Рахиль

(сентиментальный очерк в письмах)

Часть 1. Письма из Крыма

Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь. А. Чехов, «Чайка»

Е. Н. Корф
Август, 1886 год
Петербург
Милая Кэт!
Только что вернулась от Юсуповых. Пила чай с Татьяной Николаевной. Ах, как девушка расцвела! Стала настоящая красавица. Думаю, скоро ее представят ко двору, и как знать, пожалуют во фрейлины.
Между тем, весь двор только и говорит, что о Вашем браке с господином Немировичем-Данченко. Фрейлинам, да и самой императрице, хочется знать подробности. Ведь это неслыханная дерзость – брак с простым актером. Я стоически молчу и уклоняюсь от их разговоров. Времена меняются, и люди должны верить в любовь, а не в родословную. Искренне поздравляю Вас со свадьбой. Я рада, что Вы счастливы! Честно признаюсь, что завидую Вашему счастью.
Скажите, когда можно навестить Вас в Петербурге.
Крепко Вас обнимаю.
Ваша Нина

В. И. Немировичу-Данченко
Июль, 1888 год
Москва
Милый Владимир Иванович!
Алексей Сергеевич настойчиво приглашает всех к себе в свой мавританский замок в Феодосии отпраздновать долгожданное новоселье. Уверен, Вы также получили от него письмо. Не раздумывая, берите Екатерину Николаевну и поезжайте. Порыбачим, побродим по скалам. В конце концов, Анна Ивановна – такая затейница – не даст нам заскучать.
Сходил в Малый театр на «Гамлета» неделю назад и до сих пор живу под впечатлением. Полонская играла Гертруду, да так, что все темное обаяние и весь злой гений были сосредоточены в ней, а не в Клавдии. Великолепное представление! Я имел честь познакомиться с ее сыном, Алексеем Константиновичем. Юноша мечтает о славе драматурга. За матерью его волочится один стареющий беллетрист, Тропинин – тот, что написал «Прометея». Что она в нем нашла? Ума не приложу.
Кланяйтесь от меня Екатерине Николаевне.
Крепко жму Вашу руку.
Искренне Ваш А. Чехов

Я. П. Штольману
Июль, 1888 год
Феодосия, Крым
Милый мой Якоб!
Ведь ты еще мой, да?
Глупое заблуждение. Скорее, наоборот – это я была твоей. Полагаю, ты даже не вскроешь конверт и прикажешь сжечь письмо. Но мне так нужен настоящий друг! Ни с кем, кроме тебя, я не могу быть откровенной. Ты один терпишь мои безумства, и я преклоняюсь перед твоим благоразумием. По крайней мере я хочу, чтобы твоя холодность и равнодушие были благоразумием.
Пишу тебе из Крыма. Сюда меня занесло случайным ветром. Моя хорошая приятельница, баронесса Корф, попросила составить ей компанию. Знакомый ее мужа, литератор Суворин, недавно построил в Феодосии дачу и пригласил своих друзей и приятелей в гости. Для меня они все в высшей степени personnes bizarres: актеры, художники, писатели, драматурги, музыканты. Люди, воспевающие la décadence, – ждут не дождутся конца столетия. Некоторые из них материалисты и богоотступники. Тебе бы понравилось их общество.
Дача господина Суворина – это потрясающий замок с бельведером на скалистом берегу, обнесенный каменными стенами. К морю можно спуститься по специальной лестнице. В саду у Алексея Сергеевича цветут белые лилии, пестреют цинии, лиловеет лаванда, колышутся кипарисы, и шелестят платаны.
Здесь, на берегу Черного моря, я могла бы забыть обо всем. Эти суетливые незнакомцы совершенно меня не тревожат. Опишу для начала свой день. Утром мы с Кэт спускаемся к морю и гуляем вдоль берега. После идем завтракать, пьем кофе и апельсиновый сок. Затем мы гуляем по приморскому проспекту. Бывает, заходим к соседям Суворина. Между прочим, он соседствует с предпринимателем Грамматиковым.
Когда мы приехали на дачу, других гостей еще не было, за исключением одного молодого доктора, пишущего юмористические рассказы. Кэт представила нас друг другу. Зовут его Антон Чехов, он начинающий писатель и драматург. Хороший друг Владимира Ивановича. По словам Кэт, его пьесы второй год ставят в театре Корша. Публика от него в восторге. На даче Суворина он страдал от безделья и чрезвычайно обрадовался нашему с Кэт приезду. «Прелестному ландшафту нужны прелестные женские фигурки. Деревья и море хороши, но без вас они кажутся опустевшим раем», – тихо произнес он, заглядывая в мои глаза, стараясь, очевидно произвести впечатление. Кэт – девушка романтичная. Ей такое нравится. Как по мне, он слишком много о себе возомнил. Ему нет и тридцати, но порою он ведет себя так, словно ему давно минуло сорок лет. И все же молодость овладевает им, когда по вечерам он запускает фейерверки на террасе или разыгрывает Анну Ивановну, жену Суворина.
Доктор ужасно любит долгие пешие прогулки, так что он нередко сопровождает нас в исследовании дачных окрестностей. После завтрака мы бродим по скалам, доходим до заросших руин древней генуэзской крепости. К западу от нее устраиваем пикники на мысе Святого Ильи. Часто пропускаем обед таким образом и возвращаемся домой лишь к вечеру, а вечером Анна Ивановна организовывает музыкальные концерты. С приездом новых гостей начались бесконечные умные разговоры и споры до рассвета. А потом новый день и все по-новой… Засыпая, я вижу тебя во сне. Твои сильные руки. Мне снится твоя дуэль с князем. Как ты стреляешь в воздух. Очень громко. Я вздрагиваю и просыпаюсь. Слышу грохот фейерверка. Сегодня я легла спать раньше обычного. Где ты, Якоб? Куда они заслали тебя?
Напиши мне. Если все-таки решишь прочесть это письмо. Мне грустно без тебя.
Твоя Нина

