Work Text:
В Пристани Лотоса жизнь была спокойной. Кто-то другой мог бы сказать, что скучной, но Цзян Чэн любил это спокойствие. Он слишком долго и трудно шёл к нему и слишком много отдал, и умел его оценить. С того самого дня, когда Пристань Лотоса пала под атакой Вэнь Чао, Цзян Чэн вынужден был бороться: сначала на полях сражений против ордена Цишань Вэнь, потом – на остатках того, что оставили после себя уходящие Вэни, на разорённых землях, на опустошённой Пристани Лотоса, за саму возможность ордена Юньмэн Цзян существовать; потом – в роскошных залах, за влияние, за право снова называться великим орденом.
Когда Цзян Чэну показалось, что его ордену ничего больше не угрожает и он может отпустить наконец вечную тревогу, вернулся Вэй Усянь и снова перевернул с ног на голову его с таким трудом отстроенный – отвоёванный – мир. Цзян Чэну снова пришлось бороться – за Цзинь Лина и его наследие и за собственное душевное спокойствие. С первым он справился хорошо, со вторым – не очень, но постепенно выходил победителем и из этого сражения. Благо ещё, его величайшая гордость, орден, стоял крепко и неожиданно для Цзян Чэна стал для него опорой.
Может быть, и стоило пережить потрясение, и не одно, чтобы узнать об этом. Цзян Чэн привык думать, что он – причина и гарантия существования ордена, его защитник и его покровитель. Ему отчего-то и в голову не приходило, что и орден в свою очередь окажется поддержкой для своего главы. Ошеломлённый этим новым знанием, Цзян Чэн надолго закрылся в стенах Пристани Лотоса, выбираясь в свет только по необходимости, а когда вышел, то, казалось, ещё сильнее отгородился от общества.
Цзян Чэн давно не искал поддержки вне Пристани Лотоса – те времена, когда Юньмэн Цзян нуждался в ней, давно прошли – но теперь перестал искать и новые союзы. Он всё равно не испытывал в них недостатка, Юньмэн Цзян единственный из великих орденов сохранил и даже преумножил свою силу даже несмотря на события последних лет, но теперь он не хватался, как прежде, за любое предложение. Стал безразличнее. Может быть, даже спокойнее.
Минул год.
Цзян Чэн перестал избегать общества Вэй Усяня. Прошлое по-прежнему причиняло боль, и он по-прежнему не желал с ним встречи, но ничто не может болеть вечно. Цзян Чэн сначала приспособился к ней, как приспосабливался всегда, а потом с удивлением понял, что она мучает его не так уж сильно. Он всё ещё не мог в самом деле отринуть прошлое, как смог Вэй Усянь, но подошёл к этому достаточно близко, чтобы в груди не начинало ныть от воспоминаний и несбывшихся надежд.
Минуло ещё полгода.
Объявил о выходе из длительного уединения Лань Сичэнь. Если кто и пошатнул непривычное овладевшее Цзян Чэном равновесие, так это он. Они мало общались раньше – не больше, чем с любым другим главой ордена – хотя Цзян Чэну и было приятно общество Лань Сичэня, вежливого, честного и безопасного, общих тем для беседы у них находилось мало. Лань Сичэнь тоже лишний раз не искал его, закрытого и колючего. И это было хорошо и правильно.
Однако теперь Лань Сичэнь явно выделял его из всех, а Цзян Чэн терялся в догадках, что же может быть нужно от него главе Лань. Он и так с Ланями не ссорился, но и предложить больше ничего не хотел… но Лань Сичэнь и не просил. Он приглашал его прогуляться по садам Башни Золотого Карпа, предлагал чай, когда они встречались в Облачных Глубинах, предлагал партию в вэйци, когда оказывался в Пристани Лотоса, и ничего больше.
Цзян Чэн спросил однажды:
– Прошу простить мне любопытство, Цзэу-цзюнь, но чем я обязан вашему вниманию?
Они сидели в беседке в Облачных Глубинах. Цзян Чэн был там проездом и по делу, но Лань Сичэнь снова не упустил случай и предложил переговорить за чаем. Здесь было красиво и тихо, с гор опускался лёгкий туман, который и дал название резиденции ордена Лань. Он в самом деле напоминал облака, и Цзян Чэну всё время казалось, что они поднялись выше, чем были на самом деле. Это создавало ложное чувство отдалённости от людей и, соответственно, ложное чувство безопасности.
Лань Сичэнь не удивился и не обиделся.
– Вы давно хотели об этом спросить, – с полуулыбкой сказал он, словно поддразнивая. – Я отвечу. Но не могу обещать, что ответ вас удовлетворит.
– Это праздный интерес. Раньше вы не искали моего общества.
– Раньше многое было иначе, – согласился Лань Сичэнь и задумчиво качнул в пальцах изящную тонкостенную пиалу. – У меня было много времени для раздумий. И на многое мне пришлось взглянуть иначе, прежде чем я набрался мужества покинуть своё уединение. Не все размышления были приятны.
– Я это понимаю, – заметил Цзян Чэн.
Он полагал, что в самом деле понимает его как никто другой. Он обошёлся без уединения, но и для него последний год не был приятным.
– Вам не обязательно отвечать. Я спросил без умысла.
– Вы имеете право на любопытство. Полагаю, дело в том, что я теперь лучше понимаю, через что прошли вы много лет назад.
– Мне не нужна ваша жалость, – резко ответил Цзян Чэн. – Сочувствие тоже. Я поднял Юньмэн Цзян из обломков, и он стал сильнее, чем когда-либо был.
– Я бы не посмел, – снова улыбнулся Лань Сичэнь. – Это я чувствую себя в безопасности рядом с вами.
– Вы… что?
Удивление смыло поднявшееся в Цзян Чэне раздражение. Кто вообще мог бы сказать, что чувствует себя в безопасности рядом с Саньду Шэншоу, кроме, возможно, Цзинь Лина? С ним, холодным, недобрым, обладающим по-змеиному ядовитым языком? В безопасности?
Лань Сичэнь не смутился, а серьёзно кивнул, как будто бы и не он сейчас сказал невозможную чушь.
– Я лучше понимаю, через что прошли вы, потому что волею судьбы и собственных ошибок оказался в схожей ситуации. Вы единственный не бросаете мне его имя как обвинение, глава Цзян. Я благодарен вам за доброту, хотя она и не заслужена.
– Вы никогда не бросали мне имя Вэй Усяня как обвинение, – заметил Цзян Чэн.
Лань Сичэнь покачал головой.
– Я тогда не понимал.
Цзян Чэну не слишком нравился поворот, который принял разговор. Это было очень давно, это прошло. Ему совсем не нужно было запоздалое чувство вины от человека, который ни в чём на самом деле не был виноват. Нельзя винить человека в том, что он верил другу – брату! – слишком сильно, даже если это доверие закончилось трагедией. Но и в том, что не понял то, что можно только почувствовать на себе, тоже нельзя.
– Достаточно, – оборвал он. – Иначе вы скажете то, о чём пожалеете. Или о чём пожалею я.
Лань Сичэнь только мягко улыбнулся и снова налил чай в маленькие пиалы. И Цзян Чэн соврал бы, если бы сказал, что не чувствует наедине с ним такой же безопасности.
Цзян Чэн начал даже принимать как должное это новое, странное чувство равновесия и чувство безопасности, принимать радость неожиданной дружбы с Лань Сичэнем. Про него начали поговаривать, что глава Цзян стареет, становится мягче и слабее. Цзян Чэн отмахивался от слухов – поверившие им и попытавшиеся испытать его на прочность дураки всё так же получали своё – не желая упустить ни мгновения.
В конце концов, жизнь никогда не давала ему долгой передышки.
Когда среди ночи в дверь Цзян Чэна раздался быстрый стук, он даже не удивился.
Наверное, где-то в глубине души он давно ожидал чего-то такого, новой катастрофы или новой войны. Чего-то, что снова изменит его слишком уж простую в последнее время жизнь.
Он откинул в сторону одеяло и поднялся с кровати, не глядя нашёл ступнями мягкие домашние туфли.
– Слышу, – негромко сказал он. – Жди.
Стук прекратился.
В комнате было не так уж темно – бумага ловила рыжеватые отсветы фонарей, да и ночь сегодня выдалась лунной. Цзян Чэн не стал терять времени на то, чтобы запалить свечу и ци на то, чтобы задействовать талисман, ему хватало света, чтобы собраться и так.
Он набросил на плечи простой шэньи, наскоро закрепил его поясом и плотно скрутил волосы на затылке, на чём счёл сборы достаточными. Цзыдянь занял своё место у него на пальце, Саньду – в руках, и Цзян Чэн распахнул дверь.
Его ожидал Се Цю, один из дежуривших ночью учеников. Цзян Чэн окинул его испытующим взглядом, но не увидел ни ран, ни явного страха. Но всё же для того, чтобы он осмелился потревожить среди ночи самого главу, должно было случиться что-то совсем необыкновенное. Что-то угрожающее.
– Цзунчжу, – поклонился Се Цю. – Этот ученик просит прощения за беспокойство.
Обеспокоенный – вот правильное слово, понял Цзян Чэн. Ученик выглядел не напуганным, но обеспокоенным достаточно, чтобы вытащить его из постели.
– Что случилось?
– Вы должны это увидеть.
– Веди.
Они вышли на улицу.
Цзян Чэн поднял глаза к усыпанному звёздами чёрному небу. Была ещё глубокая ночь – он не был уверен точно, но наверное разгар часа Быка. Ветра почти не было, но ночная прохлада всё равно пробиралась под тонкую одежду.
В молчании они пересекли пустынную тренировочную площадку и вышли к основным пирсам, у которых были привязаны лодки и на которых утром кипела работа и даже иногда мелкая торговля. Сейчас здесь было тихо, не плескала вода и не кричали птицы. Не шумел в безветрии тростник.
Пятеро ночных дозорных сбились вместе на берегу и молча смотрели на озеро. Цзян Чэн заметил это и сразу же подсчитал, что ночная стража состояла из десяти человек, значит, совсем без присмотра подходы к Пристани Лотоса они всё же не оставили. А потом он перевёл взгляд на озеро, и все мысли о ночной прохладе и сбежавшихся посмотреть дозорных разом исчезли из головы.
На ровной водной глади в серебряном лунном свете безмолвно дрейфовал огромный многопалубный корабль.
– Откуда? – отрывисто спросил Цзян Чэн.
Открывшееся ему зрелище на самом деле поражало. Лунный свет придавал очертаниям корабля чёткость и лёгкую нереальность, как будто Цзян Чэн видел ужасно детальный и похожий на правду, но сон. Он даже потянулся к колокольчику ясности и встряхнул его. Колокольчик отозвался мелодичным звоном где-то глубоко в его сознании, но корабль никуда не делся. Так и оставался посреди озера как насмешка. Разве они могли пропустить днём близость такого большого корабля? Новости о его приближении должны были дойти до Цзян Чэна ещё вчера!
– Мы не знаем. Ми Шухуэй говорит, что такие строят на верфях в верховьях Янцзы.
– От нас далеко.
– Я подошёл к нему на лодке. На корабле не горит огонь и оттуда не доносится ни звука, словно там и вовсе никого нет.
– Пытался их окликнуть?
– Да, цзунчжу. Ответа не было.
– Пытался взойти на корабль?
– Нет, цзунчжу.
– Хорошо. Я сам.
– Позвольте вас сопровождать?
Цзян Чэн покачал головой.
– А если это какая-то ловушка?
– Я не чувствую от него тёмной энергии. А ты?
Се Цю покачал головой.
– Если цзунчжу позволит, я могу принести Компас Зла.
Цзян Чэн перестал запрещать изобретения Вэй Усяня всего лишь год назад, но они, разумеется, проникли в Пристань Лотоса почти сразу. Он не удивился, в конце концов, и компасы, и флаги призыва были удобны. Но это стоило ему достаточно неприятных чувств.
– Неси, – согласился он, подумав.
К демонам Вэй Усяня, он чувствовал, что столкнулся с чем-то новым. Не обязательно вредоносным, но чем больше он узнает прежде, чем ступит на палубу, тем лучше.
Но и хвалёный компас никакого результата не дал. Тёмные твари не смели приближаться к Пристани Лотоса на расстояние нескольких выстрелов, его указатель слабо дрогнул в направлении восточнее корабля и затих.
Цзян Чэн вздохнул и пошёл к привязанному у пирса небольшому сампану без навеса. Его бока влажно поблёскивали, наверное, именно на нём Се Цю и пытался осмотреть корабль. Весло сохло, брошенное поперёк. Цзян Чэн хотел обругать ученика – как бы ты ни торопился, терять вёсла нельзя, в родной Пристани Лотоса у этого последствий не будет, но если это произойдёт в бою? – но не стал.
– Ми Шухуэй, – скомандовал он. – Бери командование на берегу. Се Цю, со мной в сампан. Не упусти весло.
Острый нос сампана рассекал воду почти бесшумно, но Цзян Чэн стоял впереди, там, где плоское дно сужалось, но ещё давало достаточно места, чтобы сохранять равновесие, и слышал, как мелкие волны ударяются о доски корпуса. В окружающем безмолвии это был удивительно успокаивающий звук, из нормального мира, в котором не возникают из ниоткуда плавучие крепости.
Незнакомый корабль был самой настоящей крепостью. Цзян Чэн с уважением кивнул в никуда, рассматривая высокие борта. В Юньмэн Цзян не строили плавучих крепостей, для совершенствующихся в них не было настоящей нужды, обходились лёгкими и маневренными сампанами и иногда небольшими джонками. До сих пор многопалубных кораблей здесь даже не видели. Цзян Чэну не с кем было воевать на воде, но глядя на огромный корабль, он поневоле испытал тревогу. Что будет, если такой войдёт когда-то в его озёра вооружённым?
– Вокруг корабля, – коротко приказал Цзян Чэн, надеясь рассмотреть название или понять из украшений и оснастки, кому он может принадлежать.
Но чем больше он видел, тем больше вопросов у него возникало.
Корабль оказался трёхпалубный – на уровне нижней палубы были прорезаны отверстия для вёсел и наверняка там должны были быть гребцы, но ни одного человека Цзян Чэн не увидел и ни единого движения, свидетельствующего, что на судне есть жизнь – тоже. Корабль щетинился вёслами, но в этом ряду зияли прорехи – некоторые были брошены и вывалились, некоторые втащены вовнутрь. Впечатление было одновременно жалким и жутким – что же за сила нашлась на такого гиганта?
Цзян Чэн подумал было, что случилась битва, но на корпусе корабля не нашлось никаких свидетельств боя. Доски оставались ладно подогнаны одна к другой, не оставляя даже щели, носовая фигура в виде головы тигра, целая и невредимая, красовалась на положенном месте и в неверном лунном свете казалась почти живой – вот-вот оскалит зубы и зарычит. Не было ни следов огня, ни следов от ударов осадных орудий, ничего, что могло бы подсказать, что произошло.
