Chapter Text
Моя душа больна
Томительной, неутолимой жаждой.
На пари с Росио не стоило соглашаться — он выигрывал всегда, пора было привыкнуть за столько лет. Но с некоторых пор Лионель редко позволял себе безрассудства, а спор казался почти невинным, пока Росио не озвучил проигранное желание. Первым порывом было отказаться, но Росио умел не только выигрывать, но и убеждать. И он был тысячу раз прав, они ведь обсуждали это прежде, когда Малыш написал из Лаик, прося за Окделла. Но месяц назад это было лишь разговором, одним из возможных вариантов будущего. И Лионель был не против возможности.
Мальчишка, теперь стоявший перед ним, был из плоти и крови. Относительно крови, впрочем, можно было и усомниться, настолько он был бледен, цветом почти сравнялся с унарским плащом.
— Не трудитесь объяснять, господин граф, — подбородок высоко вздёрнул, руки сложил за спиной. — Я вполне осознаю свою роль.
Малыш писал, что наследник Приддов надменен и холоден. Но Лионель не привык доверять ни первому впечатлению, ни чужому мнению. Тем более с Приддами. Валентин-Отто подражал отцовской манере держаться, но глаза у него были от матери — огромные, неуловимого оттенка, то ли голубые, то ли серые, с длинными ресницами, холодные и ясные. И полные тщательно скрываемого смятения.
— Вы могли мне отказать, — напомнил Лионель с самой любезной из своих улыбок, той, которую приберегал для вызовов и карточных столов.
Ресницы дрогнули. Подбородок чуть опустился, но спина осталась идеально прямой. Катари, несомненно, обратит на него внимание, этого не избежать — мальчишка слишком красив и очевидно одинок, ей такие всегда нравились.
— Это нарушило бы мои планы… монсеньор.
Планы, разумеется, заключались в том, чтобы остаться в столице. Лионель почувствовал смутное отвращение — ещё один придворный интриган, избегающий честной службы. Юный скользкий спрут.
— О планах вам придётся забыть, — сказал он холодно. — С завтрашнего дня вы сопровождаете меня.
За алым колетом для оруженосца пришлось послать в особняк. Слуги расстарались, отыскали сразу несколько. В красном бледный и безмолвный Придд ещё больше напоминал мраморную статую.
Он молча держался за правым плечом Лионеля во время обхода постов. Секретарь из Придда получился отменный — почту он разбирал быстро, писал аккуратным чётким почерком, знал, как отвечать на приглашения, делать запросы в тессорию и дворцовую геренцию. Ни разу Лионель не видел на лице оруженосца тени недовольства. Даже в особняке Капуль-Гизайлей, где Лионель нарочито небрежным жестом вручил ему свою шпагу. Никакой необходимости в визите не было, но Лионелю было любопытно, как поведет себя оруженосец в непривычной обстановке. К чему-то же Вальтер Придд готовил своих сыновей?
Валентин держался слегка скованно, говорил мало, но уверенно. Перед улыбкой Марианны остался невозмутим и голову склонил безупречно вежливо — словно она была одной из придворных дам. Не выпуская из рук шпаги Лионеля, Валентин умудрился поддержать щебетанье барона о музыке и морискиллах. По карточным столам его взгляд скользнул без всякого любопытства — и Лионель снова сделал мысленную отметку. Юнцы, не интересующиеся лошадьми, картами и дамами, вызывали у него недоверие. В таком возрасте положено чем-нибудь увлекаться.
— Дом Капуль-Гизайлей пришёлся вам по вкусу? — осведомился Лионель, когда они вернулись в особняк на площади Оленя.
Было уже далеко за полночь. Стоило скинуть колет, и сразу навалилась усталость. Лионель бы предпочёл ничего не обсуждать и ничего не решать, но утром их ждали во дворце, и завтрашний день выглядел сплошной вереницей неотложных дел.
— Мне придётся часто там бывать, монсеньор?
— Вероятно, — Марианна была хороша собой и достаточно умна, чтобы Лионель рассматривал такую возможность. Виконт Валме проблемой не был — рано или поздно он вернётся в имение Валмонов. — Вы не ответили на мой вопрос, Валентин.
Валентин еле заметно переступил с ноги на ногу. Беспокойство или усталость?
— Вас интересует моё мнение об особняке или о его обитателях, монсеньор?
— Вы не выглядели удивлённым.
— Я слышал о госпоже Марианне.
— Слухи обычно лишь подогревают интерес.
Росио, пожалуй, спросил бы прямо, чтобы посмотреть, возмутится ли мальчишка. Лионель же предпочитал наблюдение откровенной провокации. Валентин уклонялся от прямых ответов, прятался за вежливые фразы и отмахивался «монсеньором». Это было почти забавно.