В. В. Билибину
Июль, 1888 год
Феодосия, Крым
Изволите снова издеваться надо мной… Ну, право слово, Виктор Викторович! Ни один врач не сравнится с Вами, любезный, в безобразности почерка. Я потратил драгоценные часы своего безделья на то, чтобы расшифровать Ваши вирши. Теперь мне интересно, всем ли друзьям Вы пишите так же неразборчиво и вихрасто, как мне.
Как там Лейкин? Беснуется? Если да, то в утешение посылаю вместе с письмом два рассказа для нового номера. Пусть старик порадуется. Разрешаю добавить пару строчек от себя. Напрямую писать ему не стану.
Вот Вы требуете с меня подробнейшего отчета о моем отдыхе в Крыму. Что ж, извольте, Виктор Викторович. Докладываю… Дача у Суворина замечательная, прямо андалузский замок. В саду есть гроты и аллеи, много цветов. Здесь, на просторах Феодосии, чувствуется старое время. Мы с Айвазовским иногда ходим на рыбалку…
Я свел знакомство с приятельницей баронессы. Нина Аркадьевна Нежинская – фрейлина Ее Величества. Прелестная особа. Признаться, я далек от придворного мира. Лишь Екатерина Николаевна изредка просвещает меня. В Нине Аркадьевне чувствуется породистость. Ореховые глаза ее смотрят бойко и надменно. Однажды мне довелось увидеть в них испуг. Как-то раз я сопровождал их с Екатериной Николаевной на прогулке. Мы дошли до руин одной средневековой крепости. В траве грелся на солнышке маленький полоз. Мы увлеклись разговором и, разумеется, не смотрели под ноги. Тут змея зашевелилась и выползла на дорогу прямо перед Ниной Аркадьевной. Госпожа Нежинская взвизгнула и быстро прильнула ко мне, сминая мой сюртук. Своим топотом и криком она напугала беззащитного полоза. «Тише, тише. Не бойся», – проговорил я. Когда Нина Аркадьевна поняла, что я успокаиваю не ее, а змею, она тотчас отпрянула от меня и стала с невозмутимым видом поправлять прическу. «Вот, значит, вы как, Антон… Павлович!» – воскликнула Нина Аркадьевна. Я виновато улыбнулся и попытался объяснить ей, что это не могла быть гадюка, потому что у гадюки форма головы другая, да и чешуя гладкая. Впрочем, госпожа Нежинская обижалась на меня недолго: всего лишь до следующего утра. Не разговаривала со мной за обедом даже по пустякам (кстати, подавали очень вкусный суп с рябчиками). Отказалась передать мне хлебную тарелку. Екатерине Николаевне она зареклась, что никогда больше не пойдет гулять в то место.
Однако после обеда госпожа Нежинская проявила ко мне милость. Я получил скупую благодарность и приглашение на вечернюю прогулку. «Полноте, Нина Аркадьевна, – сказал я ей. – Я ничего не сделал. Вот если бы это была гадюка, мне пришлось бы высосать яд из вашей раны». Видели бы Вы ее чудесное личико, Виктор Викторович. Посмотрела на меня, как на дурака. И слава богу, что это была не гадюка! Мы-то с Вами знаем, что врач из меня непутевый.
Забыл справиться о Вашем здоровье. Напишите непременно, помогло ли лечение, которое я Вам назначил… Кланяйтесь от меня Вашей невесте и Лейкину. Пусть не гневается. Ни Лейкин, ни невеста… Прощайте.
Ваш А. Чехов

Я. П. Штольману
Июль, 1888 год
Феодосия, Крым
Дорогой Якоб!
Две недели прошло. Как ты, мой милый?
Приехал муж Кэт, и теперь мы все меньше проводим время вместе, или же проводим его вчетвером: я, Кэт, ее муж-артист и доктор. Обнаружилось, что Антон Павлович имеет дурное мещанское чувство юмора. Недавно мы бродили в руинах крепости, и меня чуть не укусила змея. Доктор шел рядом со мной. Я испугалась и бросилась к нему. В конце концов, он мужчина и, кажется, не трус. Этот циник превратил все в шутку. Доктор начал утешать, но не меня, а чертову змею! А после долго уверял, что беспокоиться не о чем, это не гадюка, а так – полоз.
Следом за Владимиром Ивановичем приехал на дачу также какой-то художник, мягкий и тщедушный человек, еврей. Тоже из круга знакомых доктора. Спросил меня за обедом: «Нина Аркадьевна, а как вам Антон Палыч? Уже докучал вам своими розыгрышами?». Я промолчала. Если считать случай со змеей за розыгрыш…
На этой неделе доктор как-то особенно бледен. На расспросы о здоровье он отвечает, что все в порядке, что утомленный вид его – следствие неправильного режима и безделья. По первому впечатлению мне думалось, что глаза у него голубые или даже синие, совсем как твои, Якоб. Это страшно, когда у мужчины такие глаза. Но сейчас Чехов реже носит пенсне, и я вижу, что его глаза темные и теплые, а взгляд, в минуты, когда его обладатель необычайно сосредоточен и серьезен, становится горячим и терпким, как десятилетний коньяк. Тяжело его выдержать. За этим взглядом скрыто что-то непростое и сильное. Может, Антон Павлович и впрямь настоящий писатель. Из тех, кто знает и наблюдает жизнь. Я взяла у Суворина в библиотеке книжку с его повестями и читала всю ночь «Драму на охоте». Но ему не созналась, что читала.
В первые дни я замечала в нем только сходства с тобой. Он обожает Дарвина и много рассказывает о теории происхождения человека. Доктор верит в науку и не склонен к мистицизму, однако… Был один случай.
Как-то вечером стеклянные двери гостиной были распахнуты настежь, и в сумеречный сад лились звуки фортепиано: Алексей Сергеевич и Анна Ивановна играли в четыре руки места из «Майской ночи». В гости пришел художник Айвазовский и господин Грамматиков с супругой. Стол ломился от вин, ликеров и закусок. Воздух был душный как перед грозой, небо чернело, ветер колыхал деревья в саду. Ты знаешь, я не люблю крымские вина и обычно пью ликер. Но в тот вечер я выпила два бокала красного сухого вина. Анна Ивановна не преминула похвалить вина, доставленные от самого князя Голицына. Мне сделалось дурно и душно. Алексей Сергеевич пел от лица Левко:
Спи, моя красавица, спи сладко,
Радостный, светлый сон на тебя слети!
Я вышла в сад и посмотрела на небо. Сверкнула кривая молния. Я зажмурилась, закрыла рукой глаза. Дождь все никак не начинался.
Думаешь ли, грезишь обо мне?
Я ж день и ноченьку мыслю о тебе…
Эти строчки стали невыносимы мне. Я уже не могла воспринимать их иронически, хотя и Алексей Сергеевич, и Анна Ивановна, певшая за русалок, Панночку и Ганну, исполняли арии по-цыгански и отнюдь не возвышенно. Порою им подпевал Антон Павлович. Одну арию он исполнил по просьбе Анны Ивановны.
Я ж день и ноченьку мыслю о тебе…
У меня рвалось сердце при мысли о тебе. Помнишь, Якоб, как мы ходили в Мариинский театр на эту оперу? Так бывает, что сердце трогают какие-то отдельные отрывки, случайно дошедшие до праздного и рассеянного слуха.
Я удалялась вглубь сада. Там на лужайке у Суворина был старый высохший колодец. Во время строительства дачи его решили оставить из поэтических соображений хозяев. Я дошла до колодца и, опершись на него руками, стала смотреть вниз. За спиной послышались шаги, и тихий глуховатый голос произнес: «Когда Иаков увидел Рахиль, дочь Лавана, брата матери своей, и овец Лавана, брата матери своей, то подошел Иаков, отвалил камень от устья колодезя и напоил овец Лавана, брата матери своей…». Это был доктор. Я очень удивилась его появлению и еще больше цитированию Ветхого Завета. Он подошел ко мне, справился о моем самочувствии. Очевидный предлог для разговора. Над нами блеснула молния. Он сказал, что она похожа на змею, и проследил за моей реакцией. Я закатила глаза и вопросила: «Доколе вы будете это припоминать, Антон Павлович?!». Он улыбнулся, и несколько минут мы провели в молчании. Затем он рассказал о том, как юношей встретил в степи у колодца незнакомую девушку. В голове у него сразу возникла история о Рахиль и Иакове. Он сказал, что не верит в совпадения, но сейчас, глядя на меня, снова видит эту девушку… Грянул гром, и мы поспешили в дом. В этот момент Панночка запела голосом Анны Ивановны:
О, как легко мне теперь, как отрадно,
о, мой добрый козак!
Стану отныне я вольною рыбкой,
вольною рыбкой кружиться в волнах…
Я не планировала тебе писать. Три часа ночи, а мне не спится. Якоб, ты знаешь, я никогда не любила лето. Но теперь я безумно влюблена в него! А может, я просто пьяна. После я выпила еще несколько рюмок ликера – и мне все нипочем! Ничто не берет меня.
Скучаю по тебе.
Твоя Нина