Верхнюю палубу Цзян Чэн видел отсюда плохо, только поникшую башню незнакомого ему орудия, чётко прорисовывающуюся на фоне неба. Поникли в безветрии и флаги. Ночью едва можно было различить их цвета, Цзян Чэн видел узоры, но и они оказались ему незнакомы. Это давало небольшое облегчение – по крайней мере, это не какой-то иной орден решился отнять у Юньмэн Цзян превосходство на воде – и одновременно внушало беспокойство. Цзян Чэн хорошо сознавал, что мир был куда больше, чем знакомая ему часть. У цзянху не было нужды в таких кораблях, но войны, которые вели люди, лишённые возможности или желания направлять ци, отличались от войн совершенствующихся. Как и многие, Цзян Чэн полагал, что рано или поздно эти два мира встретятся и смешаются, а может быть, им станет тесно на одной земле, но всё же не думал всерьёз, что это произойдёт на его веку. Эта мысль была неприятной, обещающей беду.
Он извлёк из ножен Саньду и положил его на воздух перед собой.
– Не отходи назад. Жди здесь. Я позову, если мне потребуется помощь. Если я не дам о себе знать через полши, бери тех, кто на сходнях, и иди за мной.
Се Цю неловко поклонился, не выпуская вёсла из рук. Хорошо. Был бы тут кто-то из старших учеников, принялся бы ещё спорить.
Цзян Чэн поднялся в воздух. Теперь, охваченный беспокойством и азартом, он вовсе не чувствовал ночной холод. Сверху корабль казался не менее величественным, чем с воды. Цзян Чэн сделал над ним два круга, решаясь, а потом направил меч вниз и спрыгнул на верхнюю палубу.
Ноги, обутые в мягкие туфли, негромко стукнулись о доски. Через тонкую подошву Цзян Чэн чувствовал швы там, где они были подогнаны друг к другу. Он обошёл палубу, но не нашёл там ничего, только большую жаровню с угольками – но и сама она, и угольки внутри оказались холодными.
Цзян Чэн брезгливо отряхнул пальцы, не желая испачкать сажей рукоять меча, если вдруг придётся драться, но драться пока было не с кем. Он спрыгнул на палубу ниже – если тут и были люди, то их следовало ожидать именно на ней… но и здесь царило безмолвие. Цзян Чэн, стараясь ступать бесшумно, медленно обошёл корабль.
Здесь он видел: корабль был обитаем, и как будто совсем недавно. У бортов рядом с укрытиями стояли прислонённые к корпусу луки. Они должны были упасть на первом же повороте или первой же большой волне, но отчего-то остались стоять.
В центре палубы, оставляя немного свободного пространства по бокам и побольше – у носа, стояли украшенные стены – опора для верхней палубы и наверняка укрытие для людей. Цзян Чэн подумал, что ,может быть, ответ на его вопросы кроется внутри, и почти сразу – о том, что не будет всё так просто. Он подошёл к борту и, убедившись, что с лодки его видно, дал знак, что всё в порядке.
Несмотря на то, что он дал себе целых полши, он не сомневался, что его ученики не выдержат раньше. Он защищал их, у него единственного из глав великих орденов все ученики ордена оставались по сути его собственными учениками, но и они защищали его. Он и сам бы не стал ждать целых полши.
Цзян Чэн нашёл укреплённую дверь и толкнул её, внутренне ожидая сопротивления, но дверь поддалась легко. Он шагнул в тёмное помещение, положив руку на рукоять Саньду, в любое мгновение ожидая удара. Но удара не последовало.
Тогда, после короткого замешательства, Цзян Чэн зажёг талисман. Он уже не ждал увидеть здесь живых, но какая-то – худшая – часть его ожидала найти здесь мёртвые тела, потому что куда ещё могла исчезнуть с оснащённого корабля команда? Но он не нашёл и этого.
Внутренние помещения были испещрены перегородками. Он шёл по ним, словно по лабиринту внутренних покоев Башни Золотого Карпа. Только она была построена так, чтобы вторгшийся злоумышленник обязательно заблудился в переходах – Цзян Чэн и сам по молодости несколько раз заблудился в переходах. Сомнительное гостеприимство Цзинь Гуаншаня часто больше напоминало оскорбление.
Здесь, однако, Цзян Чэн не чувствовал структуры. Здесь перегородки и ширмы возводились не для того, чтобы запутать незваного гостя, а для удобства обитателей корабля, а иногда из необходимости.
С каждым шагом его охватывала всё более глубокая тревога. Здесь, под крышей, жили люди – это чувствовалось в каждой детали – малейшей детали. Вот ряд постелей, три заправленные, одна небрежно накрытая одеялом и одна – напоминающая кровать Вэй Усяня в Пристани Лотоса в благословенные довоенные времена, больше похожая на гнездо, как будто её обитатель поднялся по короткой нужде и собирался немедленно вернуться обратно, но отчего-то не вернулся.
У некоторых постелей лежало оружие. Цзян Чэн прошёл мимо незакрытых сундуков, но не стал в них заглядывать. Такие же сундуки стояли и в Пристани Лотоса. И в Облачных Глубинах в их ученических комнатах. Заглядывать в них казалось ему почти преступным, как если бы он решил последить за чужой, не предназначенной для посторонних глаз жизнью, заглядывая в щели от неплотно приклеенной оконной бумаги.
Цзян Чэн надеялся найти документы – списки команды, списки груза, списки продовольствия, возможно, приказы – но не находил их. Находил личные письма, оставленные прогорать и прогоревшие до основания свечи, миски с остатками остывшей, но не сгнившей еды… он потерял здесь счёт времени и поспешил наружу, когда почувствовал, что тревога достигла такого уровня, что берёт его за горло, лишает воздуха, заставляет дышать всё чаще.
– Цзунчжу! – звонко выкрикнул Се Цю, едва Цзян Чэн выскочил на воздух.
Цзян Чэн схватился за Саньду и едва не нанёс вслепую удар, настолько чужеродно прозвучал живой голос в этом мёртвом корабле. Удержала его только мысль о том, что он не должен потерять лицо. Эта мысль часто становилась для него спасительной, стала и теперь.
– Ты что здесь делаешь?! – рявкнул Цзян Чэн, малодушно радуясь тому, что есть на кого излить тревогу, превратить её в более управляемую злость. – Я сказал, ждать!
– Прошёл целый сяоши, цзунчжу, – склонился в поклоне тот.
– Не может быть, – сказал Цзян Чэн и посмотрел на небо.
Звёзды на небе говорили ему: прошло даже немного больше. Наверное, Се Цю отсчитывал время от того момента, когда он дал ему знак, что всё хорошо и вошёл вовнутрь. Теперь Цзян Чэн видел и другое: Се Цю пришёл не один. На небольшом отдалении от корабля на мечах стояли ещё трое учеников Цзян, готовые прийти на помощь.
– Возвращайтесь, – скомандовал он. – Здесь никого.
Сам он дождался, пока на меч встанет Се Цю, и присоединился к нему в воздухе. Завтра. До рассвета осталось совсем немного, нет нужды будить Пристань Лотоса, раз уж корабль не представляет для неё угрозы. Цзян Чэн никогда не стал бы хорошим учёным или теоретиком – его таланты лежали в совсем другой плоскости. То, что не понял сейчас он, может быть, поймут другие – вооружённые иными знаниями и талисманами.
На самом деле Цзян Чэн не собирался уже спать до рассвета – странный корабль разбудил в нём как старые страхи, так и новое любопытство. Он думал, что посидит до гонга на побудку с документами, которые давно пора было закончить, но ни один из которых не был срочным. Бестолково посидев за столом и даже не растерев чернил, Цзян Чэн в итоге вернулся в постель и долго лежал, глядя в потолок и размышляя над увиденным, пока в самом деле не задремал.
Он открыл глаза перед самым гонгом. Цзян Чэн привык так просыпаться за долгие годы. По пальцам одной руки можно было пересчитать дни, когда он просыпался позже. Даже когда он был болен или ранен, глаза в назначенный час открывались сами.
Голова казалась тяжёлой и мутной, как часто бывает, когда спал урывками. Цзян Чэн неохотно поднялся с кровати и до хруста потянулся, прогнув спину и проклиная себя за то, что лёг с собранными волосами.
Он помнил, что хотел сделать что-то важное, но хоть убей не помнил, что. Тогда он отошёл за ширму, где была приготовлена загодя вода для умывания, и плеснул хорошую горсть себе в лицо, намочив заодно и выбившиеся из пучка непослушные пряди и воротник, и ожесточённо потёр лоб и виски, надеясь, что в голове прояснится. Отчего-то в нём глубоко сидела тревожная уверенность, что сегодня будет особенно нужна свежесть мысли.
Колокольчик ясности тревожно звякнул, когда Цзян Чэн переодевался и перевешивал его на новый пояс. Это тоже было странно, но он не дал себе труда задуматься и над этим.
У дверей его уже ждал Се Цю – вот он точно ночью не сомкнул глаз и выглядел уставшим, больше от переживаний, чем от бессонной ночи. Цзян Чэн помнил про корабль, но почему-то именно сейчас он уже не казался таким важным. Удивительная, конечно, история, было бы хорошо рассказать о ней Лань Сичэню. Библиотека Пристани Лотоса всё ещё уступала библиотеке Облачных Глубин, может быть, он знает что-то Цзян Чэну неизвестное.
Утвердившись в этой идее, он спросил у Се Цю:
– Лань-цзунчжу уже вышел?
Лань Сичэнь заглянул в Пристань Лотоса – ночная охота привела его и его учеников совсем немного, но за границы Юньмэн Цзян. Это был скорее визит вежливости, потому что между Цзян и Лань не было сейчас немирья и Цзян Чэн никак не возражал бы против охоты на его земле.
Но гостю он был рад, предоставил комнаты для отдыха и всё своё внимание, которое только мог. Больше, чем любому другому чужаку. Меньше, чем хотел бы.
– Вы ждёте письма из Облачных Глубин? – как будто удивился даже Се Цю и Цзян Чэн испытал прилив раздражения.
– Зачем мне письмо, если есть Цзэу-цзюнь, – нетерпеливо сказал он.
– Но его нет в Пристани Лотоса, – растерянно ответил ученик.
– Он уехал, не сказав?
Эта новость огорчила Цзян Чэна больше, чем было бы прилично. И дело даже не в проклятом корабле. Лань Сичэнь был его первым другом за пределами Пристани Лотоса за очень много лет. Было неприятно понять вот так невзначай, что сам Лань Сичэнь этого чувства не разделяет. Что ж, для Цзян Чэна это было не впервые, но…
– Но цзунчжу, – несмело прервал его мысли Се Цю. – Вы сами провожали Лань-цзунчжу. Это было несколько дней назад.
Цзян Чэн набрал в грудь воздуха для резкой отповеди, потому что он никак не мог забыть такое событие, но промолчал и длинно выдохнул, потому что на самом деле вспомнил. Вспомнил, как кланялся, стоя ранним утром на одном из пирсов. Солнце уже взошло, но было ещё по-утреннему свежо, и по воде пробегала мелкая рябь. Вспомнил тёплые руки Лань Сичэня на его руках – глава ордена Лань по-прежнему не любил, когда ему кланялись. А Цзян Чэн не любил идти против этикета. Никак они не могли сойтись в такой мелочи… и никакого корабля на озере тогда и в помине не было.
– Да, ты прав, – спокойно сказал он. – Я, должно быть, ещё не вполне проснулся.
Но это была чушь.
Какая-то часть его разума всё ещё была уверена, что Лань Сичэнь только прибыл на Пристань Лотоса и не уедет ещё по меньшей мере сутки. Проходя по дорожкам, он слышал эхо его слов – рассказ о прошедшей охоте, восхищение красотой озёр, короткие остроумные замечания о прочитанных недавно стихах популярного в этот год поэта…
Он чувствовал солнце на своей коже – гораздо более тёплое, такое, каким оно было несколько дней назад. Чувствовал запах не той еды, которую готовили на кухне сегодня. Он даже больше чем наполовину ожидал, что не увидит на озере корабля, но корабль оставался там. Все, кто уже проснулся к этому часу, толпились на сходнях, разглядывая его. Двое подростков пытались вытащить тайком лодочку и были пойманы за этим одним из старших учеников.
– Разошлись, – скомандовал Цзян Чэн, приблизившись. – Не на что тут смотреть. Кого увижу на воде, тот пожалеет о том, что когда-то ступил на эти доски.
Он не питал надежд, что его слова, пусть резкие и угрожающие, подействуют, как и знал, что не накажет чересчур сурово любопытных. В конце концов, он был недостаточно ещё стар, чтобы не помнить себя в шестнадцать лет. До того, как Вэнь Чао…
– Цзунчжу, можно я сплаваю? – с надеждой спросил один из мальчишек посмелее.
– Нет, – отрезал Цзян Чэн. – Ещё один такой вопрос – пойдёте копать яму под нужник.
А потом, смягчившись, добавил.
– Я поднимался на него ночью. Он пуст.
Вся жизнь Пристани Лотоса сконцентрировалась на два дня вокруг злосчастного корабля. Всё, казалось, было по-прежнему: орден Юньмэн Цзян жил свою обычную жизнь. Но даже в разгар тренировок, когда у учеников не должно было хватать сил даже на то, чтобы лишний раз вдохнуть, их взоры нет-нет, но обращались к озеру и пугающе неподвижному силуэту. Юные ученики, не стесняясь своего интереса, облепили причал. Старшие ученики под разными предлогами старались оказаться поближе к берегу. И Цзян Чэн мог бы поклясться, что никогда не видел такого количества желающих добровольно чистить рыболовные сети. По здравом размышлении он даже не стал закрывать ворота, потому что корабль-то видно было с берега и извне Пристани Лотоса. Никакого смысла запираться теперь не было, напротив, этим он только продемонстрировал бы уязвимость и страх… но к большому удивлению Цзян Чэна ни из города, ни из окрестных деревень к нему не шли. Хотя должны были, увидев на озере этакую громадину.
Но за два дня попросили встречи с Цзян Чэном всего трое. Он поговорил с каждым и постарался оставить у них впечатление о том, что понимает, что происходит, но один разговор никак не шёл у него из головы.
Проситель был совсем молодым человеком, которого по совести Цзян Чэн назвал бы скорее юношей, но держался перед ним лучше, чем иные люди в годах. Кланялся только слишком часто и слишком глубоко. Цзян Чэн любил, когда ему выказывали уважение, но вот этого всего не любил, однако по опыту знал, что если он потребует перестать кланяться, это вряд ли поможет, только здорово удлинит разговор.