— И мой интерес был вполне удовлетворён, монсеньор. Мне следует поблагодарить вас за такую возможность.
Из-под сдержанной маски проглянуло вдруг что-то отчаянно-дерзкое, и Лионель почувствовал почти восхищение. Росио неспроста подсунул ему наследника Приддов, было что-то ещё, кроме политики и желания подрезать крылья Вальтеру.
— Просвещать вас — моя обязанность как эра, — Лионель не удержался.
И спрутёныш подхватил, не моргнув глазом:
— Вина, монсеньор? Я распоряжусь, чтобы охладили.
Он не спросил, какое вино, отметил Лионель, значит, Валентин уже запомнил его вкусы. И не боится это показывать, почему? Хочет заслужить одобрение? Или ведет ещё какую-то игру, более тонкую? Или всё это лишь вздор, привычное недоверие, мальчишке лишь семнадцать, он один в чужом доме, зависит от человека, который не испытывает приязни к его семье. Никаких игр, только попытка выжить.
От усталости мысли наскакивали друг на друга. Валентин стоял неподвижно: идеально сидящий колет, манжеты лежали ровно, словно их выравнивали по линейке, все пуговицы застёгнуты. Волосы после стрижки в Лаик ещё не успели отрасти достаточно, чтобы собрать их на затылке, и каштановая прядь так и норовила лечь волной на щеку и спрятать глаза. Валентин поправлял её время от времени скупым выверенным жестом. Арно непослушные волосы откидывал назад совсем по-другому, размашисто и непринуждённо.
— Оставьте это слугам, Валентин. Скажите лучше, почему вы согласились?
— Не уверен, что у меня был выбор, монсеньор, сопровождать вас или нет.
— День Святого Фабиана, Валентин. Вы могли отказаться. Не повторяйте эту чушь о планах — чтобы остаться в столице, вам бы сгодился и Рокслей. Вы не были удивлены, значит, вас предупредили заранее.
И Росио был уверен, что мальчишка согласится, иначе не предлагал бы Лионелю пари.
— От предложений Первого маршала не отказываются, монсеньор.
Лионелю показалось, он снова уловил что-то — в напряжённой линии челюсти, в дрогнувших ноздрях.
— У вас весьма приметный мориск, и кличка у него необычная.
— Это конь моего брата, монсеньор. Ему его подарили. Но об этом нужно расспрашивать не меня, если вам интересно, — лицо Валентина превратилось в ледяную маску.
Джастина Придда Лионель помнил смутно — ещё один из молодых людей Катари, Рокэ им дорожил, но у Лионеля до знакомства с Джастином так и не дошло. Придды не делились тем, что же произошло с их наследником — несчастный случай на охоте? Что-то там было нечисто, но Лионель не испытывал никакого желания разбираться. Тайны Приддов пусть остаются Приддам, с него было довольно и одной.
— На сегодня с нас, пожалуй, достаточно. Распорядитесь о вине, Валентин, и идите спать. Завтра нас ждёт новая битва с господином Манриком, и мне нужно, чтобы вы выспались.
Баталии с Фридрихом Манриком были делом привычным — генерал-церемониймейстер устраивал их по любому поводу, пытаясь расширить собственные полномочия. Но в этот раз дело действительно требовало внимания. Часть северного крыла закрывали для ремонта и перестройки, ломая Лионелю всю привычную и хорошо продуманную схему караулов. Манрик настаивал на беспрепятственном доступе для телег со строительными материалами и целой толпы рабочих. Одна только мысль об этом вызывала у Лионеля приступ головной боли и желание избавиться от церемониймейстера самым простым способом. Позволить он себе этого, к своему сожалению, не мог.
Архитектор с трудно запоминающейся северной фамилией тоже, наверняка, был из Манриков — достаточно было посмотреть, как он густо краснеет от негодования и трясёт рыжей головой. Лионель в очередной раз изучил чертежи, выслушал пламенную речь с невозмутимым лицом. И выдвинул встречные требования.
— Рабочие не будут ночевать во дворце, это недопустимо. К завтрашнему утру мне нужны копии ваших планов и списки всех, включая возниц, с краткими приметами. Все телеги будут досматриваться. Это замедлит вашу работу, но пока его величество не переехал в летнюю резиденцию, я ничего поделать не могу.
— Я буду жаловаться! У нас есть сроки, и вы обязаны… Ваше недоверие возмутительно!
Под тяжёлым взглядом Лионеля он захлебнулся собственными словами.
— Жалуйтесь, если вам угодно. Недоверие — часть моих обязанностей.
Лионель улыбнулся самой сияющей из своих улыбок.
Рабочие со своими досками и кирпичами были только одним из затруднений. В северном крыле находились комнаты, отведённые дамам королевы. Их предстояло переселять вместе с их гардеробами и служанками, и гвардейцы Лионеля окажутся в самом центре беспорядка и женских истерик. Кому-то непременно придётся разнимать девиц, вцепившихся друг другу в волосы из-за перепутанных сундуков или присвоенного утюга.
