Work Text:
В последнее время Людвиг чувствовал себя очень странно. Внутри него поселилось неприятное, давящее ощущение, не дающее вдохнуть полной грудью. Вот как-будто за его спиной происходит что-то страшное, а он не в курсе этого. Если быть конкретнее, то ему казалось, что его любимый Италия ему изменяет. Поначалу Германия пытался выкинуть эти мысли из головы. Действительно, с чего он это взял? Они вместе уже долгое время и искренне любят друг друга, такое никак не могло случиться. Но за это долгое время Феличиано так и не перестал флиртовать со случайными девушками. Не отучился от этой глупой замашки. Для него это было обычным делом – подойти к красивой незнакомке на улице и сделать ей комплимент. Он же не начинает крутить с ней роман, значит, все хорошо. А Германии крайне не нравилось видеть, как его любимый клеится к прохожим. Или наоборот, когда девушки начинают кокетничать с красивым, обаятельным Италией. А ведь Феличиано никогда не мог устоять перед флиртом. Его круглые карие глаза сразу загорались и блестели не хуже звезд на небесах, а уголки губ невольно дергались, расплываясь в улыбке. Феличиано безумно идет улыбаться! К огромному сожалению Людвига, нельзя заставить человека улыбаться лишь кому-то одному. Всем хочется делиться позитивными эмоциями с окружающими, в том числе и Италии. Вот он и делился: одаривал представительниц прекрасного пола своей очаровательной улыбкой, недолго беседовал с ними на случайные и абсолютно бессмысленные темы, одаривал их комплиментами, и, уходя, иногда отправлял собеседницам воздушные поцелуи. В девятнадцатом столетии ради его улыбки наверняка устраивали бы перестрелки и вызывали на дуэли. К счастью для соперников Людвига, эти времена давно канули в лету. Но ему все еще было очень тяжело мириться с тем, что его ненаглядный Феличиано может быть так нежен не только с ним. Грустно и очень обидно, но на разговор Людвиг не решался. Ну вот и что он скажет? "Знаешь, милый мой Италия, я тут подумал и решил, мне не нравится когда ты общаешься с другими людьми". Что за бред?! Он не в праве ограничивать любимого, но это мерзкое чувство никак не желало отпускать Германию. Засело где-то внутри и бормотало своим гнусным, поганым голоском: "Твой Феличиано сто процентов налево ходит, а ты и дальше сиди опровергай это. Он уже наверняка нашел кого-то получше, а не мрачного, ревнивого собственника, вроде тебя". То замолкало, то снова заводило свою гадкую шарманку. И хочется подальше послать этот внутренний голос, чье звучание напоминает скорее скрип несмазанной двери, который достал бесконечно повторять одно и то же. Стыдно после этого смотреть в добрые, выразительные и такие преданные глаза Италии. Правду говорят, глаза – зеркало души. В светло-карих глазах Феличиано отражался весь его широкий спектр эмоций. Словно глядишь в кристально чистое озеро, где на дне видно каждый камень. Эти пленительные юношеские глаза никогда не давали ему солгать, каждый раз выдавали его. Не смогли бы они так долго таить в себе истину. И Германия прекрасно понимал, что не мог бы Феличиано так поступить. Он ведь стал для него первым настоящим верным другом и прекрасным, любящим партнером. Не мог же он просто так взять и уничтожить все года, которые они провели бок о бок. Или, все таки, мог? От навязчивых мыслей начинала болеть голова. Может, стоит поговорить с Феличиано на эту тему, чтобы успокоиться и убедиться, что все на самом деле хорошо? Действительно, лучше поговорить. Так им обоим будет спокойнее.
День разговора ощущался как судный. Погода за окном тоже нагнетала: небо с самого утра заволокло серыми тучами, а дождь лил почти не переставая. В Берлине такое не редкость, но Феличиано было тяжело свыкнуться с этим. Сегодня он почти целый день пролежал в постели, коротая время за просмотром фильмов, прослушиванием музыки и стабильным окликанием любимого, когда чувствовал, что соскучился (а происходило это каждые двадцать минут, если не чаще!). Когда Италия в очередной раз громко позвал Людвига, последний наконец решился действовать.
– Mein Liebling, – начал Германия, – поговорим?
Встретившись с заинтересованным взглядом любимого, он на миг растерялся. Начал пристально разглядывать выражение его лица, проверяя реакцию: если бы Италии и правда было что скрывать, он бы сразу всполошился и запереживал. Однако, лицо его оставалось спокойным и беззаботным, а милые глаза смотрели на Людвига с неизменной, неподдельной нежностью. Слова комом застряли у Германии в горле, не в силах вырваться наружу. Феличиано с любопытством склонил голову, ожидая, пока возлюбленный заговорит.
– Так о чем хочешь поговорить, Дойцу? – протянул он.
А как это прозвучит для него? Как он отреагирует? Вряд-ли Феличиано был готов к тому, что на него вот так это все выльют. Начинать надо издалека.
– Я достаточно долго думал об этом... – вот уж действительно, начал издалека, – я не хочу поставить твою верность под сомнение, не пойми меня неправильно...
– На что ты намекаешь?! – резко перебил его Италия.