В. В. Билибину
Май, 1888 год
Феодосия, Крым
Сознаюсь, Виктор Викторович: был небольшой приступ. Кровохарканье длилось пару дней… Кто Вам меня сдал? Подозреваю, что Суворин. Между прочим, мой болезненный вид не укрылся от фрейлины екатерининской эпохи. Я даже заметил на ее лице признаки участия… Приятно видеть в ней мягкость. Когда глаза ее теплеют и светлеют… Пользуясь сим случаем, спрошу о Вашем самочувствии. Рад, что Вы идете на поправку!
Дивный сегодня был вечер. Звучала музыка, пили вино князя Голицына. Суворины играли в четыре руки и пели арии из «Майской ночи». Когда Левко спел про месяц и сделал паузу, ветер постучал в окна и коснулся открытых дверей, словно привидение Панночки проникло сюда и немым знаком попросило продолжать, и Левко продолжил, не смутившись, и я начал подпевать, подойдя к фортепиано. Тут Анна Ивановна, знавшая о моем пении в отцовском хоре, упросила меня исполнить «Солнышко низко» на бис. Невозможно было ей отказать, да и настроение было игривое и веселое… Я тихо запел:
Солнышко низко, вечер уж близко,
Выйди, сердечко мое, хоть на миг!
В моем исполнении не было торжественной звонкости. Давно я таким не славен. Голос начал меняться из-за болезни. Однако я вложил в пение все свои чувства. Существовала лишь музыка, распахнутые двери, волшебный и манящий сад и госпожа фрейлина, сидящая скромно и чинно рядом с господином Грамматиковым. Анна Ивановна потом похвалила меня. Вышло очень интимно и нежно, как будто Левко взаправду остался наедине с возлюбленной, и так уверенно и пылко пропел я «белые ножки шапкой прикрою», что дамы зарделись. Под дамами имею я в виду Анну Ивановну и Екатерину Николаевну. Владимир Иванович даже немножко приревновал… Госпожа фрейлина екатерининской эпохи была глубоко задумчива. Она сжимала бокал с недопитым вином. Вдруг Нина Аркадьевна побледнела, встала и вышла в сад. Я подумал, что ей стало дурно из-за предгрозовой духоты. Алексей Сергеевич предложил спеть «Как тихо, как прохладно тут» и не встретил возражений. Я же последовал за Ниной Аркадьевной в сад. Разумеется, от беспокойства, что ей сделалось плохо. Клянусь Вам, ничего иного я не замышлял и выпил мало: половину бокала красного сухого голицынского вина. Вам известно мое отношение к алкоголю. Молния озарила небо ярко-ярко, а вместе с небом озарила и мое сердце. Жизнь, лето… Июль в самом разгаре. С его лавандовым похмельем, грозами, молниями, птицами, любовью, негой, сладостью… Я ощущал все вокруг. Приятная тяжесть сковала мне грудь, и я бы хотел поделиться этим с кем-нибудь. Поэтически выражаясь, во мне кипела кровь. Вот за что я люблю лето – за то, что я могу почувствовать себя живым и свободным, за то, что я могу легко влюбиться и поддаться таинственному и неизъяснимому, тому, что питает мою память и мое творчество. Каждое лето – неповторимо… Я хочу наслаждаться каждым летом. Все, что я вижу, наполняется смыслом и действительно существует…
Я нашел Нину Аркадьевну подле колодца. Она склонилась над ним очень низко. Несколько темных прядей выбились из ее прически и касались лба. Она была особенно хороша в эту минуту… Тут я испытал déjà-vu, что со мной уже происходило подобное в юности, и невольно с уст моих сорвалось: «Когда Иаков увидел Рахиль, дочь Лавана, брата матери своей, и овец Лавана, брата матери своей, то подошел Иаков, отвалил камень от устья колодезя и напоил овец Лавана, брата матери своей…». Я умолк. Госпожа Нежинская обернулась и посмотрела на меня в изумлении. Я осторожно приблизился к ней… Мы немного поговорили, но разговор не клеился. Над нами сверкнула молния, извиваясь, точно змея. Я рассказал ей о том, как юношей встретил в родной степи у колодца незнакомую девушку, и сразу на ум мне пришло «Бытие», и всплыли в памяти строки: «И поцеловал Иаков Рахиль и возвысил голос свой и заплакал». Произнося эти слова, я безотрывно смотрел в ее карие глаза. Она смотрела также в ответ. Прогремел гром. Мы не шелохнулись… Она спросила: «И вы поцеловали ту девушку?». Да, я поцеловал ее… Именно потому, что совсем не знаю о ней ничего, и она не была холодной и сдержанной, не была госпожой фрейлиной екатерининской эпохи. Милый, нежный призрак… Я целовал его, пока он не исчез. Рыбка, сердечко... На нас обрушился дождь. Она взяла меня за руку и потянула обратно в дом. На том был конец. Рахиль ушла, как в тот день, и мы не заговаривали об этом… Только мне показалось, что я разбудил мертвую царевну. В комнате у нее еще долго горел свет… Я благоразумно задержался у двери и передумал стучать.
Четвертый час пошел. Надо поспать хотя бы пару часов. Засим откланиваюсь и иду спать… Прощайте.
Ваш А. Чехов