– Я его увидел утром, – говорил юноша. – Когда кидал сети. Он как будто выступил из тумана, и вокруг него ничего не было, даже птиц. И рыбы в то утро не было, да я и не стал бы её есть.
Цзян Чэн кивнул, потому что рыбак был в своих опасениях совершенно прав, и зачем-то спросил:
– Почему?
– Он как мёртвый, господин Цзян. Я побоялся, что и рыба тоже.
– Юньмэн Цзян изучает корабль. Пока мы считаем, что он не представляет опасности.
Он сам считал ответ исчерпывающим, потому что ему в самом деле нечего было больше сказать, а врать он не любил, но юноша спросил ещё. Выглядел он при этом так, будто готов пасть ниц и принять гнев главы Цзян, если вопрос окажется неугоден. Цзян Чэн поневоле заинтересовался.
– Господин Цзян, но он же… правда есть?
Цзян Чэн удивился настолько, что даже не разозлился, по крайней мере разозлился не сильно.
– Ты полагаешь, я теряю время на разговор о несуществующем корабле? – едко осведомился он, но добился этим только ещё одного глубокого поклона и раздражённо вздохнул. – Встань.
– Просто… мне никто не верит, что он есть. Но он же есть, я видел, как от него откатываются волны!
Цзян Чэн посмотрел на него с новым интересом.
– И что по-твоему отличает тебя от других?
– Не знаю…
У этого юноши была природная склонность к направлению ци. Будь он ребёнком, Цзян Чэн взял бы его в орден без колебаний. Он и теперь был бы небесполезен, чутьё по крайней мере у него оказалось отменное, но достичь вершин ему в таком возрасте уже суждено будет навряд ли.
С другой стороны, кому, как ни главе Юньмэн Цзян, знать, что невозможное иногда становится возможным?
– Он правда есть.
Проситель снова поклонился его словам, и Цзян Чэн с трудом проглотил раздражение и вдруг решил:
– После того, как мы с ним закончим, – медленно сказал он. – Ты волен прийти в Пристань Лотоса. Я вижу в тебе талант. Не нужно мне кланяться сейчас.
Юноша остановился на полупоклоне и выпрямился. Цзян Чэн знал, о чём он теперь думает – такой шанс выпадает один раз на тысячу и принадлежать великому ордену намного почётнее, чем ловить рыбу на озере. Но это страшно. Боятся даже дети, бесстрашные и любопытные, что и говорить про взрослых людей, которым есть что оставить за плечами.
– Этот благодарен, – едва слышно проговорил юноша.
Цзян Чэн нетерпеливым жестом отпустил его. Пусть хорошо подумает, это не то решение, которое принимают легко и быстро. Тем более, что и ему самому есть о чём подумать.
Двое других просителей тоже оказались чувствительными к потокам ци. Цзян Чэн пока не знал, что это значит, но это наверняка что-то значило. Он ещё раз поднимался на корабль – на этот раз совсем ненадолго для того, чтобы проверить нижнюю палубу – но снова не нашёл в нём избытка энергии обиды.
Нижняя палуба производила гнетущее впечатление, даже хуже, чем вторая.
По обоим бортам были многочисленные отверстия для вёсел. Чтобы двигать такую громаду, необходимо было несколько десятков гребцов. Ни одного человека или хотя бы мёртвого тела на этой палубе тоже не оказалось, но вёсла были в беспорядке, как будто их бросили для того, чтобы быстро бежать с корабля.
Большинство их так и остались торчать наружу, несколько оказались сломаны. Некоторые, скорее всего, вывалились за борт. Совсем уж немногие вёсла Цзян Чэн нашёл аккуратно уложенными вдоль борта, как будто эти люди всё ещё рассчитывали вернуться. Он поднял одно из них – прохладное гладкое дерево, отполированное руками гребцов до блеска. Можно было бы использовать Сопереживание, но Цзян Чэн был здесь один и не рискнул. Немного постояв, он положил весло, не желая пока выносить что-то с корабля, и поднялся обратно.
– Цзунчжу, мне нужно разрешение ступить на корабль. Всё, что мы могли узнать, не прикасаясь к нему, мы уже узнали, но вопросов по-прежнему больше, чем ответов.
Цзян Чэну не слишком хотелось пускать туда других людей, особенно не обладающих большим запасом ци. К сожалению, Юй Цэньюнь, самый талантливый из мыслителей, собравшихся в стенах Пристани Лотоса, обладавший живым умом и способный на смелые неожиданные догадки, не мог похвастаться высоким уровнем совершенствования. Ему это просто было неинтересно. Всю глубину своего блестящего ума он направлял на решение загадок мира вокруг. Этого не оценил родной орден матери, но Цзян Чэн оценил.
Цзян Чэн слышал это за последние полши уже в третий раз, и его это начинало нешуточно злить. Он собрал сейчас совет обсудить проклятый корабль, и больше всего его раздражало то, что здравое зерно в словах Юй Цэньюня было. Как исследовать то, к чему не можешь прикоснуться?
– Хорошо, – сказал он, безуспешно стараясь не пропустить недовольство в голос. – Но только один человек из вас. И только в сопровождении, моём или Се Цю. Я хочу, чтобы на корабль поднималось как можно меньше людей. И я не хочу, чтобы это был ты, хотя моё слово тут, кажется, ничего не значит.
Юй Цэньюнь покачал головой.
– Я ведь пока не поднялся туда.
Цзян Чэн выразительно закатил глаза.
– Рядом с тобой всегда должен быть кто-то, кто обладает достаточным уровнем совершенствования, чтобы защитить обоих и уже был на корабле. Таким образом, это или я, или Се Цю.
– Да, цзунчжу.
Цзян Чэн ещё несколько мгновений сверлил его недоверчивым взглядом, но потом слегка расслабился, и зря. Юй Цэньюнь молчать не собирался.
– Но вы поднимались туда в одиночку.
– Да. И именно поэтому никто один туда больше не пойдёт.
Он тут же проклял свой длинный язык. Взгляд учёного заострился, Цзян Чэн почти физически чувствовал кожей его прикосновение.
– С вами там что-то случилось?
– Нет, – защищаясь, сказал он.
– Вы что-то почувствовали?
– Нет. Ни следа энергии обиды.
– Вы что-то там видели?
– Тоже нет, - признал Цзян Чэн, понимая, к чему клонит Юй Цэньюнь, но не имея ни желания, ни права лгать.
– Тогда почему вы не хотите, чтобы я туда поднимался?
Цзян Чэн пожал плечами, чувствуя, что близок к поражению в этом споре.
– Мне сложно объяснить ощущение. Там очень… не страшно, а тревожно, что ли. Как будто что-то вот-вот случится. Я не хочу, чтобы там кто-то был, когда случится.
– Оно осталось после того, как вы сошли на берег?
Цзян Чэн ответил не сразу. Он немного посидел молча, прислушиваясь к себе и пытаясь отделить то ощущение, которое вызвал корабль, и проследить его дальше. Осталось ли оно на борту или проследовало за ним в Пристань Лотоса? Его, конечно же, беспокоил корабль, незаметно подошедший так близко к дому. Но было это естественное беспокойство или наведённое извне?
– Не думаю, – сказал он, наконец. – Но наверняка сказать не могу.
В зал бесшумно вошла служанка с новыми чайничками. Значит, они сидят здесь уже полши и ни к чему пока толком не пришли. Цзян Чэн кивком указал ей поменять чайники и внезапно понял, что же он всё это время упускает.
– Останься, – скомандовал он. – Садись здесь.
Девушка неуверенно покосилась на него, потом – с ещё большим сомнением на учёных мужей, но всё же села и тут же ухватила в кулак ткань одежды.
– Сегодня у меня состоялись ещё три очень интересные встречи, – милосердно не обращая внимания на её смущение, продолжил Цзян Чэн. – Местные рыбаки приходили спрашивать, откуда здесь взялась плавучая крепость.
– Всего три? – хохотнул Ляо Шихань, первый ученик Юньмэн Цзян.
– Это не так уж странно, – сказал Цзян Чэн. – Все трое способны направлять ци. И один из них осмелился рассказать мне, что из всей его деревни видит корабль он один.
– Как интересно, – хищно подался вперёд Юй Цэньюнь: так охотничьи птицы замирают на мгновение перед тем, как камнем свалиться вниз и схватить добычу.
Цзян Чэн перевёл взгляд на опустившую голову служанку.
– Скажи мне, – смягчил насколько мог голос он. – Ты видишь корабль на озере?
– Нет, господин, – не поднимая глаз, ответила она.
– Хорошее же мы впечатление производим на слуг, – хмыкнул Ляо Шихань.
Он тоже хотел на корабль, Цзян Чэн запрещал туда подниматься и ему тоже, хотя и чувствовал, как истончается с течением времени этот запрет. Видимо, ему была судьба окружать себя людьми определённого склада. Ляо Шихань, менее одарённый, чем Вэй Усянь, но совсем немногим более послушный, мог представлять собой настоящее стихийное бедствие, особенно когда скучал или когда ему что-то запрещали. Цзян Чэн ценил Ляо Шиханя за способности и за то, что он никогда не боялся ему возражать, но когда кто-то пошутил о сходстве, всерьёз подумывал, не наградить ли этим званием кого-то другого.
Пока он только язвил без меры, но Цзян Чэн знал, что скоро его терпение закончится.
– Это не смешно, – сказал он. – Нам придётся всё же закрыть ворота Пристани Лотоса. Только представьте, как мы сейчас выглядим в глазах деревенских.
И в самом деле, слуги в Пристани Лотоса привыкли жить по соседству с миром, которого не чувствовали и не понимали. Иное дело – пришлые, из города или из окрестных деревень. На то, как великий орден разглядывает пустое озеро, может собраться поглазеть целая толпа, и тогда слухи пресечь станет невозможно.
Может быть и так, что уже невозможно.
– Иди, – сказал он служанке и она поспешно убежала, забрав с собой пустой чайничек.
Слуги побаивались заходить в Зал Меча, когда Цзян Чэн собирал совет. Он сам был несдержан на язык, его первый ученик – тоже. Иногда их споры было слышно даже на улице.
– Удивительное свойство, – сказал Юй Цэньюнь. – Но тёмной ци от него не исходит. Это не угроза, но что это тогда? Предупреждение или просьба о помощи?
Цзян Чэн подумал о тревоге, навалившейся на него, когда он взошёл на палубу корабля, а потом почему-то – о словах обратившегося к нему сегодня рыбака. Он тоже говорил о тревоге. В нынешние времена, впрочем, сложно было найти того, кто не боялся. И то почти наверняка это оказался бы или ребёнок, или сумасшедший.
Он говорил в последнее время с многими людьми – и способными направлять ци, и нет, и бесконечные лица сливались в его голове в одно целое. Цзян Чэн с трудом протолкнулся через ставшие вдруг вязкими мысли.
Ему говорили, что ему нужен отдых – он и сам знал, что нужен. Но как он мог упустить из внимания даже самую последнюю мелочь? Война прокатилась по этим землям как ураган и оставила после себя разрушения даже большие. Цзян Чэн помнил, когда ему было одиннадцать лет, озеро по весне вышло из берегов и затопило Пристань Лотоса так сильно, что им пришлось пережидать наводнение, встав на несколько дней лагерем на порядочном расстоянии от дома.
Когда они прогнали отсюда Вэнь, у него было странное смутное ощущение, что сюда снова пришёл потоп, только не из озёрной воды, а из крови. Цзян Чэн выбивался из сил, стараясь вернуть Юньмэн Цзян ту силу, которую помнил, встречался с бесчисленным количеством людей и говорил до хрипоты, договаривался, обещал…
– Цзунчжу? – позвали его, и Цзян Чэн вырвался наконец из охватившего оцепенения.
– Задумался, – кратко пояснил он. – О чём вы говорили?
– Про тех людей, с которыми вы беседовали сегодня. Которые могут направлять ци.
– Точно, – Цзян Чэн с силой провёл ладонью по лбу.
Чувство какой-то неправильности никак его не отпускало.
– Ко мне сегодня просились сразу пятеро. Способных достигнуть хотя бы приемлемого уровня из них двое, хотя в одном я не очень уверен. Остальные безнадёжны совсем.
Он должен был быть немного более внимателен, тогда вовремя оценил бы мертвенную тишину, повисшую в зале, но он внимателен не был и остановить себя не успел:
– Того, которого зовут Се Цю, я принял сразу. Он молод и силён, у него есть шанс даже сформировать ядро. Насчёт второго я хочу посоветоваться с дайфу.
– Цзунчжу, – осторожно, словно разговаривая с собакой, сказал Ляо Шихань. – Вы в порядке?
– Конечно, – пожал плечами Цзян Чэн и тут же нанёс себе последний удар, спросив:
– Когда здесь успели переложить пол?
– Я задумался ненадолго, – в третий или в четвёртый раз повторил Цзян Чэн. – Это не стоит такого шума.
Все остальные в зале, к сожалению, считали, что стоит. Цзян Чэн поначалу испугался сам и поддался их беспокойству и теперь очень сильно об этом жалел, но прервать уже не мог. Его усадили на подушки и окружили со всех сторон, не давая путей к отступлению, и Ляо Шихань уже второй раз считал его пульс – как будто много в этом понимал!
Иллюзия того, что ему снова немногим больше двадцати, и он снова набирает людей в обескровленный орден, разбилась об нерушимое «цзунчжу, вы знаете, какой сейчас год?». И что самое удивительное, он ведь знал! Знал, какой сейчас год, помнил всё, что происходило в это время, узнавал лица своих советников и соратников… но одновременно с этим словно переместился сознанием в того себя, много лет назад.
Его достаточно сильно напугала эта раздвоенность, чтобы стерпеть нелепую суету вокруг себя, но чем дальше он сидел, окружённый доверенными людьми, чем больше терпел глупые вопросы и пальцы на запястье, тем больше успокаивался и тем больше верил в то, что в самом деле всего лишь крепко задумался. В памяти стремительно меркла та ни с чем не сравнимая реальность видения.
– Довольно, – сказал он наконец и вырвал запястье из цепкой хватки Ляо Шиханя.
Тот ничуть не испугался его гнева, а напротив, нахмурился.
– Мне стоило бы позвать целителей прямо сюда.
– Не смей, – предупредил Цзян Чэн.
Он не выносил публичного проявления слабости. Каждый раз, когда с ним это случалось – а оно случалось, потому что ни один смертный не может совсем избежать нелепых или вовсе унизительных ситуаций – он помнил и ещё долго. Иногда в бессонные ночи память подбрасывала ему события многолетней давности, и он переживал их вновь так, словно они были вчера, и снова и снова искал выход достаточный, чтобы не уронить достоинство.
Ещё только не хватало, чтобы к нему без нужды сбежались все целители Пристани Лотоса, да ещё посреди дня, у всех на глазах.
– В самом деле, цзунчжу, – неожиданно вмешался Юй Цэньюнь. – Вы были у целителей с тех пор, как поднялись на корабль?