– Не намекаю, а говорю прямо. Говорил, пока ты меня не перебил. – пристыдил Германия любимого. – В общем, Италия, скажи пожалуйста... Твои чувства ко мне точно не ослабли? Тебе все так же приятно проводить со мной время? Я просто заметил, что ты стал чаще заигрывать с девушками, причем со случайными прохожими. Не очень-то приятно это лицезреть, знаешь ли.
Не встретил ли ты кого-то лучше? Не нашел ли ты мне замену среди очаровательных кокеток? Не молчи, молю тебя, Феличиано.
В комнате на мгновение стало необычайно тихо. Действительно, Италия к такому разговору не был готов, поэтому несколько растерялся. Кто угодно сконфузился бы на его месте, однако Феличиано весьма оперативно пришел в себя.
– Ну что ты такое говоришь, Дойцу?! Я люблю тебя больше всего на свете, правда-правда! – затараторил Италия, – Я же все таки твой муж! – его отрывистые реплики сопровождались быстрыми поцелуями в лицо любимого. Его губы касались везде, куда только могли дотянуться. – Я бы никогда в жизни не нашел тебе замену, уж поверь! Ты у меня один-единственный, мой милый Дойцу. И никто с тобою не сравнится! – Без сомнений, он был не менее обеспокоен и хотел, чтобы Германия внял его словам. Он ведь правда не собирался находить отношения на стороне. Никто не смог бы заменить ему его обожаемого Дойцу.
– Как ты мог так обо мне подумать? – не прекращал причитать Феличиано, – мы же с тобой прямо как Нинетто Даволи и Пьер Паоло Пазолини!
Любимое его сравнение. Германии тоже оно неиронично нравилось, но в данный момент показалось не совсем уместным.
Людвиг невольно закатил глаза. Вовремя вспомнил, называется! Ему, конечно, было очень приятно, что Феличиано ассоциирует их отношения с такой великой любовью. Но как-то не хотелось закончить так же, как вышеупомянутые Нинетто и Пазолини. Особенно ему не хотелось бы оказаться на месте Пьера Паоло. Да и видеть любимого со стороны Даволи как-то не горел желанием. Лучше оставаться Людвигом Байльшмидтом и Феличиано Варгасом. Но он решил об этом не заикаться, чтобы не расстраивать Феличиано еще больше. И так уже знатно "постарался", заставил любимого переживать без видимой причины. Заглянув в обеспокоенные глаза Феличиано, Германия пристыдил себя еще сильнее. Сам буквально из ниоткуда взял себе причину для тревоги, а страдает в итоге не только он, а и ненаглядный Италия. Это совершенно неправильно и происходить такое не должно. Необоснованная ничем ревность – исключительно проблема Германии и его зона ответственности. Видимых причин для такой нервозности не было, он сам выбрал над этим убиваться.
Из мрачных размышлений его вывели приятное поглаживание теплой ладони по плечу и внезапно зазвучавший звонкий голосок.
– Дойцу! Ты чего так притих, а? Задумался о чем-то? Расскажешь, о чем? – Феличиано иногда ревновал мысли Германии к его светлой голове. Хотелось бы послушать, о чем он думает, но Байльшмидт предпочитал отмалчиваться.
– Ты же на меня не обижаешься? Я не хотел тебя никак и ничем обидеть, правда! У меня и мысли такой не было. – приговаривал Феличиано, но уже менее возбужденноВ плане взволнованно пж. И без того большие и круглые глаза расширились, и стали походить на две медные тарелки. Видя, как возлюбленный переживает, Германия приобнял его за плечи и мягко поцеловал в лоб. Хотел сказать, что все понимает, но, почему-то не смог. Слова, словно почуяв неладное, рассыпались кто куда, а повторно собрать их воедино не так легко. Еще и в такой момент. Хорошо, что эмоциональный интеллект у Италии был развит намного сильнее, и он многое понимал без слов. Уловив, что Людвиг вовсе не обижается, Феличиано заметно повеселел. На его личике появилась та самая очаровательная, неотразимая улыбка, которую Германия обожал всей душой. Убедившись, что любимый больше не переживает, Байльшмидт облегченно выдохнул. Не смотря на это, на душе остался неприятный осадок. Он не должен был обращать внимания на эту взятую с потолка ревность, а тем более начинать это все воротить. Как же стыдно теперь перед Феличиано! Впрочем, последний, как ни в чем не бывало ластился к Людвигу, утыкался лицом ему в шею и поглаживал по спине. До чего же непоседливый и ветренный юноша! Но в то же время, такой милый и славный, взирает на Германию своими невинными очами, и попробуй тут устоять и не расцеловать его в обе щеки. Неудивительно, почему он так часто становился объектом женского внимания (и в то же время объектом ревности Людвига).
"С его миловидной внешностью и умением засыпать человека комплиментами невозможно оставаться незамеченным. Вот девушки его и замечают. – думал Германия, потрепывая своего ненаглядного по затылку. Феличиано уже успел удобно примоститься у него на коленях и теперь наслаждаля лаской. – Но, в любом случае, он остается верен мне".
Италия, как-будто слыша его мысли, ласково улыбнулся и потерся щекой о шею Германии.
– Люблю тебя, Дойцу. Очень сильно.