Н. А. Нежинской
Июль, 1888 год
Новый Афон, Сухум
Милая Нина Аркадьевна!
Пишу Вам из кельи Афонского монастыря. Вы уж простите меня за скомканное прощание. Не могу забыть Вашего лица. Вы как будто в самом деле были огорчены, даже руку мне не пожали… До сих пор я возвращаюсь к Вам в мыслях и сожалею, что не простился должным образом. Мне почудилось, Вы не хотели меня видеть…
Но разрешите объясниться. Я не мог оставаться дольше у Суворина. Лень гонит меня в дорогу. Лень и… мои домочадцы. Планировал я написать пьесу и ни одну за это время – а только проболтал со стариком Сувориным. Думал над повестью – а только увлекся прогулками с Вами. Потому я собрался быстро и отправился дальше по побережью. Хочется на горбатый Тифлис. К концу лета вернусь на Псел в Сумы, где живет сейчас моя семья, и погружусь в работу. Да и блудный брат мой Николай обещался приехать в гости… Мог бы я и дальше нежиться под солнцем Феодосии и тысячу лет купаться в море, однако дела зовут. Кейф, шартрезы и крюшоны бывают вредны в больших количествах… Что-то подсказывает мне, что и Вы не любите сидеть без дела.
Я бы не хотел терять с Вами связь. Нина Аркадьевна, Вы мне интересны. Осенью, наверное, буду в Петербурге. Может, свидимся.
Если решите написать мне, то пишите в Сумы – в Луку, к Линтваревым…
Прощайте, Нина Аркадьевна. Да хранят Вас ангелы.
Ваш А. Чехов

А. П. Чехову
Август, 1888 год
Петербург
Любезный Антон Павлович!
Ваше письмо я получила не сразу. Когда оно добралось до Феодосии, то меня уже там не было. После Вашего отъезда эвкалипты и виноградники совсем мне наскучили. Буду откровенна: интеллектуальные беседы у Сувориных наводили на меня тоску. Я начала рано ложиться спать. Никто больше не жег фейерверков и не устраивал домашних спектаклей.
Действительно, Вы правы – я не люблю сидеть без дела. Поэтому я возвратилась в Петербург, а Ваше письмо, между тем, затерялось в Феодосии. Алексей Сергеевич переслал мне его позже, так что Вы, по всей видимости, закончили Ваш вояж.
Напрасно Вы считаете, что могли чем-то огорчить меня. Рукопожатие показалось мне неуместным. Мы с Вами все-таки не приятели и не друзья. Это неприлично. Мы ведь были не наедине.
Антон Павлович, вначале мне думалось, что в Вас больше доктора Чехова, материалиста и почитателя Дарвина, но я заблуждалась. Теперь я вижу, что поэта Чехова в Вас гораздо больше. Вы странствуете по монастырям и горам, Вас неумолимо влечет в какие-то пределы Манфреда. На что Вам знакомство со мной? Мы с Вами – люди из разных кругов общества.
Если будете в Петербурге, пишите.
Прощайте!
Н. Нежинская

Часть 2. Затонск

Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни. А. Чехов, «Чайка»