– Нет.
Теперь на него смотрели все собравшиеся, и были на самом-то деле правы. Он никогда не был так неосторожен. С тех самых пор, как закончилась война и орден Юньмэн Цзян начал свой путь к восстановлению былой мощи, он старался беречь себя. Было время, когда ему жить-то не хотелось, но даже тогда он прилагал сознательные усилия, чтобы оставаться целым и по возможности невредимым, потому что он – это единственное, что ограждало его орден от забвения. Тогда было бы немыслимым, чтобы он прикоснулся к чему-то неизведанному и оставил свою судьбу на волю случая. Теперь же, когда его ордену ничего не угрожало, а многолетнее напряжение, которое оставил в нём уход Вэй Усяня, сошло на нет, он расслабился. Возможно, даже непозволительно.
– Это… неосторожно, - кашлянул в кулак Юй Цэньюнь.
– Я знаю, – с досадой ответил Цзян Чэн, потому что возразить и правда было нечего. – Я загляну к целителям, когда у меня будет время.
– Сегодня, – без привычного веселья сказал его первый ученик.
– Сегодня, когда будет время.
Он в очередной раз задумался, не слишком ли много позволяет некоторым из своих людей, но, к счастью, Ляо Шихань удовлетворился его ответом и отпустил его запястье, а после и вовсе отодвинулся на приличествующее расстояние.
– Вернёмся к обсуждению, – сказал Цзян Чэн. – Мне нужно закрыть Пристань Лотоса, но под благовидным предлогом.
– Нам нужен предлог?
– Сейчас – нужен. Боюсь, кто-то уже видел, как ученики Цзян крутятся у пустого озера и слышал разговоры. Чем меньше мы привлечём внимания, тем лучше.
– Внешняя угроза?
– Ни в коем случае.
– Объявить о болезни?
– Ещё хуже.
Ляо Шихань задумчиво пожевал губами.
– Через десяток дней Шэн-шимэй собирается привести в этот мир ребёнка. У неё достаточно высокое положение в ордене, чтобы это не показалось странным.
– Опять пойдут слухи, – с неудовольствием сказал Цзян Чэн.
– Но это хороший вариант. Слухи всё равно пойдут, но по крайней мере не о корабле.
Цзян Чэн мученически вздохнул. Ему совершенно не хотелось новых слухов о себе и Шэн Ицзе. Женщины редко занимали высокое положение не по замужеству, но Шэн Ицзе обладала редким талантом и была при Цзян Чэне второй после Ляо Шиханя. Разумеется, про неё и Цзян Чэна поначалу ходили слухи один другого хуже. Разумеется, Цзян Чэн реагировал на них так же, как и на любые другие: игнорировал.
Они стихли совсем недавно, и наверняка закрытие Пристани Лотоса снова подкинет в костёр обсуждения углей, но, возможно, это и правда лучше, чем слухи о повальном сумасшествии среди совершенствующихся.
К целителям сегодня он не пошёл, и не потому, что как-то особенно не хотел, у него просто не хватило на это времени.
Когда они закончили совет, то Юй Цэньюнь выразил желание попасть на корабль как можно скорее, возможно, потому, что опасался, что Цзян Чэн отзовёт разрешение. Цзян Чэн, разумеется, пошёл лично его сопровождать, потому что не был уверен в способности слишком ещё юного Се Цю защитить их обоих, если вдруг случится что-то неожиданное. Когда они вернулись в Пристань Лотоса, уже темнело.
Цзян Чэн решил, что это подождёт до завтра.
Утром он проснулся от гонга и стремительно соскочил с кровати, с абсолютной уверенностью, что проспал, теперь непременно опоздает, и случится что-то очень неприятное. Цзян Чэну давно не приходилось испытывать этого чувства – во-первых, он славился точностью и никогда не задерживался без веских, если не сказать непреодолимых, причин, а во-вторых, на том уровне, на который он поднял за эти годы и орден, и себя, никто не посмел бы сказать, что глава Цзян опаздывает. Самое большое – что задерживается.
Однако ощущение спешки оказалось столь сильным, что Цзян Чэн полностью отдался ему, не вникая в суть. Он стремительно плеснул себе в лицо водой, чтобы хотя бы выглядеть не заспанным, и закрутил волосы в пучок, следя за тем, чтобы не выбилось ни одной пряди. За неподобающий внешний вид матушка могла отчитывать его даже дольше, чем за простое опоздание. Стремление выглядеть подобающе он впитал с самого детства, ему иногда казалось – оно вошло в него до самых костей. Ему по сей день было неудобно, если в беспорядке были волосы или одежда.
Цзян Чэн схватил Саньду и выскочил из комнаты, надеясь всё-таки оказаться первым на тренировочном поле. Если подумать, у него было множество гораздо более важных сейчас дел, но его полностью захватило стремление не опоздать и почему-то – не получить от матушки очередную унизительную выволочку.
Он едва не запнулся о неожиданно высокий порожек, но перескочил его и замер. Здесь всё было не так, как он помнил, как будто он засыпал в своей комнате, а проснулся в каком-то совсем другом месте. Цзян Чэн глубоко вдохнул, давя внезапный испуг, но на свою беду – или на счастье, как посмотреть – наткнулся взглядом на ученика Цзян, и только это помогло ему взять себя в руки.
- Цзунчжу, – склонился в уважительном поклоне тот.
Цзян Чэн сглотнул. Наткнуться в таком виде на отца было даже хуже, чем наткнуться на мать. Ругань вытерпеть гораздо проще, чем разочарованный взгляд. Он спешно обернулся через плечо, тоже готовый к поклону, но за ним никого не было.
– Отца здесь нет, – раздражённо сказал он.
– Но цзунчжу, – заметно растерялся ученик. – Меня послали…
Цзян Чэн шумно выдохнул через нос. Это была очень несмешная шутка, за которую можно было очень здорово получить, возможно, даже палок. И в авторе её сомневаться не следовало. Удивительно, что Вэй Усянь проснулся так рано, но если ради чего он и мог проснуться рано, так это ради того, чтобы подшутить над Цзян Чэном.
Ученики постарше редко позволяли ему втянуть себя в сомнительные забавы и, почти наверняка, неприятности, но иногда случалось и такое. Вэй Усянь мог быть очень убедителен, когда ему было нужно! А после того, как его забрали из Облачных Глубин, а он отчего-то счёл это своей победой, стал и вовсе невыносим.
– Уйди отсюда, – бросил он сквозь зубы. – И скажи Вэй Усяню, что это не смешно!
Его невольный собеседник побледнел. Он как будто разрывался между желанием в самом деле убежать и долгом, который всё ещё держал его здесь. Цзян Чэн, всё ещё не смирившийся с осознанием того, что теперь-то он опоздает наверняка, глубоко вздохнул, давя порыв накричать. Но и его, и этого ученика спас неведомо как оказавшийся тут Ляо Шихань.
Он отечески приобнял за плечи посыльного и, шепнув ему что-то на ухо, отправил в сторону тренировочных полей, а сам встал перед Цзян Чэном на достаточном расстоянии, чтобы это было прилично, и внимательно посмотрел в лицо.
Цзян Чэн узнал его, и плотный узел, в который связалось снова его сознание, неожиданно ослаб. Он одновременно видел внутренним взором ту Пристань Лотоса, которой давно уже не существовало, и ту, в которой цзунчжу был именно он, а его родители давно уже погибли в неравном бою.
– Где Вэй Усянь? – не в силах остановиться, закончил Цзян Чэн и сам поморщился. – В Облачных Глубинах, я знаю.
– Вы были у целителей?
– Собирался сейчас.
– Я провожу, – твердо сказал его первый ученик.
Он правда пошёл с ним, вежливо отступив на полшага, но не отставал, и всю дорогу Цзян Чэн чувствовал спиной его взгляд. Как будто бы он собирался сбежать!
– Се Цю уже там, – сказал Ляо Шихань уже перед самым павильоном. – Я как раз шёл доложить.
– А он что?
– Говорил со своей шицзе как со своей матерью.
– Его мать мертва.
– Именно, – вздохнул Ляо Шихань. – Цзунчжу, должны ли мы просить помощи?
Цзян Чэн невесело рассмеялся.
– У кого?
– Библиотека Гусу Лань может хранить неизвестные нам тексты, – упрямо продолжал первый ученик.
– Возможно, – уклончиво ответил Цзян Чэн.
Он не хотел, конечно же, обращаться за помощью даже к Лань Сичэню – его орден должен быть в состоянии справиться с чем угодно. Но как справляться с неизвестным? Но библиотека в Гусу Лань в самом деле превосходила библиотеку любого другого ордена, и Юньмэн Цзян, к большой досаде Цзян Чэна, не был исключением.
Фан Луань, главный целитель Юньмэн Цзян, встретил его так, словно ждал ещё вчера. Он сразу отвёл его в отдельную просторную комнату – Цзян Чэн ненавидел эту комнату – и усадил перед собой на невысокую кровать.
Цзян Чэн стоически выдержал его взгляд и принялся развязывать наскоро надетый наруч, но целитель не торопился.
– Сначала расскажите мне всё, что можете, об этом корабле, – сказал он. – Я уже осматривал Се Цю и не нашёл ничего необыкновенного, но он был на борту очень недолго и мало что понял.
Он всегда говорил негромко и не быстро, и хотя обычно медлительность Цзян Чэна раздражала, Фан Луань умел говорить так, что успокаивался даже он. Он оставил завязки и глубоко вдохнул, прежде чем начать говорить. Новость о том, что с его учеником всё же не произошло ничего ужасного, была обнадёживающей и очень нужной ему именно сейчас. Цзян Чэн немного подумал, выстраивая мысли в единую нить, и начал говорить.
– И всё это не даёт ответа на то, что произошло, – подытожил целитель после того, как он замолчал.
– Я ни о чём подобном даже не слышал, – признался Цзян Чэн.
– А что же ваш колокольчик ясности?
– Он молчал.
– Вы можете сказать, почему?
Цзян Чэн снял с пояса колокольчик и легонько его встряхнул, позволив зазвонить. Комнату заполнил приятный, мелодичный звон. Цзян Чэн пожал плечами.
– С ним всё нормально. И с течением моей ци тоже всё нормально. Соответственно, я могу только предположить, что это не было иллюзией или иным воздействием на разум. Впрочем, и я чувствовал себя… собой. Только моложе на пятнадцать лет.
– Вашу руку.
Цзян Чэн покорно снял всё-таки наруч и, закатав рукав, протянул руку целителю. Он не любил это дело, но Фан-дайфу всегда был деликатен и работал очень быстро. Цзян Чэн ощутил короткий толчок чужой ци и заставил себя расслабиться.
– Ничего необычного, – заключил целитель. – Вы искали следы проклятья?
– Конечно, – даже слегка оскорбился Цзян Чэн.
– Хотите, чтобы я проверил?
Он коротко задумался и, кивнув, принялся раздеваться.
Уже к вечеру Цзян Чэн закрылся в своей комнате наедине с бумагой и чернилами. Никакого проклятия ни на его теле, ни на теле Се Цю, разумеется, не нашли. Таким образом, у него как будто вовсе не оставалось иных вариантов, кроме как писать Лань Сичэню и просить доступа в библиотеку Облачных Глубин.
Цзян Чэн знал, как трепетно Лани относятся к своей библиотеке, знал также, что у них были на то веские причины. Лань Сичэнь однажды с печалью в голосе рассказал ему, что опасные знания, хранящиеся в ней, были украдены и использованы во зло. Цзян Чэн и сам помнил, как на склонах Луаньцзан с помощью музыки всех их лишили ци, и помнил, что руководил этим бывший ученик Гусу Лань. Ещё он помнил храм Гуаньинь и обвинения в адрес Цзинь Гуанъяо. Он не знал наверняка, но смог многое предположить позже, когда месяцами обдумывал этот ужасный для них обоих день. Он не стал спрашивать у Лань Сичэня, не был ли таким вором его названный брат. Незачем.
Лань Сичэнь мог не позволить заглянуть в библиотеку Облачных Глубин вообще, и был бы совершенно прав, тем более, что Цзян Чэн и объяснить-то не мог толком, что конкретно его интересует.
Единственное, что могло здесь помочь, это совершенная честность. Цзян Чэн прикусил губу, обдумывая письмо, а потом быстро растёр чернила и начал писать, не исправляя себя, чтобы не потерять решимости и избежать искушения править и править текст, пока он не станет идеальным, выверенным, официальным и абсолютно неискренним.
Цзэу-цзюнь, – писал он после обязательных приветствий. – Как бы это ни было прискорбно, но боюсь, что Юньмэн Цзян и мне лично нужна ваша помощь. Я сознаю, насколько неудобна моя просьба, но буду крайне благодарен, если вы рассмотрите возможность открыть для меня или одного из моих людей библиотеку Облачных Глубин.
Дело вот в чём. Несколько дней назад в моё озеро вошёл огромный корабль…
До вечера следующего дня не происходило ничего интересного.
На корабль до сих пор поднималось всего три человека. Цзян Чэн распорядился: рядом с каждым из них всегда должен был находиться кто-то другой. Он даже позволил Ляо Шиханю дежурить рядом со своими собственными покоями. Это было унизительно, но Цзян Чэн помнил себя в некоторые моменты не такой уж длинной, чтобы позабыть всё, жизни. Он мог представлять опасность как для себя, так и для окружающих.
Письма из Облачных Глубин тоже не было. Цзян Чэн, впрочем, его пока и не ждал. Даже если Лань Сичэнь примет решение в момент чтения, чего, разумеется, быть не могло, ему придётся убедить и Лань Цижэня, который с возрастом становился всё более непримиримым, а после составить ответ и отправить его не в ночь, потому что большой срочности в ответе не было, а лететь ночью всё же лишний – и совершенно ненужный – риск для гонца.
Больше всего его разочаровывало то, что никакой новой информации они так и не получили. Юй Цэньюнь провёл на корабле целый день, но доски оставались досками, брошенные вещи – брошенными вещами. Только оставленная в миске еда так и не начала гнить, а угольки в жаровне на третьей палубе так и не удалось разжечь.
Интересным было и то, что сам Цзян Чэн, поднимаясь на корабль, достаточно быстро начинал ощущать нарастающую тревогу. Самым длинным промежутком, который он смог там вынести, был неполный шичэнь, и то – когда он спустился в лодку, у него едва заметно, но тряслись от напряжения руки. Се Цю корабль тоже пугал, но гораздо меньше. Цзян Чэн не позволил ему искать свой предел, но быстро стало очевидно, что находиться на борту он может гораздо дольше. Увлечённый исследованиями Юй Цэньюнь и вовсе ничего не замечал и начинал возмущаться, когда Цзян Чэн командовал возвращение на лодку.
