные отношения начались давно. Тогда был мех и твид, тогда американо из бумажного стаканчика переливался за края, капал на снег, и тогда картинная галерея густо пахла невежеством. Кифри не сможет вспомнить, с чего именно началась их встреча, и тем более не вспомнит, когда всё покатилось в бездну. Никто никогда не сможет найти линию старта их обоюдного больного фанатизма. Игвин из тех людей, кого ненавидят с самого знакомства, но что-то — когда-то — в Кифри сломалось, и изнутри полилась всепоглощающая любовь. Возможно, потому, что опасность подстёгивала. Кифри было, есть и будет тяжело даже произносить это слово — «любовь»: отдача горечью и ожог слизистой. «Любовь» — это одолжение; это удобрение, которое Игвин небрежно подкладывал Кифри под язык вместо аскорбинок. Во рту так явственно ощущались его пальцы даже спустя годы. Тонкие, острые когтями и — настырные.
Кифри слизывал с них остатки гербицидов — упоенно. Убеждал своим глубоким дыханием Игвина в том, что он принял всё без остатка. Всё хорошо, посмотри: чистота. Я тоже чист, я под тобою безупречен и безропотен, как раненый ягнёнок. Как голый стебель, и у ног — снятая кора. Обними меня. Сожми меня. Раздави меня.
Раздавил не человек, а темнота. Темнота наступила — её Кифри обещали. Предугаданная, она осаждала глаза, и Кифри перед тем, как ослепнуть окончательно, подолгу разглядывал черты лица Игвина, но почему-то никак не мог их запомнить. Он водил подушечками пальцев по надрезам скул и опадал в их чёткие провалы; по вырезам губ будто бы искал обещания, которые не приносили облегчения, и под глазами растирал пурпурные следы крепкого недосыпа. Смотрел много, касался, но не запоминал. Что-то ускользало так же безнадёжно, как безнадёжно Кифри исследовал лицо, точно карту. Быть может, это сам мозг убеждал Кифри в том, что здесь его ничто не ждёт — по крайней мере хорошего. Вопреки всему, он не мог оторваться. Щупал, вторгался в личное пространство и припадал изворотливыми пальцами к волосам, чтобы стиснуть покрепче и почувствовать жар кожи. Возможно, даже вырвать, но по итогу был вынужден вырвать все цветы из сада внутри себя.
Планомерно.
Взамен Игвин принёс ему букет иссопов.
Как бы извиняясь, шаркнул ногой. По прихожей расползся запах утреннего леса. Несуразные цветы разлили по затхлой хибарке росу и свежесть, за какими Кифри отвращённо принюхивался и скучал. Опущенные головы цветков высыхали снизу вверх, и даже молодые бутоны выглядели неправильно, дико. Они были точно холщовые, и когда в минуты тоски по оставившему его одного Игвину Кифри прижимал их к щеке, то чувствовал покалывание. Лекарственная трава, пёстрая игольница.
Игвин говорил, ему было жаль, что внутри Кифри сгнил целый сад, и много прибеднялся. Он не хотел. Он не специально. Он уверял его в этом, пока снова и снова заталкивал пальцы Кифри в рот за неизвестной надобностью. На вкус они были горькие, вымоченные в растительном соку, и раз за разом Кифри был вынужден привыкать. В какой-то степени даже становился зависимым. Ему приходилось полагаться на органы осязания всё больше и больше с каждым днём, и оттого тепло обхватывающих язык фаланг превращалось в необходимость.
Вот и сейчас он жаден до рук Игвина на своём теле.
— Мне очень жаль, что ты не видишь, какой ты красивый, Кифри.
Игвин давит Кифри между лопаток сначала губами. Слизывает раны, но у псов слишком мягкий язык. Вкус: пыль, пот, соль. Смирение. Размашисто лижет, и влага — холодит. Затем дразнит кожу уже не пальцами, а чем-то тонким, только совсем даже не ножом. Играючи ведёт вдоль позвоночника и упирается в шею. Кифри простреливает от смеси ощущений, он поджимает плечи и запрокидывает голову так, что Игвин ловит за пряди на висках и тянет на себя. Нечто, что не нож, падает на линолеум глухо. Центром картины становится дурацкая, непонятная поза. Их рост разнится достаточно, чтобы Кифри приходилось наклоняться, и поэтому сейчас он больше похож на скрученный вывернутый жгут, чем на человека, которого любят. Тем не менее Игвин почти опасливо перебирает ему волосы, отросшие так, что за них можно болезненно тянуть.
— Неудобно?
— А сам как думаешь? — хрипит Кифри. Его глаза неопределённо шарят — по неопределённости. — Ты меня доломаешь.
— Я думаю, — Игвин — проточная вода. Говорит он текуче, тягуче, — что у тебя красиво выпирают позвонки. Я никогда не видел чего-то настолько завораживающего.
Игвин отпускает его только для того, чтобы бесцеремонно задрать рубашку Кифри до подбородка. Эффекта неожиданности не наблюдается: всё существо Кифри привыкло к тому, что с Игвином он как на пороховой бочке и на перформансе одновременно. Может произойти всё что угодно, всё что угодно произойдёт, поэтому —
— Так вот, как же жаль. Сейчас я смотрю на тебя в зеркало. И на себя. Ты не знаешь, где мы, так вот — в коридоре. Я вижу, как ты бледен, и последствия твоего голода жалкие. Почему ты отказываешься есть, Кифри?
В зеркале отражается напускная жалость. Она становится острее, обнажает зубы и приценяется, будто ища момент для манёвра выпрыгнуть из лица Игвина и пуститься вскачь.
— Тебе ведь нравятся… Мои кости.
Ты ведь бросаешься на них, как голодная собака, и несёшь в свою нору, чтобы обгладывать. Сегодня ты отнял у меня ребро, и я не увижу тебя ещё трое суток.
— Ты хочешь есть, Кифри?
— Нет.
— Тебе холодно, Кифри?
— Нет.
— Ты что-нибудь видишь, Кифри?
— Нет.
— Ты хочешь уйти?
В зеркале — улыбка стервятника.
Кифри давится воздухом, ставшим вдруг густым, как вата. Игвин вонзается пальцами ему в бока и словно бы пытается разорвать, добраться до какой-нибудь косточки с намерением сегодня начать её любить. Добраться до чего-то непонятного внутри Кифри, и если бы он всё-таки смог найти нечто большее, чем слепую аддикцию, то стоило бы отблагодарить. Кифри врал, когда думал что любая внезапность от Игвина его не напугает. В самом деле он понятия не имел, сколько скелетов таится в шкафах, загадок тасуется в рукавах и кто вообще он такой — этот Игвин. Кто? Зачем пришёл в жизнь Кифри и позволил срастись с ним?
Тошнота спазмом встаёт поперёк горла. Руки ползут выше. По ощущениям — только правая; Кифри может ошибаться, потому что разом вся его телесность обретает голос и щерится, отзываясь на боль. Тело теряет конкретику, переходя во всепоглощающее аварийное осязание. Лакомо. Сладко. Ломко. Отпускает только когда Игвин обхватывает подбородок Кифри и резко разворачивает к себе.
Игвин горячо выдыхает ему в губы, но не чтобы поцеловать. Кифри читает шрифтом Брайля по зубам Игвина: ты никуда от меня не убежишь.