В. В. Билибину
Октябрь, 1888 год
Затонск
Любезный Виктор Викторович, друг моей душевной хмари, и не побоюсь этого слова, осколок моего сердца!
Очень надеюсь, что до Вас дойдет мое письмо. Адрес, куда Вы сможете направить свой ответ, я укажу в конце письма.
Спешу поделиться с Вами некоторыми впечатлениями о Затонске. Вы знаете, едва мы въехали, я сразу подумал: вот и Таганрог. Странное чувство… Нет здесь степи, нет приволья. Часто идут дожди и не пахнет морем. Однако на рынке вовсю торгуют селедкой, так что пока идешь мимо, собираешь на себе все запахи. Вдоль мостовой стоят друг на дружке бакалейные лавочки, какие были у нашей семьи до разорения…
Несколько гипнотическое впечатление на меня произвел лес. Сказочное место, признаюсь я Вам, и сказочным его делают, прежде всего, люди. В лесу раздолье куда большее, чем в пустоши. Здесь человек теряется полностью, отдается без остатка природе… А если теряется человек, вся суть его, вся правда и неправда, то теряется и одиночество, и крест не кажется тяжелым…
С лесом в Затонске что-то связано, какая-то преинтересная тайна. Долго я не мог найти извозчика на станции, чтобы тот смог довезти меня до усадьбы госпожи Полонской. Дорога пролегала через лес. Обещал я и двойную оплату, и на водку, да к тому ж, на казенку! Местные извозчики еще несговорчивее московских будут… Наконец, нашел одного храбреца. Он и рассказал мне о волшебном тумане, который несет хворь, что уж всякий, кто туманом надышался, непременно заболевает. Сам молодчик беспрестанно разражался сухим лающим кашлем. Приступ его продолжался несколько минут. Я не смог остаться равнодушным и бегло осмотрел его раскрасневшееся лицо. Отметил, что он явно исхудал. Спросил, как давно у него появился кашель. Оказалось, три месяца назад. Есть жалобы на общее недомогание, тошноту. Иногда поднимается температура. Я прощупал лимфоузлы – немного увеличены. Горло чистое, без пленки, так что, вероятно, это не дифтерия. Может, ранняя стадия чахотки. Послушал его дыхание как мог, полагаясь на собственный слух. Расслышал слабые хрипы. Но тут нужен стетоскоп. Кто ведь знал, что решив отдохнуть от практики, я наткнусь на пациента. Извозчик заверил меня, что находится под наблюдением у местного земского лекаря. Странный городок… Чудной. Тумана я лично не увидел, пока мы ехали через лес, и потому еще больше заинтересовался этим. Здесь, Виктор Викторович, какой-то детектив. Интрига на интриге.
К Полонской я прибыл к обеду. Спросил у нее о тумане. Однако Елена Николаевна сказала, что ничего не знает ни о каком тумане, поскольку сама приехала на день раньше меня и в городе не была, да и гостей еще не принимала. Сын ее, Алексей Константинович, романтического вида человек, также ничего не знает. Управляющий, бывший с ними тогда за обедом, да и вообще, сложилось у меня впечатление, будто этот господин слишком вездесущ в этом доме, при нашем разговоре как-то особенно нахмурился и сменил тему. Разумеется, господин Тропинин, неизменно прилагающийся к госпоже Полонской бесполезным рудиментом, начал строить догадки относительно описанных мною наблюдений. Я не преминул спросить его иронически, пользуясь случаем, собирается ли он взяться за сочинительство детективов вновь. Успех «Прометея» уже истлел до конца. Повторить его триумф будет крайне сложно. Знаете, Виктор Викторович, мне иногда кажется, что пьесу эту господин Тропинин не сам написал. Очень уж не совпадает в ней язык с языком его рассказов и повестей. Иная в ней глубина и серьезность. Ну да бог с ним.
После обеда господин Тропинин позвал меня играть в карты. Однако ж я отказался и вышел из дому. Холодная нынче осень. Неприветливый октябрь. Деревья еще не успели полностью пожелтеть. Я немного прошелся по двору. Побродил в саду среди каменных античных статуй. Хотелось пойти прочь. Как бывало, в детстве, в степи. Я пошел в лес. Не думал, что заблужусь. Однако, смейтесь, дорогой мой друг, я немного заблудился. Все вокруг стало одинаковым, я забыл, откуда пришел. Я ходил между вязов и кленов, видел черную ольху с ее пурпурными шишечками. Тонкие сосенки, гибкие березки. Деревья всегда завораживали меня. Самым чудесным образом вышел я к незнакомой желтой усадьбе. Должно быть, попал к соседям Елены Николаевны, предположил я. Хозяева радушно приняли меня. Это оказалась усадьба известного в Затонске адвоката, господина Миронова. Проживал он здесь со своей женой, дочерью и братом. Они читали мои рассказы, наслышаны о последних пьесах. Брат господина Миронова, Петр Иванович, вкусил сполна столичной жизни, успел пожить в Москве, так что с ним мы быстро нашли общий язык. Он чем-то похож на Сашу. Есть в нем что-то богемное и артистическое. Выдающийся человек. Упивающийся жизнью и красотой. Неравнодушный рыцарь. Но с признаками пьянства в осоловелом взгляде. Жена господина Миронова, Мария Тимофеевна, – очаровательная женщина, но с неврастенической экзальтацией. Молчаливее всех была дочка их, Анна. Чистая тургеневская героиня. Столько в ней было обаяния и внутреннего надрыва. Синее платье подчеркивало синеву ее серых глаз. Возникла она как из пены морской и смотрела на меня с любопытством. Способна на сильные решительные поступки. Горда и своенравна. После ужина матушка попросила ее сыграть на пианино. Я почувствовал что-то неизбежное и обреченное, глядя на нее…
Через некоторое время спохватился, что меня, должно быть, потеряли в доме Полонских и драматично послали за городовыми. Господин Миронов распорядился подготовить пролетку. Петр Иванович вызвался проводить меня. На крыльце он обмолвился, что прочел «Степь» и видел «Иванова», произведения ему ужасно понравились, однако автора господин Миронов представлял себе иначе. Вероятно, ожидал декадента, неврастеника и законченного меланхолика… Далее Петр Иванович выразил еще раз свою признательность и будто бы хотел что-то добавить, но осекся. Я слушал его невнимательно и против воли взгляд мой блуждал по темным окнам усадьбы в надежде, что где-то загорится тусклый горчичный свет, и там будет исполненное печали лицо и серо-голубые глаза. Игра воображения и волнение сердца. Уверен, горячка пропадет через пару дней. Девушка эта запала мне в душу мгновенно, словно и всегда там была… Глупости, Виктор Викторович.
Полонские не хватились меня. В их семье разыгрывается собственная драма, менее античная, а потому менее публичная. Совать нос в их дела я не намерен.
Кстати, Вы дочитали нашу с Сувориным пьесу? Негодник Вы этакий, все отмалчиваетесь. Сдал Вас, между прочим, Суворин. Еще перед своим отъездом получил я от него записку, что Вы сочли пьесу скучной. Впрочем, Вы не одиноки. Короленко считает также. Суворин, знаете ли, раньше меня хотел послать «Лешего» к лешему. Я жду от Вас подробной рецензии на пьесу. Стоит ли вообще ставить это в театре?
Адрес, на который можно отправить мне письмо: Затонск, в сторону Малой Гребни, усадьба актрисы Е. Н. Полонской.
Утром отправлю Вам письмо. Кланяюсь Вашим домашним. И Лейкину, разумеется.
Ваш А. Чехов