Торка вспоминалась с тоской.
Он назначил Давенпорта встречать телеги и строителей, зная, что тот будет обижен и потому дотошен вдвойне. Вежливому и тихому Дэвиду Рокслею, который умудрялся очаровывать дам любого возраста, поручил присмотреть за переселением. А сам отправился к королеве. Это была одна из тех особенных обязанностей, которые нельзя было передать никому.
По утрам Новый дворец Лионелю даже нравился: начищенные чёрно-белые плитки, тихие пустые анфилады, солнечный свет, мягко струившийся сквозь шитые серебром занавеси. Придворные двигались осторожно и переговаривались вполголоса. У инкрустированных перламутром дверей одинаковые девицы в алых платьях прятали зевки за веерами. При виде Лионеля они приободрились, зашуршали юбками, принялись перешёптываться, бросая лукавые взгляды за его плечо на Валентина. Баронесса Заль недовольно поджала губы, но фрейлин это не смутило.
Переглядывания и перешёптывания прекратились только с появлением Катарины. Она утренняя тоже была другой — словно выглядывала наружу прежняя юная Катари, ещё не королева, не жена, не мать.
— Ваше величество.
— Вы точны, как гайифские часы, Савиньяк.
Он предложил Катарине руку, и та приняла её. За годы это превратилось почти в ритуал. Катарина вручила ему корзину, и они спустились в сад вдвоём, оставив дам и Валентина на ступенях крыльца. Сад в Новом дворце был совсем небольшой по сравнению с парком в Тарнике, дворцовые стены окружали его с трёх сторон. В дальнем конце за рядом аккуратно подстриженных деревьев виднелись конюшни и мастерские. Они оказались словно на сцене театра. Лионель даже спиной чувствовал любопытные взгляды. За открытым окном в приёмной короля шевелились белые портьеры.
— Мы возмущены, — Катарина трогала тугие бутоны тюльпанов кончиками пальцев и не смотрела на Лионеля.
— Не в моей власти отменить ремонт, ваше величество.
Вряд ли кто-то слышит их разговор, но иногда слышать и не обязательно.
— У вас гораздо больше власти, чем вам кажется.
— Боюсь, мой обычный способ устранять преграды здесь не подходит.
— Вы могли бы изменить своим привычкам наконец.
Изящный ножик с позолоченной ручкой срезал стебель за стеблем, пахло травяным соком. Катарина отбирала только красные тюльпаны, оставляя жёлтые на клумбе. От наклонов лицо её непривычно разрумянилось.
— Вам стоило бы поручить это садовнику, ваше величество.
— За меня постоянно всё делают другие, это надоедает.
Его положение требовало предложить помощь, её гордость требовала отказаться. Лионель старательно не смотрел на хрупкие плечи под тонкой белой косынкой. Он знал свою роль в этом спектакле — держать корзину с цветами и следить, чтобы королеву никто не потревожил.
— Ваш муж — самый могущественный человек Талига.
— Ах, не делайте вид, что не понимаете.
Они обошли клумбу по кругу, и Лионель оказался лицом к крыльцу. Валентин стоял на верхней ступеньке, невозмутимый и неподвижный, словно гвардеец на посту. Между ним и фрейлинским цветником такой же неподвижной статуей замерла герцогиня Придд. Мать и сын смотрели в сад и не смотрели друг на друга.
— Я могу вызвать Манрика на дуэль, но ремонт, боюсь, всё равно состоится.
Катарина слишком громко и чересчур укоризненно вздохнула и опустила нож в корзину. Вложила кончики пальцев в предложенную ладонь.
— Испытания взращивают в человеке добродетели. Ваш оруженосец уже освоился?
До сих пор Катарина о Валентине не заговаривала, как не вспоминала о его старшем брате, словно Джастина Придда никогда не существовало. И другие тоже о нём не вспоминают, рассеянно отметил Лионель, а ведь прошло не так уж много времени. Было что-то странное в том, как все избегали разговоров о покойном наследнике Приддов, даже самые отъявленные сплетники. Он отложил эту мысль в сторону, чтобы обдумать потом.
— Вполне.
— Такой печальный юноша. Обещайте, что позаботитесь о нём должным образом. Герцогиня Придд — наша добрая подруга.
Катарина предпочитала, чтобы утешали её, но с юным спрутом решила сыграть в другую игру. Намёк, впрочем, был яснее некуда: если оруженосца втянут в интриги, эру придётся вмешаться. И выбрать сторону.
Искушение предупредить мальчишку было слишком велико, и Лионель решил ему не сопротивляться.
— Королева беспокоится о вас, — сказал он Валентину, когда они покинули покои Катарины.