Когда над озером сгустились сумерки, они уже привычно собрались в Зале Меча, чтобы обсудить, что нового смогли узнать за прошедший день. Это должна была стать очень короткая встреча, нового не узнали практически ничего.
– Мы сделали опись всех вещей на корабле, – говорил Юй Цэньюнь, раскладывая перед собой мелко исписанные листы. – Но на первый взгляд ничего странного или просто необычного в них нет. Только то, что сваренный рис не портится.
Цзян Чэн кивнул. Он в описи не участвовал – в это время он осматривал верхнюю палубу, проверял работоспособность очевидно осадного механизма и пытался разжечь жаровню. Этого так и не получилось – он пробовал использовать талисманы, пробовал высекать искру и даже принёс один раз горячие угольки из кухонной печи, но пламя, едва схватившись, затухало снова. Не горело даже масло. Наверное, это тоже что-то да значило, но они никак не могли понять, что.
– У меня совсем ничего, – хмуро сказал он.
– Что ж, это тоже результат, – оптимистично сказал Юй Цэньюнь и склонился над своими бумагами.
Цзян Чэн, не желая сбить его с мысли, обошёл Юй Цэньюня со спины и смотрел теперь через его голову. И правда, ничего интересного. Постели, одежда, посуда… совсем немного денег… Се Цю нашёл даже списки экипажа и короткие заметки о движении корабля, написанные такой ужасной скорописью, что Цзян Чэн мог сходу сложить в лучшем случае три-четыре слова из десятка. Если там и крылась подсказка, то пока она ускользала.
– Ваши колокольчики? – на всякий случай спросил он.
– Никак не реагировали.
Цзян Чэн кивнул. Он этого и не ждал, колокольчики не прозвонили ни разу.
От ворот доносился какой-то шум, выставленные на стражу ученики ругались с очередным посетителем. Цзян Чэн готов был поклясться, что в течение дня в Пристань Лотоса приходило не так уж много людей, но за эти дни он как-то понял, что ошибался.
Несмотря на то, что он лично, во всеуслышанье и недвусмысленно объявил и в соседних деревнях, и в Юньпине о том, что ворота Пристани Лотоса останутся в ближайшие дни закрытыми, поток желающих поглазеть на резиденцию Юньмэн Цзян не иссякал.
Цзян Чэну даже пришлось удвоить на воротах стражу – так они казались внушительнее и спорить с ними хотели единицы. Но вот попался, похоже, всё-таки кто-то упорный.
Ляо Шихань оторвался от своей части описи и прислушался.
– Эту бы настойчивость, да к делу… – проворчал он. – Мне сходить проверить?
Цзян Чэн не ответил. Он слушал внимательно, склонив голову набок. Кто бы ни пытался силой войти в ворота Пристани Лотоса, он будет отброшен назад, а лучше – останется лежать перед стенами как напоминание другим.
Один раз сюда уже вошли враги. Цзян Чэн поклялся сделать всё, чтобы это не повторилось. Тогда он тоже был в Зале Меча, а матушка ударила Вэй Усяня Цзыдянем… и в воздухе пахло опасностью и грозой, а потом вдруг сразу кровью.
Кровью и дымом.
Цзян Чэн уронил поднятую руку и медленным шагом двинулся к выходу. Какая-то его часть страшилась того, что сейчас увидит. Какая-то – точно знала, что он сейчас увидит. Ещё какая-то, самая маленькая и самая разумная, кричала о том, что это уже было, было и прошло, много лет назад, но её голос тонул в крови и в дыму.
Голоса всех в зале тонули в крови и дыму. У него на руке выбросил сноп искр готовый к бою Цзыдянь. Цзян Чэн краем глаза увидел его и отметил это и тут же выбросил из головы. Цзыдянь – матушкино оружие и никак не может быть на его пальце, а значит, не нужно об этом и думать.
На улице кричали и Цзян Чэн должен был быть там, с ними. Сражаться с ними и умереть вместе с ними.
– Цзунчжу! – тревожно крикнули ему в спину.
Отец далеко в Цишане, так что, возможно, в какой-то степени это действительно было так.
– За мной, – скомандовал он и вышел наружу.
Здесь было шумно, даже громко, и по двору сновали люди. Он, как ни старался, не мог разглядеть ни одного знакомого лица. Это были не старшие ученики отца, это были не его шиди, он вообще не знал, кто это был, знал только, что должен защитить свой дом. Саньду сам прыгнул ему в руки, и он приготовился к удару.
– Цзунчжу!
Кто-то повис на его плечах, отводя локти назад, не давая места для настоящего замаха. Цзян Чэн легко, играючи, стряхнул его с себя и плавно повернулся, занося меч. Он почти опустил его, но заметил краем глаза своё отражение в отглаженном, начищенном лезвии, и это отрезвило его. Он был старше в отражении, а что самое важное – по вискам были уложены и уведены в привычный пучок две тонкие косицы, такие же, как носил отец. Такие, как Цзян Чэн никогда не позволил бы себе заплести.
Ляо Шихань воспользовался его замешательством и снова перехватил руку с Саньду. Сам он всё ещё не был вооружён.
– Вэнь, – хрипло сказал Цзян Чэн. – Цишань Вэнь напали.
– И вы прогнали их отсюда, цзунчжу. Прошли годы с их нападения. Уже и Вэней-то нет никого.
– Нет?
В голове возникло неприятное ощущение, словно кто-то тянул запутавшуюся нить, а она никак не хотела выходить из клубка. Война закончилась, закончилась давно. Они победили. Дети, которые родились в год нападения, уже почти взрослые. У многих уже даже есть свои дети.
Цзян Чэн глубоко выдохнул и вогнал Саньду в ножны.
– Это невыносимо, – сказал он. – Когда снова...
Ляо Шихань, презрев условности, протянул руку и коснулся его предплечья, медленно, чтобы успеть убрать, если глава сочтёт это оскорбительным. Цзян Чэн не любил, когда к нему прикасались, и вообще предпочитал разговаривать с людьми с расстояния нескольких шагов, но в этот раз прикосновение было приятно. Приносило утешение.
– Больше никогда, цзунчжу, – серьёзно сказал он.
Цзян Чэн помнил: во время войны Ляо Шихань был совсем мальчиком, но его отца убили, а двух старших братьев искалечили Вэни, когда отступали из Пристани Лотоса. Боялись преследования. Он знал, про что говорил.
Цзян Чэн кивнул, и его первый ученик кивнул тоже и отступил.
- У ворот продолжается, - безмятежно сказал он. – Хочу посмотреть, что происходит.
Что же, почему бы и не посмотреть, тем более, что ноги принесли его довольно близко к основным воротам.
Он придал Пристани Лотоса более классический вид, чем она имела при отце – из соображений безопасности в первую очередь – и главный вход с широкими резными воротами вёл сначала в неширокий двор-вайюань, из которого другие ворота, не менее хорошо укреплённые, вели уже в саму Пристани Лотоса.
Голоса, которые долетали до Цзян Чэна даже через ворота, были слишком громкими, чтобы думать, что их обладатели ссорятся за пределами Пристани Лотоса. Значит, незваный гость проник уже в вайюань. Такая наглость заслуживала по крайней мере внимания, и Цзян Чэн, указав Ляо Шиханю следовать за собой, пошёл на звук сам, и у самых ворот он этот голос просто узнал.
Даже не голос – он по-прежнему оставался чужим, пусть и знакомым, но как же резали слух с детства привычные интонации! Несмотря на пропасть из прожитых лет, несмотря на то, что порознь они прожили больше, чем вместе, всё равно – привычные.
– Меня он примет! – с совершенной уверенностью в голосе говорил Вэй Усянь. – Вот увидишь. Если он узнает, что я здесь, он позволит мне войти!
Цзян Чэн глубоко вздохнул, смиряясь с неизбежным, и проскользнул за ворота.
– Уже вся Пристань Лотоса знает, что ты здесь, – недовольно сказал он. – Ещё немного громче, и долетит до Юньпина. Зачем пришёл?
Цзян Чэн жестом отпустил ученика на свой пост, и тот с явным облегчением, очень быстрым шагом, ушёл со двора. Прошлый визит Вэй Усяня в Пристань Лотоса закончился плохо. Это подзабылось за последующими событиями, но многие из его людей помнили.
– Цзян Чэн! – обрадовался Вэй Усянь. – Скажи, что я могу войти?
Цзян Чэн поморщился, ему было неприятно теперь такое обращение. По этому имени его не называл никто с того самого момента, как умерла госпожа Цзинь. Он был бы рад услышать его снова из уст Вэй Усяня, но не теперь. Не когда Вэй Усянь решил разорвать все связи между ними. Это так и не отболело насовсем. Потери всегда оставляли в Цзян Чэне глубокие раны. Ему казалось – до конца и не отболит никогда.
– Пристань Лотоса закрыта для чужаков, – напомнил Цзян Чэн. – Если ты не знал об этом раньше, то тебе сказали у ворот. Почему ты всё ещё здесь?
Вэй Усянь не смутился его резкостью, только упрямо откинул назад длинные волосы. Этот жест тоже был совершенно его. Удивительно, насколько он оставался Вэй Усянем даже в этом теле, совершенно непохожим на него настоящего. А что теперь настоящее? Того Вэй Усяня не существовало уже много лет, но привычки остались, даже те, которые казались совершенно телесными.
– Именно поэтому. Ты правда хочешь говорить здесь?
Цзян Чэн скрипнул зубами, но решил, что и правда говорить здесь, где много ушей, идея плохая, неизвестно, что у него на уме и что он ещё может сказать. Можно было выгнать его за пределы Пристани Лотоса, но он-то точно в состоянии разглядеть проклятый корабль, и вполне вероятно, что уже его разглядел, тут прятать нечего. А кроме того, где-то в глубине души всё же шевельнулся интерес: что нужно от него Вэй Усяню, да ещё именно теперь?
– Иди за мной, – сказал он наконец. – Ляо Шихань, с нами.
– А если это тайна? – забавляясь, поинтересовался Вэй Усянь.
– Это мой первый ученик, - сказал Цзян Чэн. – От него нет тайн.
Этот выстрел попал в цель. Вэй Усянь коротко скривился и в самом деле замолчал. Цзян Чэну не принесло это радости, но лёгкое удовлетворение он всё-таки почувствовал. Свидетельство того, что Вэй Усянь тоже не до конца смог попрощаться с прошлым, было отчего-то приятным.
– У тебя неприятности, – без обиняков сказал Вэй Усянь, когда они остались втроём во всём зале Меча.
– С чего ты взял? – презрительно спросил Цзян Чэн.
Мысли его, в отличие от слов, не были спокойны. Он рассматривал Вэй Усяня и искал малейшую деталь, которая могла бы подсказать, что, и главное, откуда он знает. У Цзян Чэна мелькнула мысль о Лань Сичэне, но он почти сразу отверг её. Несмотря на то, что по времени всё неплохо совпадало, он не мог себе представить, чтобы благородный Цзэу-цзюнь разбрасывался его секретами. И тем более перед Вэй Усянем.
Может быть, он чересчур верил в Лань Сичэня… но должен же человек во что-то верить? Время рассудит.
– Это же очевидно, – сказал Вэй Усянь очень поучительным тоном, таким, что ему тут же захотелось отвесить подзатыльник, словно им снова стало по пятнадцать лет. – Люди говорят, что ты запретил вход в Пристань Лотоса, потому что твоя женщина должна привести в мир ребёнка. Любой, кто тебя знает, может сказать, что это отговорка!
– С чего вдруг? – огрызнулся Цзян Чэн. – И это не отвечает на вопрос, зачем здесь ты.
– Если бы это была твоя женщина, она давно бы уже носила звание хозяйки Пристани Лотоса, – отмахнулся Вэй Усянь от него так, словно это было совершенно очевидным. – А в Юньпине поговаривают, что в ордене Цзян люди сходят с ума и боятся и шага ступить в эту сторону.
– Незаметно что-то, что они боятся, – вздохнул Цзян Чэн, чувствуя, что от Вэй Усяня в ближайшее время он вряд ли отвяжется. – Как ты услышал так быстро?
К его удивлению, Вэй Усянь совсем немного, но смутился.
– Мы были недалеко отсюда.
– «Мы»?
– Я счёл, что если приду с Лань Чжанем, то не попаду даже во внешний двор.
Вот тут он был совершенно прав. Цзян Чэн был готов встретить в своём доме Вэй Усяня, потому что Вэй Усянь, как ни отрицай, имел значение раньше и сохранил его до сих пор. Но вот Лань Ванцзи он в Пристани Лотоса терпеть бы не стал. Цзян Чэна не удивило то, что Вэй Усянь это понял, но очень удивило то, что он вообще об этом задумался. Он коротко кивнул, признавая правоту Вэй Усяня.
– Тебя настолько притягивают загадки, что ты готов на такие жертвы? – с лёгкой иронией спросил он.
– То есть загадка всё-таки есть? – ослепительно улыбнулся Вэй Усянь и тут же посерьёзнел. – Я хочу помочь.
– Нет.
– Я могу помочь.
– Я знаю. Всё ещё нет.
Ляо Шихань, до этого не мигая смотревший на Вэй Усяня, видимо, ожидающий от него неприятностей, не выдержал, кинул короткий испытующий взгляд на Цзян Чэна.
– Расскажи мне хотя бы, с чем вы имеете дело?
– Это дело ордена Цзян.
– Но…
В закрытые двери постучали, оповещая о своём присутствии. Цзян Чэн круто обернулся к ней, втайне радуясь, что кто-то прервал его беседу с Вэй Усянем и одновременно испытывая лёгкое раздражение от того, что ученики посмели нарушить его приказ не беспокоить, а ещё – лёгкий страх от того же самого.
– Войди, – приказал он.
В дверь проскользнул всё тот же несчастный ученик, которому выпала сегодняшняя стража. Он согнулся в поклоне сразу, едва шагнул через порог, и застыл так, явно опасаясь гнева своего главы.
– Прошу простить, – сказал он глухо. – У ворот Цзэу-цзюнь.
– Пригласи его сюда, – обрадовался Цзян Чэн. – Немедленно. И пусть принесут чай.
– Значит, дело ордена Цзян, – протянул Вэй Усянь.
И мерзко засмеялся.
Цзян Чэн ждал письма, надеялся на то, что Лань Сичэнь примет во внимание его просьбу, но никак не ожидал, что он появится лично. Его это порадовало даже больше, чем он готов был признать – помимо того, что участие Лань Сичэня откроет им двери библиотеки почти наверняка, удивительно и приятно было почувствовать, что за пределами Пристани Лотоса есть человек, который придёт, если он попросит.
– Вэй Усянь, – предупреждающе сказал он. – Просто помолчи, а то клянусь, я выброшу тебя отсюда как собаку.
– То есть пока ты не собираешься этого делать? – с раздражающим удовлетворением отметил Вэй Усянь, и Цзян Чэн чуть не передумал прямо сейчас.