А. С. Суворину
Октябрь, 1888 год
Затонск
Здравствуйте, мой драгоценный!
Сегодня был на домашнем спектакле молодого Гребнева. В саду наспех соорудили декорации. Признаться, довольно лениво: завесили белым полупрозрачным пологом ротонду в саду. На пригорке была организована «ложа» для госпожи Полонской, самого безжалостного критика собственного сына. У меня возникло ощущение, что она и в жизни пребывает в роли Гертруды. Кроме Елены Николаевны были приглашены добрые соседи и знакомые: литератор Тропинин (куда уж без него), управляющий Полонской с дочерью, полицмейстер Трегубов, учитель Семенов (весьма странный человек), какой-то молодой артист, некий князь Разумовский, повергающий почему-то всех присутствующих в трепет, Анна Викторовна Миронова и… Вы ни за что не поверите, кого я встретил на спектакле. Там была Нина Аркадьевна. Она сидела впереди меня, на скамье рядом с учителем.
Я внимательно слушал монолог, который декламировала девушка со сцены. Потрескивал разведенный костерок. Вокруг было холодно и сыро, и эти холод и сырость звучали в речи молодой неопытной актрисы, и хотя она плохо понимала смысл пьесы, говорила девушка убедительно и твердо. За этим монологом прятался апокалипсис другой души, борьба с настоящим дьяволом. Пока ангел со сцены возвещал победу над злом и пустотой, нес благую весть и выступал хранителем жизни, над зрителями возвышалась нервная темная фигура автора, который не верил в написанные собственной рукою строчки. Когда же его мать начала вслух комментировать спектакль, Гребнев прервал представление, прервал очень громкими и пафосными словами, словно это было частью драмы. Обличение его провалилось, и Гамлет сбежал. А я все думал об этом монологе. Некоторые фразы показались мне смутно знакомыми. Взяв под руку Анну Викторовну, я отправился с ней на прогулку по желтеющей аллее в саду Полонской. Впереди нас шла Нина Аркадьевна с молодым артистом. Поравнявшись с ними, я не удержался, посмотрел на госпожу фрейлину и спросил, помнит ли она меня. Нина Аркадьевна повернулась ко мне с улыбкой. Я кратко объяснил Анне Викторовне и артисту, что мы были в гостях у общего знакомого в Крыму. Нина Аркадьевна любезно справилась о моей поездке в Грузию.
За обедом артист решил сыграть на фортепиано несколько сочинений Хуго Вольфа. Настроение у него, очевидно, было лирическое и отнюдь не соответствовало тому напряжению, царившему вокруг. Он выбрал песни на стихи Мёрике. Пел, разумеется, о разных проявлениях любви. Дважды он повторил «Ненасытную любовь». Так артист развлекал нас до тех пор, пока в гостиную не вошла Полонская и не прекратила его музицирование. Я же непринужденно ухаживал за дамами. Мы мало разговаривали. Иногда я обменивался впечатлениями о немецкой поэзии с Анной Викторовной. Нина Аркадьевна молчаливо наблюдала за мной с ледяной усмешкой, смысл которой я разгадал не сразу.
– Нина Аркадьевна, вы все такая же загадочная, – сказал я. – Только стали носить все черное.
– Это траур по моей свободе, – недолго думая ответила она. – Я несчастна.
– Почему?
Нина Аркадьевна перевела взгляд на Анну Викторовну. Затем вновь посмотрела на меня.
– А вы напишите обо мне драму, Антон Павлович. У меня есть для вас отличный сюжет…
В этот момент раздался выстрел, и Анна Викторовна принялась ходить по комнате и разговаривать с собой. Я взволнованно приблизился к ней, чтобы разобрать ее слова.
– Вот и спектакль, – прокомментировала Нина Аркадьевна. – Вы стали проявлять больше участия, Антон Павлович.
– Довольно иронии, – сказал я, устремляясь за Анной Викторовной.
– Надо было разрядить пистолеты, – отчетливо произнесла госпожа Миронова и прошептала одному мне: – Алексей Гребнев убит. Позовите управляющего и позаботьтесь о Елене Николаевне.
Я был ошеломлен и поражен тем, как хладнокровно повела она себя. Какие смелые рассуждения. Я почему-то незамедлительно подчинился ей, позвал управляющего, поговорил с Полонской. Я не сказал о смерти Алексея Константиновича, посчитав, что это преждевременно и необоснованно. Не стоило без причины пугать бедную женщину. Так я продлил жизнь молодому драматургу на несколько часов…
Все мы дружно занялись поисками Гребнева. Мы прочесали весь сад и прошли вдоль пруда. Уже смеркалось, полицмейстер распорядился прекращать поиски. Я бродил с фонарем между черных деревьев. Стояла такая тишина, точно и правда вся жизнь вымерла, как в пьесе Гребнева, и настала пора дьявола. Мир окутывал густой серебряный туман. Одно пространство укрывало другое. В двух верстах от себя я различил слабое свечение, и как глупый мотылек, полетел догонять его. Это был фонарь Анны Викторовны. Я приближался тихо и осторожно, боясь напугать ее.
– Анна Викторовна… – позвал я. – Трегубов приказал заканчивать поиски.
Она обернулась на мой голос. Желтый свет выхватил из тьмы ее прекрасное лицо, яркие зеленые глаза. У нее из носа шла кровь.
– Что с вами? – я подал ей платок.
– Все в порядке, Антон Павлович, – сказала Анна Викторовна, вытирая кровь. – Не беспокойтесь.
– Сожмите нос под переносицей и дышите ртом. Часто у вас бывает кровотечение из носа?
Она покачала головой. Я взял ее под руку, и повел обратно к усадьбе.
– Во всей этой неразберихе, при других, я не спросил вас… Откуда вы знаете, что Гребнев мертв?
– А вы ничего обо мне не слышали?
– Нет, – признался я. – Я ведь в Затонске проездом.
Мы остановились неподалеку от усадьбы.
– Я вижу мертвых, – громко призналась Анна Викторовна, готовая к критике и скептицизму. Несколько часов назад эта милая девушка хвасталась мне, что превосходно фехтует. Этому ее научил отец – герой русско-турецкой войны. Казалось, что Анна Викторовна собирается со мной сражаться. Вот-вот блеснет шпага и поразит меня. Она смотрела пытливо, с нетерпением. А мне понравились ее глаза в эту минуту: дерзкие, темные, сине-зеленые, как ночной лес. Я прикинулся равнодушным и молчаливо изучал госпожу Миронову в ответ. Спиритизм – веяние нашей несчастной эпохи. Люди цепляются за любую возможность прикоснуться к природе, ее феноменологической и инфернальной сущности. На чудесную шляпку Анны Викторовны упали первые снежинки. Октябрь, золотая пора, столь любимая Пушкиным, и вдруг снег. Удивительна природа в Затонске.
– Вы знаете, Антон Павлович, мне пора, – пролепетала она. – Я верну вам чистый платок завтра. Спасибо.
– Что вы, Анна Викторовна, я ничего не сделал. Быть может, вас проводить?
– А вы не заблудитесь как в прошлый раз? – с трудом сдерживая улыбку, спросила Анна Викторовна.
– Не заблужусь.
Я проводил Анну Викторовну до дома. Заметил в окне кутающуяся в шаль Марию Тимофеевну. Подслеповатым близоруким взором она вглядывалась в заснеженную муть. Дорогой мы разговаривали о Тифлисе, Сухуме, Константинополе, литературе, театре. Ей хотелось, чтобы я спросил о мертвых. А я был глух, не замечал и не спрашивал. Хотя до смерти было любопытно. Какая ирония, не правда ли? Вообразите, мой дорогой друг, я подумал, что не имею права спрашивать или вмешиваться, что в Затонск я послан наблюдателем жизни.
Ужасно длинное письмо получилось.
Весь день насмарку. Над пьесой я не работал. Я нынче зритель чужой комедии: учусь, записываю, постигаю.
До свидания. Сердечный привет Анне Ивановне, Борису и Настеньке.
Ваш А. Чехов