Оруженосец не изменился в лице и не сбился с шага.
— Это очень великодушно со стороны её величества. Должен ли я поблагодарить её величество лично, или вы уже сделали это от моего имени, монсеньор?
— А вы хотите поблагодарить королеву лично?
— В вашем присутствии, монсеньор. Полагаю, будет неучтиво этого не сделать. Её величество всегда была внимательна к нашей семье.
Лионель уже успел заметить, что Валентин всегда точно выбирал слова. Что он вкладывал в «наша семья» — себя, сестёр, покойного брата? Лионель вспомнил прямую и неподвижную герцогиню Придд и скорбно поджатые губы Катарины. Мать бы непременно сочинила про них басню, если бы это увидела. Пожалуй, стоит ей написать — даже вдали от двора графиня Савиньяк умудрялась подмечать неочевидные вещи.
— Будьте осторожны, юноша, — сказал он вслух. — Внимание королевы может дорого обойтись.
— Я учту ваше предостережение, монсеньор. И не доставлю вам хлопот.
В тоне его голоса Лионелю почудилась плохо скрываемая ироничная нота, и он посмотрел на Валентина, приподняв бровь. Тот ответил своим привычным невозмутимым взглядом. Верить этому обещанию, решил Лионель, слишком опрометчиво.
Хлопот и без оруженосца хватало. Для утреннего и вечернего досмотра телег и строителей пришлось выделить больше гвардейцев — доверять людям Манрика Лионель не собирался. В коридорах он распорядился выставить дополнительные посты и изменить часы дежурств. Подчиненные Манрика каждый день ссорились с Давенпортом. Гвардейцы были недовольны, Манрик был недоволен, фрейлины, которых поселили по двое, писали жалобы в геренцию — строители шумели, забредали не туда и оскорбляли взор прекрасных дам своим внешним видом.
На третий день строительных работ Лионель решил, что Давенпорту не помешает подкрепление, и отправился наблюдать за прибытием рабочих лично.
Телеги приезжали к восточным воротам дворца на рассвете. Солнце ещё пряталось за черепичными крышами, улицы города лежали в тени. Лионель выбрал себе неприметное место под каменной аркой, сложил руки на груди и принялся наблюдать. Хмурый отчаянно зевающий гвардеец спрашивал у каждого из рабочих имя и сверялся со списком.
Снаружи на площади перед воротами Давенпорт вместе с другим гвардейцем заглядывал в каждую телегу и допрашивал возниц. До Лионеля долетали обрывки разговора.
— Ты сказал, это доски. Какие же это доски, если это ящики с гвоздями?
— Мне сказали, что доски, сударь, мое дело маленькое.
— Как же это ты не знаешь, что везёшь?
— И гвозди тоже надо везти, ваш-милость, разве ж без гвоздей можно строить?
— Планкетт, эту телегу досмотреть полностью.
— Слушаюсь, господин теньент.
— Да как же так, сударь?!
— Отгоняй, не задерживай!
Пара телег с недовольными возницами уже стояли в стороне под стеной дворца. Возле них шумно переругивались архитектор и кастелян, размахивая какими-то бумагами. Лионеля они не видели, а он решил о себе не напоминать.
Рабочие шли группками, некоторые шутили и переговаривались, но большинство молчало, недоверчиво и хмуро исподлобья поглядывая по сторонам. Все несли с собой холщовые котомки и деревянные ящики с инструментами. Дамы возмущались совершенно напрасно: ни лохмотьев, ни босых ног, строители были одеты просто, но добротно, все умыты и причесаны. Стоило отдать Манрикам должное, видимость приличия они создавать умели.
Один из рабочих поднял голову, бросил на Лионеля внимательный взгляд тёмных глаз и тут же опустил снова. Что-то в этом парне было не то, подумал Лионель, но приглядеться не успел — тот уже затерялся среди толпы.
Тревожное ощущение легко было счесть игрой воображения, но оно не покидало Лионеля весь день, зудело комаром на границе сознания, пока дворец жил своей обычной жизнью. Среди «фульгатов» таким ощущениям было принято доверять, и он привычно ждал пакости. И потому почти не удивился, когда его разбудили посреди ночи.
— Монсеньор!
Голос оруженосца ворвался в сон, и Лионель вскинулся раньше, чем окончательно проснулся. Валентин наклонился над ним, трогая за плечо. На столике горела единственная свеча, остальная спальня тонула во мраке.
— Что случилось? Который час?
Даже при скудном свете было видно, что мальчишка бледен. И застёгнут на все пуговицы. Лионель сел, и Валентин сразу выпрямился, убрал руки за спину.
— Четыре утра, монсеньор. Слуги нашли труп.
— Закатные твари!
— Боюсь, они здесь ни при чем, монсеньор.