– Я пока не знаю. Зачем ты здесь?
– Я хочу помочь. Почему тебе так сложно в это поверить?
– Ты ничего мне не должен, – сказал Цзян Чэн. – И я тебя не звал. Ты теперь чужой здесь.
Вэй Усянь напрягся, его обычная нахальная улыбка исчезла. Он слегка подался вперёд, как будто снова решал в своей голове сложную загадку.
– Это правда так?
– Ты так решил.
– А ты?
– А я принял твоё решение.
– Цзян Чэн…
– Не называй меня так. Хорошо, я позволю тебе послушать, потому что так или иначе ты всё равно обо всём узнаешь. Но потом ты покинешь Пристань Лотоса.
Вэй Усянь дёрнул бровью, но неожиданно отступил, рассудив, наверное, что малая победа – это тоже победа. На его лице по-прежнему отражалось напряжённое размышление, но он замолчал.
Цзян Чэн выдохнул и заставил себя расслабить плечи, не желая встречать Лань Сичэня обозлённым и не желая дать ему ни малейшего повода подумать, что ему не рады. Вэй Усянь, как всегда, смешал все его планы. Логика подсказывала, что Вэй Усянь мог быть полезен – знания, которыми обладал он, выходили за границы тех, которыми могли обладать и сам Цзян Чэн, и Лань Сичэнь, а острый ум мог оценить то, что упускали из внимания другие.
Но что-то внутри Цзян Чэна сопротивлялось. Может быть, глубокая обида, и это раздражало его даже больше, чем вмешательство Вэй Усяня. Если бы ему было всё равно, он бы без колебаний принял предложенную помощь. Но несмотря на все усилия, ему всё ещё было не всё равно.
Лань Сичэнь в сопровождении ученика вошёл в комнату. Цзян Чэн тут же подчёркнуто отвернулся от Вэй Усяня и поклонился ему.
– Цзэу-цзюнь, – тепло поприветствовал он. – Я благодарен, что вы откликнулись на мою просьбу.
Лань Сичэнь кинул удивлённый взгляд на Вэй Усяня, но ничего не сказал, а вернул поклон.
– Я всегда рад помочь другу.
– Располагайтесь, сейчас принесут чай. Я рад видеть вас, но не ждал визита и оказался не готов. Прошу прощения.
– Это не имеет значения, – улыбнулся Лань Сичэнь. – Я прилетел сам потому, что наша библиотека не смогла дать ответ на заданный вами вопрос. Если вы не возражаете, я хотел бы ознакомиться с ним сам. Или, быть может, господин Вэй…
– Господин Вэй уходит, – сказал Цзян Чэн.
– «Вэй Усянь» звучало лучше, – пробормотал себе под нос Вэй Усянь, очень тихо, но Цзян Чэн всё равно услышал.
– Ты помнишь, что я сказал?
– Молчу.
Лань Сичэнь кинул ещё один осторожный взгляд на Вэй Усяня и спросил уже напрямую:
– Мы можем говорить сейчас?
– Да, – вздохнул Цзян Чэн. – Господин Вэй услышал о проблемах в Пристани Лотоса и решил навязать мне свою помощь.
В воздухе невысказанным повисло «снова».
– Хорошо, – согласился Лань Сичэнь и вытащил из своего мешочка цянькунь несколько свитков.
– К сожалению, мне нечего рассказать. После вашего письма я провёл в библиотеке весь день, рассчитывая найти хоть что-то, но не слишком преуспел. Я сделал списки с упоминаниями событий, хотя бы немного подходящих под ваше описание, но, боюсь, что это не совсем то, что вы имели в виду.
Цзян Чэн взял в руки один лист и коротко просмотрел его, но ничего подходящего в самом деле не обнаружил. Занятно, он боялся, что Лань Сичэнь может отказать ему в просьбе просмотреть библиотеку, но не допускал даже мысли о том, что ничего в ней не найдёт. Может быть, помощь Вэй Усяня и в самом деле придётся кстати, как ни неприятно это сознавать. Что ж, выбирать между гордостью и безопасностью ордена Цзян Чэну будет не впервые.
– Тогда слушайте. Я расскажу вам подробнее, чем смог в письме. Шесть дней назад меня разбудили ночью потому, что в озеро под покровом тумана вошёл многопалубный корабль…
Пока Цзян Чэн последовательно рассказывал о событиях последних дней и о том, что им удалось за это время узнать, все молчали, даже Вэй Усянь. Он слушал, явно что-то про себя обдумывал, то хмурился, то принимался отстукивать по столу замысловатую дробь. Лань Сичэнь даже не двигался, вслушиваясь в его слова, а после того, как Цзян Чэн закончил, спросил:
– У вас есть записи?
– Конечно. Ляо Шихань, принеси.
Вэй Усянь дождался, пока он выйдет, и спросил:
– И что, ни малейшего следа энергии обиды?
Цзян Чэн покачал головой.
– Я ничего не почувствовал. Ни один из моих людей ничего не почувствовал. И даже твой проклятый компас не отреагировал.
– Я хочу на это посмотреть.
– Нет, - сказал Цзян Чэн. – Ты разве меня не слышал? У него есть влияние на людей.
– Ну и что? Если бы я боялся влияния на себя, я бы…
– Был бы жив, скорее всего.
– Сразу умер бы в курганах!
– Если осматривать корабль извне, ничего не происходит? – спросил Лань Сичэнь.
Цзян Чэн отвлёкся от спора с Вэй Усянем и кивнул.
– Тогда я предлагаю подойти к нему на лодке. Не буду скрывать, и мне тоже любопытно. Такого ещё не описывал никто.
Цзян Чэн помедлил, но не нашёл в этом плане видимой опасности. Подставлять под удар чудом вернувшегося Вэй Усяня и главу ордена Гусу Лань он не хотел совершенно, но уже начал догадываться, что навряд ли сможет оградить их от их же собственного любопытства.
– Тогда прочитайте записи и будьте готовы спуститься в лодки.
Они взяли два маленьких сампана. Цзян Чэн, после короткого раздумья, выбрал себе в спутники Лань Сичэня, а с Вэй Усянем вторым поставил Ляо Шиханя и почти сразу понял, что ошибся: те двое неприязненно поглядывали друг на друга, но одно хорошо – хоть молчали.
Цзян Чэн первым спустился в лодку и предложил руку Лань Сичэню. Несмотря на то, что он знал, что Лань Сичэнь ловок с веслом, никто не мог быть так хорош на воде, как уроженец Пристани Лотоса. Лань Сичэнь благодарно кивнул и перешёл на нос, с заметным восхищением разглядывая возвышающуюся над озером громаду корабля.
– Я так много читал о них в детстве, – сказал он, когда Цзян Чэн оттолкнулся от пирса и сделал первый широкий гребок. – Дядя говорил, что я одержим кораблями и это мешает мне исполнять свои обязанности.
– Может быть, нам это поможет теперь.
– Прошло много лет.
Даже по голосу было слышно, что Лань Сичэнь улыбается – и хотя в общем-то радоваться тут было нечему, Цзян Чэн невольно улыбнулся тоже. Его лодка легко скользила, разрезая воду, с каждым мерным взмахом весла приближаясь к пугающе неподвижному кораблю.
Он, несомненно, был реален, Цзян Чэн поднимался на него не раз, мелкие волны ударялись о борт и откатывались мелкой рябью назад, но вместе с тем ни ветер, ни движение воды не могли сдвинуть с места плавучую крепость. Она не меняла своего положения на озере, Цзян Чэн не поручился бы за меньшее, но с того момента, как её увидели, она не сдвинулась и на чжан. Ему казалось, что её не тронула даже лёгкая качка. Ветер не унёс ни уголька из открытой жаровни.
На второй лодке спор за весло закончился наконец в пользу Ляо Шиханя. Он быстро догнал лодку Цзян Чэна и пристроился на корпус позади. Вэй Усянь тоже стоял на носу, сначала – с раздражённым и даже обиженным лицом, на котором по мере приближения к кораблю всё яснее проступал почти детский восторг.
– Он такой большой! – крикнул он, когда лодки установили верное расстояние. – Я даже не знал, что такие бывают!
– Это крепость, – сказал Лань Сичэнь. – Она может держать осаду. Посмотрите на верхнюю палубу, это метательное орудие. Скажите, глава Цзян, там есть жаровня? Должна быть!
– Есть, – подтвердил Цзян Чэн. – Вам это нравится?
– В одиннадцать лет я бы отдал всё, чтобы посмотреть на такой вблизи!
Лань Сичэнь и выглядел теперь как мальчишка. До сих пор Цзян Чэну казалось, что ему придётся ограждать от глупостей Вэй Усяня, но теперь он не был так в этом уверен. Лань Сичэнь, казалось, был готов махнуть с лодки на борт сразу, как только они приблизятся.
– А потом? – невольно заинтересовался он.
– Потом я познакомился с Минцзюэ и меня целиком захватило фехтование. Дядя вздохнул с облегчением!
Цзян Чэн рассмеялся. Удивительно, как настоящий Лань Сичэнь был непохож на того человека, которого он представлял всему миру совершенствующихся на советах. В том идеальном, благородном, но прохладном господине никогда не заподозрить было такой страсти.
– Я люблю более подвижные лодки, – зачем-то сказал он. – В юности я даже выигрывал состязания несколько раз.
– Ты был почти непобедим! – крикнул Вэй Усянь с соседней лодки, и Цзян Чэн мысленно послал ему проклятие.
Он действительно был хорош в свои семнадцать и для своих семнадцати. Но каким он мог бы стать после, узнать было не суждено. Его умение обращаться с лодками очень помогло на войне, но больше иначе, чем по делу, он в лодку не спускался.
– Мы можем подойти ближе? – спросил Лань Сичэнь.
– Конечно.
Он повернул ближе к кораблю и медленно двинулся вокруг корабля. Лань Сичэнь заворожённо смотрел, но спасибо ему, попыток прикоснуться не делал.
– Ему не больше сорока лет, – сказал он, когда они обошли половину. – Раньше так не оснащали. И эти уключины тоже… нет, не больше сорока. Хотя выглядит так, будто недавно сошёл с верфи. На корпусе почти нет повреждений, краска на носовой фигуре всё ещё яркая… Но вёсел не хватает.
– Часть внутри, – сказал Цзян Чэн. – Там всё выглядит так, словно корабль покидали в спешке. Кто-то вытащил весло, кто-то бросил как есть.
– Прискорбно.
– Странно, – донеслось со второй лодки. – Действительно, нет энергии обиды. А если я…
– Не смей, Вэй Усянь! – рявкнул он, но конечно же, опоздал.
В таком большом озере энергии обиды не может не быть совсем, даже несмотря на близость Пристани Лотоса. В нём неизбежно тонут люди из соседних деревень. В нём мелкие рыбы становятся добычей рыб покрупнее, а те, в свою очередь, попадаются птицам или в рыболовные сети.
Вэй Усянь стянул её, сколько мог, в свои руки и бережно прикоснулся к борту.
Цзян Чэн одним движением развернул лодку так быстро, что Лань Сичэнь счёл за лучшее присесть на носу, чтобы не свалиться нечаянно в воду. Мелькнули перед глазами высокие борта корабля и зеленоватая глубокая вода.
Как скорость смазывала чёткость во взоре, так же на мгновение смешались и его мысли. Цзян Чэн, слегка дезориентированный, переступил на месте, вновь ловя равновесие, и снова опустил весло в воду.
Они всё-таки попали в неприятности – с досадой подумал он. Они отправились охотиться на гулей, но встретили что-то иное, более страшное. Никто не предвидел этого, даже возглавлявший их Лань Сичэнь.
Огромное озеро расстилалось перед ним, ловило солнце, возвращало его лучи ослепительными бликами, а где-то в его глубине затаилась смерть. Они охотились на гулей и дома тоже, на великих озёрах, а иногда даже на реке, но никогда раньше он не испытывал такого тягучего тревожного чувства неизбежной беды.
И Вэй Усянь…
Вэй Усянь пронёсся по воздуху мимо него и неловко плашмя упал в воду. Цзян Чэн вскрикнул от неожиданности и широким гребком послал лодку к нему как мог быстро. Да, Вэй Усянь прекрасный пловец, но кто же знает, что таят в себе эти волны.
Несколько очень долгих мгновений не происходило ничего, но потом над водой показалась мокрая голова. Вэй Усянь озадаченно встряхнулся и, оглядевшись, ухватился за протянутое весло. Цзян Чэн рывком поднял его на лодку и тут же встряхнул за плечи.
– Ты совсем сдурел? – прорычал он.
Вэй Усянь сплюнул воду. С его волос смешно свисала какая-то водоросль, и в иное время Цзян Чэн первый бы над ним посмеялся, но не сейчас же, не у всех на глазах.
– Нужно было попробовать, – беспечно произнёс он.
– Хватит нас позорить, – сбавил голос Цзян Чэн. – По тебе будут судить Юньмэн Цзян, придурок!
– Что?.. – глупо переспросил Вэй Усянь.
Это только сильнее разозлило Цзян Чэна. Он столько его просил, столько кричал на него, столько угрожал, но не действовало решительно ничего. Вэй Усянь всё продолжал выставлять себя на посмешище, а вместе с этим неизбежно весь орден. Если таков старший ученик, то каковы тогда остальные?
– Цзунчжу! – окликнул его смутно знакомый голос. Цзян Чэн вздрогнул и отвёл на мгновение взгляд от Вэй Усяня.
Всё снова сдвинулось и зрение на мгновение потеряло чёткость. Цзян Чэн сильнее вцепился в плечи Вэй Усяня, пережидая внезапную дурноту, а когда снова увидел его, то не узнал. На него смотрел кто-то совсем незнакомый, немного ниже ростом его самого и уже в кости, чем Вэй Усянь. Смотрел растерянно, как будто тоже не понимал, кого видит перед собой.
– Кто ты? – отшатнулся от него Цзян Чэн. – Где Вэй Усянь?
Он даже позабыл, что стоит в лодке и обязательно опрокинулся бы в воду, если бы его не поддержал под локоть Лань Сичэнь.
– Господин Цзян, – мягко сказал он. – Вы помните, где находитесь?
– На озере Билин, – нетерпеливо ответил он. – Первый молодой господин Лань? Где Вэй Усянь?
Лань Сичэнь осторожно повернул его за плечо.
– Вы находитесь в Пристани Лотоса, Цзян-цзунчжу. Попробуйте вспомнить.
И в самом деле, его глазам предстали острые коньки крыш и развевающиеся на ветру фиолетовые стяги. С мостков смотрели люди. Цзян Чэн узнал сначала Юй Цэньюня, потом ещё двоих из младших учеников, и усилием воли вернулся к реальности.