А. С. Суворину
Октябрь, 1888 год
Затонск
Алексей Сергеевич!
Пишу Вам в догонку к предыдущему письму.
Все утро притворялся, будто читаю газету. На деле же размышлял над своим сном. Снился мне прямоугольник сцены, выдернутый из жизни в первозданный мрак. В простом белом платье стояла Анна Викторовна с распущенными волосами, точно античная нимфа. Она простирала руки и произносила монолог из пьесы Гребнева, а потом из тьмы показались красные глаза дьявола.
– Я не знаю, какая мне уготована судьба, – говорила прекрасная дева. – Лишь одно мне известно доподлинно: что в жестокой борьбе с дьяволом, мне суждено победить. Не нужны новые формы, нужна – вера.
Дьявол приближался…
Проснувшись, я записал эту фразу и сидел, ломал над ней голову весь завтрак. Артист опять принялся музицировать, наплевав на всеобщее горе. Алексей Константинович был найден мертвым на рассвете. Сбылись дурные предзнаменования. После завтрака явился следователь Штольман, о котором без умолку распылялся полицмейстер. Сегодня я узрел героя местного романа. Привожу полный портрет. Это был человек крепкий и сильный, лет сорока пяти, а может, и меньше, выглядел он невыспавшимся и помятым. Глаза как светло-зеленое море, нос с горбинкой, тонкий вытянутый рот, уголки губ опущены вниз. Заслышав, что Анны Викторовны нет в доме, был крайне обеспокоен и разочарован. Начался допрос, следователь поручил городовому произвести дактилоскопию у каждого присутствующего. Я был приятно удивлен, что господин Штольман владеет передовыми методами для опознания преступников. Я только читал об этом статью. Во время допроса я спросил Штольмана, слышал ли он о господине Буринском и его методах исследования документов. Яков Платонович рассказал, что уже давно применяет фотографию при ведении следствия. Он организовал небольшую судебно-фотографическую лабораторию в управлении. Замечательный человек! Он даже читал доклад Рейнхарда по исследованию насекомых на трупах в Саксонии.
– А вы хорошо знакомы с Анной Викторовной? – полюбопытствовал я.
Штольман чуть заметно нахмурился.
– А вы, собственно, почему интересуетесь?
– Я слышал, вы обращаетесь к ней, когда расследование заходит в тупик.
Яков Платонович усмехнулся.
– Скорее, она сама меня находит. Анна Викторовна обладает весьма незаурядными способностями.
– Девушка, у которой множество талантов, – в восхищении произнес я, что крайне не понравилось моему новому знакомому. Он стиснул зубы и сжал сильнее свою трость. Пусть господин следователь не беспокоится. Я лишь проверил свою догадку.
Допрос свидетелей и подозреваемых затянулся, и обед переносили дважды. Второй раз из-за странного учителя, который отчего-то пошел к ротонде, там наткнулся на Анну Викторовну, напугал девушку, рассердил следствие и вынудил голодать всех присутствующих еще добрых полтора часа. Но голод был ничто в сравнении с незатыкающимся артистом, потерявшим всякий стыд и такт. Никому не было дело до его болтовни об опере, и на утомленных лицах только слепой не мог прочесть тоску и презрение. А он продолжал распеваться, мерить шагами комнату, мозолить глаза своей выхолощенной фигурой. Черт с ним, с пустым желудком, занять бы глотку этого благородного скальда.
Увидев Анну Викторовну, я чрезвычайно обрадовался. Она принесла мне чистый накрахмаленный платок.
– А вы мне снились этой ночью, Анна Викторовна, – тихо произнес я.
– Вот как, – взволнованно промолвила госпожа Миронова и потупилась.
Я пересказал ей свой сон. Дослушав до конца, Анна Викторовна подумала о чем-то, что привело ее в состояние сильного возбуждения, и она, забывшись, коснулась моего предплечья.
– Антон Павлович, вы гений, – пробормотала Анна Викторовна. – Как же я раньше не догадалась!
– Рад побыть вашей музой, Анна Викторовна, – ответил я, польщенный.
– Теперь я знаю, где искать дух Гребнева.
– На сцене?
Тут Анна Викторовна поняла, что все еще держит мою руку и быстро отшатнулась от меня. Краем глаза я заметил, что с противоположной стороны гостиной за нами следил господин Штольман. Должно быть, он превосходный карточный игрок. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
– Извините, Антон Павлович, – сказала она, поглядывая украдкой на Якова Платоновича. – Мне срочно нужно идти.
– Вы пойдете говорить с Гребневым? – спросил я, но Анна Викторовна уже упорхнула из гостиной в сад.
Замешкавшись, я бросил недопитый чай и последовал за ней. На улице шел робкий снег, пожухлая листва была мягкая и неловко шуршала под ногами. Этот уголок в низине напоминал заброшенный рай. Декорации разбросаны, втоптаны, раскурочены. Свежий осенний ветер трепал прозрачные занавеси, скрывая от меня точеный силуэт. Она медленно кружилась на сцене, прикрыв глаза. Прекрасный ангел из моего сна. Затаив дыхание, я слушал, как она произносит монолог из пьесы Гребнева. Ничего не осталось в мире. И не стало самого мира. Не стало Бога. Все великое и невеликое соединилось в одну светлую душу. Под кудрями ее – глаза голубиные, уста любезны и розовы, а ланиты – как половинки гранатового яблока. Я один был зрителем этой пьесы и боялся потревожить ее. Поднимись ветер с севера и принесись с юга, повей на мой сад, – и польются ароматы его! Но дьявол во мне, воплощающий собой все материальные блага и изобретения человечества, возопил, восстал, и я поднялся к ней, откинув прозрачный занавес. Анна Викторовна вздрогнула и замолчала.
– Браво, Анна Викторовна, – зааплодировал я. – Как вам удалось? Вы воспроизвели мой сон с точностью до мелочей. Вы даже сказали то, что я услышал во сне. Этого не было в пьесе Гребнева.
– Значит, для вас это было всего лишь представление? – вскинулась госпожа Миронова, вновь готовая защищаться. Или нападать. – Я думала, вы серьезно…
– Анна Викторовна, я говорил с вами совершенно серьезно, – поспешил возразить я. Она отвернулась от меня. – Алексей Константинович ответил вам?
Анна Викторовна рассеянно покачала головой.
– Нет, он показал мне рукопись.
Она ушла. Я посмотрел ей вслед, поправил пенсне и вслух прошептал:
– Спасибо, что побыли моей музой, Анна Викторовна.
Вечером я был участником спиритического сеанса. Впрочем, это не единственный опыт, который я приобрел за этот день. Когда драма кончилась, дом захрапел, смерть успокоилась и насытилась, я сидел в комнатах, наслаждаясь затишьем и дописывал письмо. Ко мне заглянул Яков Платонович и предложил быть его секундантом. Завтра на рассвете он должен стреляться с князем Разумовским. Штольман говорил так, словно это была длинная изнуренная вражда, и во мне, случайном незнакомце, он обрел судьбу. Я отказался. Мы сели за стол, откупорили коньяка. Штольман налил себе и мне. Я отказался. Он опрокинул две рюмки и налил снова. Я выпил рюмку. Мне не нужна была роковая причина. Я слеповат, но не к человеческой природе. Мне не нужен был уникальный опыт. Нелепости. Я получаю этот опыт с тех пор, как начал препарировать лягушек и впервые переступил порог мертвецкой. Он назвал меня «занудой». В итоге я выпил три рюмки. Яков Платонович – признаться, за него не считал. Он объяснил мне, что дело в Анне Викторовне, что князь сватался к ней. В самых смелых и оригинальных оборотах изливал свой гнев Яков Платонович. Приличия не позволяют мне, Алексей Сергеевич, из уважения к Вашим сединам, запротоколировать его речь.
– А вы что же? – спросил я Штольмана. – Если любите, то почему не сватаетесь?
– А у вас все так просто, Антон Павлович! – разозлился Яков Платонович.
– Это вы отчего-то все усложняете, Яков Платонович. Сделали бы Анне Викторовне предложение раньше князя…
– Это невозможно! – запротестовал Штольман. Коньяк в чужом доме был распит. Дух распален.
Для протокола: я не давал ему согласия. И все же он решил, что я согласился. Совесть не позволяла мне покинуть Затонск, оставив этого отчаянного человека без поддержки. Наутро мы встретились на опушке леса, вдали от города. Князь со своим секундантом были уже там. Я попытался отговорить их. Все тщетно. Спасли положение женщины. Впрочем, как и всегда. Нина Аркадьевна и Анна Викторовна узнали о дуэли и помешали господам. Штольман был спасен. Трудно было не заметить, кому из двух дам он отдал предпочтение. Все это время я пристально смотрел на Нину Аркадьевну. Для Вас, дорогой друг, конечно, не секрет, что я искренне симпатизировал этой женщине с самой первой встречи. Она была готова умереть за своего бывшего любовника, но не от любви или страсти, о нет. Мне показалось, что она готова умереть, потому что не знает, для чего ей жить дальше, и смерть – счастливый случай – избавила бы ее от ненужного будущего, девичьих грез и надежд, в которые она больше не верит. Не юная барышня, полная устремлений и искренних чувств, а молодая женщина, любившая горько и страстно, не требующая ничего взамен.
После дуэли я взял на себя смелость отвезти госпожу Нежинскую в гостиницу. Она возражала, но я не слушал.
– Мне не нужна ваша жалость, – сказала Нина Аркадьевна, когда мы сели в пролетку.
Я не стал переубеждать ее. Это было бы неправдой.
– Одинокому везде пустыня, – слетело непрошено с моих губ.
Она холодно улыбнулась.
– Что это? Название вашей новой пьесы?
– Нет. Это проклятие моей семьи: куда бы ты не поехал, кого бы не встретил и не полюбил – ничего не изменится. Ты останешься одиноким.
Нина Аркадьевна задумалась на мгновение, а потом расхохоталась.
– Насмешили, Антон Павлович. Если верите в проклятия, попросили бы Анну Викторовну снять с вас порчу!
Я выдержал паузу и произнес:
– Зачем? Меня не страшат проклятия. Я люблю жизнь и не боюсь жить. Я верую в то, что вижу перед собой.
Итак, мы расстались. Дописываю, наконец, письмо: местами вышло поэтично и литературно, местами дурно и нескладно. Не судите строго. Я тороплюсь. Хочу лечь спать пораньше. Завтра выезжаю из Затонска в Москву. Соскучился страшно по дому. Но рано еще возвращаться. Дом, Алексей Сергеевич, манит только на расстоянии. Да и где он, этот дом? Сердце молчит.
Прощайте! Большой привет вашим домашним.
Ваш А. Чехов

19.07.2026