Лань Сичэнь продолжал поддерживать его за плечо, и впервые он был этому рад. Это прикосновение определённо принадлежало настоящему. Позволяло найти путь в том шторме, в который превратился на мгновение его разум.
– Я помню, – медленно сказал он. – Можете отпустить.
Но Лань Сичэнь не отпустил.
Ляо Шихань подвёл сампан вплотную и плотно зацепился веслом за чужой борт. Цзян Чэн бездумно сунул весло Вэй Усяню, и тот почти без промедления ловко уложил и его тоже. Теперь между лодками можно было переходить так же уверенно, как по мощёной дорожке. Удивительно, он и эту уловку до сих пор помнит… В юности они сцеплялись так вёслами для устойчивости и могли долго дрейфовать, лёжа в лодках и глядя в безоблачно синее небо, иногда брызгаясь в задремавшего друга водой, иногда обмениваясь полудетскими ещё секретами и мечтаниями…
– Вот поэтому я и не хочу, чтобы вы поднимались на борт, – после короткого молчания сказал он.
Вэй Усянь перебежал обратно к Ляо Шиханю, но весло не взял, наоборот, уселся на носу, скрестив ноги. На его лице застыло какое-то новое выражение, болезненно-задумчивое, незнакомое Цзян Чэну.
– Я думаю, что увидел всё, что мог снаружи, – негромко сказал он. – Можем возвращаться назад.
Юй Цэньюнь дожидался их на пирсе, чуть только не приплясывая от нетерпения и сразу же увлёк с собой в Зал Меча. Цзян Чэн не очень-то хотел именно сейчас обсуждать произошедшее, он всё ещё ощущал пережитое унижение, а кроме того, его удивлял и немного смущал ушедший в себя молчаливый Вэй Усянь.
Вэй Усянь редко молчал, предпочитая маскировать досужей болтовнёй свои переживания. Если бы Цзян Чэн понимал это в юности, возможно, что-то пошло бы по-другому, но он не понимал. Размышлять он тоже предпочитал вслух, даже если его выкладки стороннему слушателю были непонятны. Что должно было прийти ему в голову такого, чтобы заставило замолчать, Цзян Чэн и предположить не мог.
– Что вы сделали? – Юй Цэньюнь набросился на Вэй Усяня сразу же, как только за ними закрылась дверь. – Мы за несколько дней не смогли добиться никакой реакции!
– Я создан для того, чтобы добиваться реакции! – мгновенно влился в разговор Вэй Усянь, но глаза его оставались задумчивыми.
– Цзунчжу сказал, чтобы ты этого не делал, – раздражённо бросил Ляо Шихань.
Он сам не смел пока ослушаться Цзян Чэна, но Цзян Чэн готов был спорить, что он сейчас очень Вэй Усяню завидует. Он рвался на этот корабль с самого начала, но Цзян Чэн боялся совсем обезглавить орден и запрещал.
– Когда он вообще меня слушал?
Вэй Усянь коротко закатил глаза.
– В чём смысл быть единственным в своём роде и не воспользоваться этим?
– Кладбища полны таких единственных.
– Почему все твои пророчества такие мрачные?
– Потому что я реально смотрю на вещи.
– И всё же, – снова вмешался Юй Цэньюнь, – что вы сделали?
– Я коснулся его энергией обиды, – охотно ответил Вэй Усянь, с заметным облегчением соскочив с неприятной темы. – Вообще-то я надеялся, что мне отзовётся энергия обиды, заключённая в нём, я никак не мог поверить, что её нет. Но её действительно нет. Хуже того, корабль оттолкнул её, ну и меня заодно. Но это того стоило.
– Вы что-то почувствовали?
– Удивление, – хохотнул Вэй Усянь.
– А те, кто наблюдал со стороны?
– Я не видел, – качнул головой Лань Сичэнь. – Я смотрел на корабль.
– Ничего, – неохотно признал Ляо Шихань. – Только энергию обиды, которую собрал господин Вэй.
– Интересно…
Юй Цэньюнь принялся записывать всё, что увидел сегодня. Лань Сичэнь недолго смотрел за тем, как на бумаге выстраиваются ряды иероглифов, а потом сказал:
– Могу дополнить, что этому кораблю не больше сорока лет, а скорее меньше, если судить по краскам и оснастке. Это боевой корабль, и я думаю, что мы можем хотя бы предположить, ради каких битв он был построен. Цзян-цзунчжу, есть ли в вашей библиотеке свидетельства о войнах, которые ведут люди за пределами цзянху?
– Не слишком много, – с досадой признал Цзян Чэн. – Но попробовать можно. Если мне предоставлялась такая возможность, я просил записать для меня события в неизвестных мне частях мира. Но эти сведения неполны.
– Библиотека Облачных Глубин тоже не хранит все знания мира, – сказал Лань Сичэнь. – Но всё же часто помогает нам. Давайте попробуем.
– Что нам это даст?
Лань Сичэнь пожал плечами.
– Не знаю. Но вдруг что-то даст?
– Хорошо. Моя библиотека открыта для вас.
– А для меня? – поинтересовался Вэй Усянь.
– Я от тебя не избавлюсь на этот раз, да? – в воздух спросил Цзян Чэн.
Вэй Усянь впервые с того момента, как поднялся в его сампан, ослепительно улыбнулся. Цзян Чэн отвернулся. Видение на лодке всколыхнуло в нём воспоминания и прежние чувства, из тех, которые он старательно давил в себе с того самого момента, когда Вэй Усянь в Безночном Городе обратил своих мертвецов против живых людей. Против него. Против даже сестры. Цзян Чэн помнил тот момент всепоглощающего ужаса и изумления, когда восставший мертвец нанёс ей первую рану.
Сейчас он, как ни старался, не мог вызвать в себе тот ужас и ту ненависть, что едва не сожгла дотла и его самого тоже. Даже обиду – и ту не мог. Перед его внутренним взором возникал Вэй Усянь – такой, каким он был в пятнадцать лет, надоедливый, шумный, талантливый, совершенно невыносимый и сияющий ярче солнца. Привязанность, от которой он пытался избавиться последние годы, снова подняла голову, и Цзян Чэн почувствовал укол досады. Стоило появиться Вэй Усяню, и он тут же уничтожил плоды его усилий. Как и всегда.
Цзян Чэн придержал Вэй Усяня за рукав, пока все выходили, и, улучив момент, когда внутри оставались они одни негромко сказал:
– Но потом ты уйдёшь.
– Если ты этого хочешь, – серьёзно ответил Вэй Усянь.
И Цзян Чэн не нашёл, что ответить.
В библиотеке он зажёг мерную свечу, но на это мало кто обратил внимание. Юй Цэньюнь уже расчистил самый большой стол и принялся сносить туда всё, что мог вспомнить. В библиотеке Юньмэн Цзян мало было действительно старинных трудов – большую часть того, что украл Вэнь Чао, вернуть так и не удалось. Цзян Чэн скупал книги, когда мог, но такая возможность появилась у него не так давно.
Зато здесь было много списков со старинных трудов. После войны Лань Сичэнь охотно открывал ему библиотеку в обмен на шёлк, а Не Хуайсан – в обмен на краски. Но самую большую ценность для них сейчас представляло то, чего не было почти ни в одном из орденов. Цзян Чэн, силясь восполнить пробелы в знаниях, часто просил учёных людей, просивших приюта или ночлега в Пристани Лотоса, записать для него о происходящем в мире.
В эти-то свитки они и зарылись, стараясь найти хоть какое-то упоминание о сравнительно недавних речных сражениях, достаточно крупных, чтобы вместить плавучую крепость. Как-то само собой вышло так, что Вэй Усянь поделил край стола с Ляо Шиханем, и они, коротко беззлобно переругиваясь, вместе бегло просматривали тексты.
Лань Сичэнь читал и одновременно делился знаниями о кораблях с Юй Цэньюнем, а тот вместо того, чтобы искать, то и дело отвлекался, чтобы сделать себе заметку. Цзян Чэна это злило, потому что у них была вообще-то конкретная цель, и одновременно радовало, потому что это сулило ещё один трактат в библиотеку Юньмэн Цзян.
Он сам устроился между Лань Сичэнем и Ляо Шиханем и с головой ушёл в работу.
Свеча прогорела, потом прогорела ещё одна. И только когда раздался гонг, отбивший первый гэн, Цзян Чэн выпрямился и заставил себя оторваться от свитков. Не так уж много их осталось, и почти всё, что он нашёл, относилось всего к двум столкновениям, которые вели на реке такие большие корабли. Одно из них случилось восемь лет назад, второе – чуть больше двадцати, записки разного авторства расходились во времени на год-два, но подробности совпадали, и Цзян Чэн полагал, что речь всё же об одном и том же сражении. Просто давнем.
Даже он начинал путать сражения, в которых участвовал во время «Выстрела в Солнце», хотя думал, что память о них вырезана у него в костях. Ничего удивительного в том, что в датах ошибаются люди, которые в той войне не участвовали.
– Скоро подадут ужин, – сказал он. – Вернёмся сюда завтра.
– Я думаю, что мы узнали здесь всё, что могли, – сказал Лань Сичэнь. – Я нашёл всего два крупных столкновения, и вижу, что вы тоже. И только одно из них позволяет такому большому кораблю добраться до Пристани Лотоса.
Цзян Чэн задумчиво кивнул. То сражение, что случилось восемь лет назад, произошло далеко, намного выше по течению, ещё до ущелий.
– Он вошёл в моё озеро без гребцов и против течения, – напомнил он.
– Это слабое место в моей теории, – с лёгкой улыбкой согласился Лань Сичэнь.
Цзян Чэн вернул улыбку. С Лань Сичэнем ему было легко. Не приходилось ждать укола или тем более удара.
– Я хочу подняться на борт.
Улыбка Цзян Чэна поблекла.
– Нет, – сказал он. – Вы же видели, что это сделало со мной.
– Видел. Но всё вот это, – он обвёл рукой стол, заваленный бумагами, – хоть и очень интересно и полезно, но на самом деле не даёт нам ответа на вопрос, что случилось.
– Внутренняя часть корабля тоже не даёт.
– Возможно, «Расспрос» даст.
Цзян Чэн на мгновение задумался. «Расспрос» действительно мог помочь. На второй палубе остались вещи, в которых наверняка ещё теплилась память об их владельцах. Но мысль о том, чтобы допустить туда Лань Сичэня… и дело было даже не в том, что если что-то случится с главой Лань в доме Цзян Чэна и с его попустительства, его репутации конец. Дело было в том, что он не хотел, чтобы Лань Сичэнь переживал снова ужасные события своей жизни. Их тоже было много. Не меньше, чем у Цзян Чэна.
– Это интересная мысль, – вмешался Вэй Усянь. – Ты пробовал «Сопереживание»?
Цзян Чэн круто обернулся к нему.
– Нет, и ты не будешь.
Вэй Усянь вскинул руки ладонями вверх, словно демонстрируя согласие.
– Не буду, но…
– «Расспрос» безопаснее, – снова вмешался Лань Сичэнь.
– Завтра посмотрим, – закончил спор Цзян Чэн.
А сам в который уже раз подумал, что ему судьба окружать себя людьми определённого склада. Лань Сичэнь оказался таким же сумасшедшим, как Вэй Усянь или Ляо Шихань. Просто лучше это скрывал.
К большому сожалению Цзян Чэна, к утру Лань Сичэнь не передумал, Вэй Усянь не исчез из Пристани Лотоса, а проклятый корабль оставался неподвижно стоять на волнах тревожного сегодня озера. Впрочем, его проблемы никогда не решались сами собой.
Когда он поднялся, то быстро выяснил, что Лань Сичэнь, верный принципам своего ордена, поднялся ещё раньше. Цзян Чэн без труда нашёл его на берегу озера. Он стоял на мостках и смотрел на воду. Озеро сегодня было неспокойным, волны с шумом накатывали на берег, разбивались о сваи и рассыпались на мелкие брызги, наверняка долетавшие до Лань Сичэня, но тот не отходил и не делал попыток убрать развевающиеся по ветру длинные волосы.
– Доброе утро, Цзян Ваньинь, – поприветствовал он, пользуясь отсутствием посторонних ушей. – Я никогда ещё не видел это озеро неспокойным.
– Вы замёрзнете.
– Конечно нет, – Лань Сичэнь с улыбкой повернулся к нему и жестом предложил встать рядом.
Цзян Чэн не стал отказываться. Ветер тут же швырнул ему в лицо мелкие колючие брызги, сдул остатки сна. Светлое утреннее небо не пятнало ни облачка. Тяжёлые волны переливались зеленью в его лучах, и это было в самом деле красиво, Цзян Чэн понимал, что так привлекло Лань Сичэня. Ему тоже нравилось.
– Будет буря, – сказал он. – К вечеру.
– Откуда вы знаете?
– Знаю, – исчерпывающе пояснил Цзян Чэн, но затем, почувствовав в своих словах грубость, которую туда не вкладывал, поспешил исправиться. – Я не могу это объяснить. Просто чувство, которым обладают те, кто вырос на озёрах. Вы же знаете заранее, когда в горах выпадет снег?
– Конечно, это просто.
– Никогда не мог этого предсказать.
Лань Сичэнь кивнул и они постояли молча. Солнце ещё не вошло в силу и на мостках было по-утреннему прохладно. Приятное начало очередного летнего жаркого дня. Но корабль притягивал их взгляды, и Лань Сичэнь неизбежно вернулся к нему.
– Удивительно, такой ветер, а он будто совсем не раскачивается. Не так, как другие лодки.
Он кинул взгляд туда, где вчера были привязаны сампаны, но лодки уже вытащили на берег и укрыли. Хорошо, иначе в такой волне они бились бы друг о друга или о причал.
– Его не трогают ни ветер, ни волны. Он как будто существует отдельно от них.
– Я всё ещё хочу туда подняться.
– Я не могу указывать вам, Лань Сичэнь. Но я против.
– Я понимаю, почему.
– Но от своих намерений не отказываетесь?
– Нет, – признал Лань Сичэнь. – Только представьте себе, и на нашу долю выпало что-то неизведанное. Разве я могу такое пропустить?
– И корабль?
– И корабль, – улыбнулся он.
Цзян Чэн обречённо вздохнул и развёл руками. Ему не нравилось неизведанное. Оно никогда не несло в себе ничего хорошего.
Вот так и получилось, что совсем скоро он стоял в сампане, скрестив на груди руки, и неодобрительно смотрел, как Лань Сичэнь поднимается на Шоюэ прямо с лодки для того, чтобы изящно сойти на палубу.
Вэй Усянь тоже смотрел, только завистливо.
– Я тоже туда хочу, – сказал он в который уже раз.
– Мало ли, что ты хочешь.
– Но его ты пустил.
– Я не могу ему запретить. А тебе могу.
Лань Сичэнь у них на глазах обошёл верхнюю палубу, заглянул в жаровню, благоговейно погладил влажное дерево закреплённого наверху метательного орудия. Цзян Чэн задержался на нём взглядом, а потом вытащил Саньду для того, чтобы присоединиться к нему на корабле. Вэй Усянь должен был отвести сампан назад, но, разумеется, делать этого не хотел, и когда Цзян Чэн уже занёс ногу для того, чтобы ступить на лезвие, Вэй Усянь схватил его за рукав.
Не то чтобы Цзян Чэн этого не ожидал. Он не разозлился даже.
– Ну? – нетерпеливо переспросил он, ожидая торга или уговоров.
– Ты не хочешь помощи или не хочешь помощи от меня? – с неожиданной и неуместной проницательностью спросил Вэй Усянь.
– От тебя, – после паузы ответил Цзян Чэн.
Вэй Усянь длинно выдохнул и даже как-то стал меньше, как будто такой ответ выбил из него весь воздух и всю уверенность.
– Ты всё ещё настолько меня ненавидишь?
И вот тут и без того невеликое терпение Цзян Чэна лопнуло, как перезревшая дыня.
– Я тебя ненавижу? – опасно тихо переспросил он. – Я тебя? Ты смеешь обвинять меня в том, что я принял твой выбор? Что я должен делать, по-твоему? Отворить двери и ждать тебя на циновке у порога? Когда ты снизойдёшь до того, чтобы отдать ещё какой-нибудь несуществующий долг? Пошёл ты… к демонам, Вэй Усянь! И если ты удовлетворил своё любопытство, уходи из Пристани Лотоса и забудь в неё дорогу!
Но его вспышки никогда не пугали Вэй Усяня. Единственное, что он сделал правильно – это убрал руку от его рукава, но не отвернулся, не взял весло и тем более не исчез с его глаз. Стоял и смотрел внимательными тёмными глазами, в которых не было теперь ни тени веселья.
– Не было никакого долга, – удостоверившись, что Цзян Чэн не собирается прямо сейчас сбросить его в воду или подняться в воздух, обрывая разговор, сказал он. – И мне жаль, что ты понял мои слова именно так.
– Как ты сказал, так и понял.
Вэй Усянь покачал головой.
– Тогда зачем?..
Цзян Чэн сам не знал, что хотел спросить. «Зачем» – что? «Зачем ты заставил меня поверить в то, что я никогда для тебя ничего не значил»? Он скорее откусил бы себе язык, чем произнёс что-то настолько честное и уязвимое одновременно, поэтому замолчал, но Вэй Усянь каким-то образом понял.
– Я не хотел снова поднимать этот груз, – грустно ответил он. – И не хотел, чтобы его нёс ты.
– У меня жизнь одна. И я не могу, как ты, просто… стереть её часть.
– Но изменить уже случившееся мы тоже не можем. Я хотел, чтобы и ты перестал смотреть в прошлое и взглянул в будущее.
– Ничего не будет как раньше.
– Я знаю, – Вэй Усянь взъерошил пальцами волосы, как делал подростком, когда волновался. – Но, может быть, будет другое?
- Если ты этого хочешь,- севшим вдруг голосом ответил Цзян Чэн.
Вэй Усянь улыбнулся. Он так легко менялся, и в серьёзных мгновение назад глазах уже снова играли искорки смеха.
– Я хочу, – уверенно сказал он.
Цзян Чэн вдруг понял, что всё снова будет так, как решил Вэй Усянь. А он, как всегда, примет его решение. Это могло бы разозлить, но отчего-то не разозлило, напротив, ощущалось настолько привычно, что казалось почти правильным. Он не нашёл слов, но кивнул.
Вэй Усянь кивнул в ответ и ухмыльнулся.
– А теперь ты можешь взять меня с собой.
– Только при одном условии. Держи своё проклятое искусство при себе.
Вэй Усянь притворно вздохнул, но развёл руками и улыбнулся.
– Как скажет Цзян-цзунчжу.
Цзян Чэн, опасаясь взглянуть на него и рассказать взглядом слишком много, перевёл глаза на корабль, но Лань Сичэня уже не увидел. Наверное, он спустился на вторую палубу, она плохо просматривалась с воды.
Пришлось потратить ещё немного времени для того, чтобы привязать лодку к кораблю – иначе был риск, что её просто снесёт в протоки и реку, а лишаться хорошей лодки Цзян Чэн не хотел. Это было ещё мучительнее, чем говорить. Между ними висело молчание острое, напряжённое, о такое можно пораниться, если нарушить его неосторожным словом или действием, поэтому Цзян Чэн испытал даже облегчение, когда встал всё же на Саньду. Даже несмотря на то, что Вэй Усянь встал перед ним. Так было на самом деле даже лучше – по крайней мере, они не могли видеть лиц друг друга.
– Что-то случилось? – тут же насторожился встретивший их на палубе Лань Сичэнь.
– Только хорошее, Лань-цзунчжу, – весело сказал Вэй Усянь и, соскочив на доски, провернулся вокруг своей оси, силясь охватить взглядом как можно больше.
Цзян Чэн закатил глаза и тоже сошёл на корабль и убрал в ножны Саньду.
– К сожалению, он говорит правду. Вы нашли что-то интересное?
– Здесь интересно всё, – улыбнулся, пряча беспокойство, Лань Сичэнь. – Я думаю, что попытаться стоит.
– Вы будете пробовать вещи каждого? – поинтересовался Цзян Чэн. – Мы не можем быть уверены, что они все мертвы. Может быть даже так, что не мёртв никто. Не так уж много времени прошло.
– Я начну с журналов. У меня есть сентиментальное, не имеющее под собой основания убеждение, что командир должен был погибнуть вместе с кораблём.
Цзян Чэн пожал плечами. Идея не хуже любой другой.
– Я знаю, где они. Сейчас принесу, пока найдите место.
Под крышей ему каждый раз становилось тревожнее, чем снаружи. Наверное, дело было в брошенных вещах – личных, близких сердцу, из тех, которые не оставишь добровольно. У некоторых коек лежало брошенное оружие, в том числе и несколько мечей-цзянь. Цзян Чэн не мог себе представить, что могло заставить его бежать, бросив Саньду. Должно было случиться что-то невозможно страшное, чтобы человек, воин, мог так потерять лицо.
Глядя на это, Цзян Чэн поневоле чувствовал, как с каждым шагом над головой становится всё непрогляднее тьма. Дышать загустевающим воздухом постепенно становилось сложнее. Цзян Чэн однажды упрямо обыскал каждый уголок на этом корабле и занёс в списки каждую найденную вещь. Ни одного тела, ни одной ловушки, ни одной тёмной твари он тут не обнаружил. Ничего, представляющего хоть небольшую опасность, но…
Но вот недопитая чашка, в которой оставался неподвижен чай, несмотря на всё усиливающийся ветер. Вот недописанное письмо. Вот растёртые, но не высохшие за прошедшие дни чернила. Вот миска с пустым рисом, который всё ещё не испортился. Всё это – и многое другое, неубранные кровати, отсутствие пыли и паутины, заглушающие звуки снаружи стены – заставляло его чувствовать себя здесь слишком уязвимым и чужеродным. Отличной мишенью, если уж на то пошло.
Он обыскал здесь всё, но если говорить правду, разве он мог наверняка сказать, что из какого-то тёмного угла на него не направлен наконечник стрелы? Цзян Чэн зябко передёрнул плечами. Нужно взять бортовые записи и выйти наружу. Несложно.
До сих пор он не выносил наружу ничего – отчасти потому, что в том не было нужды. Отчасти, потому, что опасался, что Юй Цэньюнь не сдержит любопытство. Ему очень хотелось вынести с корабля хоть малую вещицу и посмотреть, как она поведёт себя на большой земле, но Цзян Чэн не хотел подвергать людей в Пристани Лотоса опасности. Никто не знает, что несёт в себе этот корабль.
Теперь же он взял в руки записки неизвестных людей, с чувством лёгкого трепета. Дело было не в содержании дневников – этот текст он переписал сам ещё в первый день, в нём не было ничего особенного, только особые приметы того пути, который должен был проделать корабль, да короткие заметки о каждом дне плавания, к большому сожалению Цзян Чэна – без указаний дат или хотя бы года. Дело было в том, что разгадывая загадку и опасаясь ловушки, он старался не задумываться о судьбе этих людей, но зная, что Лань Сичэнь собирается обратиться именно к ним, не задуматься не мог.
Когда он снова вышел на воздух, Лань Сичэнь уже облюбовал место на палубе, прикрытое от пронизывающего ветра стеной, и сидел, наигрывая на гуцине какую-то незнакомую Цзян Чэну мелодию, медленную, наполненную переливами. Он не вкладывал в неё ни капли духовной энергии, но Цзян Чэн всё равно почувствовал, как успокаивается. Такое чувство испытываешь, когда из холодного ключа попадаешь неожиданно в нагретую солнцем тёплую воду.
– Вот, – сказал он, не зная, что ещё сказать.
– Спасибо, – опустил подбородок, обозначая поклон, Лань Сичэнь. – Вы присоединитесь ко мне?
– Я не знаю музыкального языка.
– Это не страшно. Я вам расскажу.
Цзян Чэн уселся на пятки на вежливом отдалении. Конечно, ему было интересно, а кому бы не было? Даже Вэй Усянь, пропавший было на нижней палубе – и тот появился рядом почти сразу же. У него было потрясающее чутьё на моменты, когда начинало происходить что-то интересное.
Лань Сичэнь мягко тронул струны и зазвучала мелодия «Расспроса».
Цзян Чэн смутно помнил её с войны. Лань Сичэнь и её играл так же, как колыбельную, которую играл перед его приходом. Звуки обволакивали, звали, мягко уговаривали, и Цзян Чэн лениво подумал, что если был бы духом – сам бы откликнулся.
Он посмотрел на неуклонно темнеющее у горизонта небо. Буря приближалась, и ему не нужно было смотреть на собирающиеся облака, чтобы это понять. Сам воздух был влажным. Тяжёлым и острым, такой бывает только перед ненастьем. Он кинул взгляд на мостки и с удовольствием увидел, что его люди спокойно готовятся выдержать удар стихии, без его приказа или разрешения.
– Буря будет, – еле слышно сказал Вэй Усянь.
Цзян Чэн кивнул. Надо же, помнит.
Лань Сичэнь плавно отвёл руку от струн. После короткой паузы они зазвучали вновь – не так мелодично, не так нежно, не столько мелодия, сколько нестройные, несогласованные друг с другом созвучия. Лань Сичэнь внимательно вслушивался и иногда играл фразу или две.
– Что он говорит? – не выдержал первым Вэй Усянь.
– Они шли на войну, – монотонно сказал Лань Сичэнь. – Он говорит, что так и не дошли. Он говорит, что они все мертвы.
– Сколько их было?
Изящные пальцы Лань Сичэня коснулись струн.
Пауза.
– Двести сорок человек.
Цзян Чэн покачал головой. Он понимал, что этот корабль вместил бы и четыреста, но осознавал такие числа всё равно с трудом. Он вспомнил, как они в детстве нечаянно утопили сампан, забравшись на него вдесятером. Двести сорок человек на одном корабле – это сложно представить.
Струны звучали, хотя Лань Сичэнь больше не касался их, и это подобие музыки становилось всё более и более нестройным, несогласованным и немелодичным. Ему, по крайней мере, изрядно резало слух.
– Медленнее, – приказал Лань Сичэнь.
Он говорил уверенно, но Цзян Чэн видел, как выступил пот у него на лбу.
– Сколько их здесь? – спросил он.
– Кажется, что все двести сорок, – бледно улыбнулся Лань Сичэнь. – И все хотят сказать.
– Что?
Цзян Чэн и сам понимал, что слышит одно и то же созвучие, но так, словно за струны дёргали одновременно несколько человек, без особенного умения, зато со всей страстью того, кого услышали впервые за много лет.
– Помощь, – сказал Лань Сичэнь без выражения. – Помощь. Помощь. Помощь. Вас слишком много. Я не могу.
– Цзэу-цзюнь…
– Я не могу.
Звуки стали громче, потом ещё громче – назвать это музыкой Цзян Чэн не смог бы при всём желании. Они оглушали вблизи и наверняка долетали до самой Пристани Лотоса. Цзян Чэн скривился, как от боли и схватился за колокольчик – он немного успокоил мечущийся внутри головы звук.
Вэй Усянь попытался забрать гуцинь из рук Лань Сичэня, но отлетел в сторону.
– Помощь, – сказал Лань Сичэнь всё так же ровно, в уголке его рта показалась кровь. – В реке. Далеко. Давно. Давнее предательство. Помощь.
– Лань Сичэнь!
Одна из серебряных струн не выдержала и лопнула. Отлетевший с силой, сделавшей бы честь иному кнуту конец задел руку Лань Сичэня, и на тыльной стороне его ладони появилась длинная рана, мгновенно набухшая кровью. Он отдёрнул руки от инструмента и со стоном откинулся на стену.
Цзян Чэн, не думая, отшвырнул в сторону гуцинь и кинулся к нему, стараясь заранее угадать, чем он может помочь, и, не тратя время на то, чтобы спросить разрешения, взял его за запястье. Пульс ударялся в подушечки пальцев с бешеной скоростью. Цзян Чэн почти сразу сбился и считать перестал.
– Нам нужно уйти, – сказал он. – Вы можете идти?
– Не нужно. Я в порядке.
– Это неправда.
– Только заберите от меня цинь.
Цзян Чэн только сейчас понял, что вполне мог уничтожить нечаянно реликвию ордена Лань, и огляделся. Ему повезло: гуцинь не упал в воду и не ударился об стену. Вэй Усянь как раз, обернув кисть рукавом, укладывал его в свой цянькунь.
– Спасибо.
Лань Сичэнь и правда выглядел лучше, чем мгновение назад. Он был ещё бледен, но кровь изо рта больше не шла.
– Прошу прощения, что напугал. Их оказалось слишком много даже для меня. Никогда не встречал таких… жаждущих говорить духов.
– Что они сказали? – спросил Цзян Чэн.
– Я не всё понял. Они говорили одновременно. Одно могу сказать наверняка. Они не злы. Они просят помощи.
Над озером раскатился первый отголосок далёкой грозы и все трое вздрогнули.
– Как вы и говорили, глава Цзян.
Лань Сичэнь, опираясь рукой о палубу, выпрямился и сел ровнее. Цзян Чэн пододвинулся к нему ближе, собираясь поддержать, если он начнёт падать, но падать Лань Сичэнь не стал: только отёр кончиками пальцев рот и поморщился, взглянув на руку.
– Вам нужен целитель, – сказал Цзян Чэн.
– Нет, я уже в порядке. Я не ожидал такой… силы. Они двадцать лет ждали и обрушились на меня, как тигр на раненую добычу.
– Двадцать лет? – переспросил Вэй Усянь. – Тогда мы знаем место.
На лицо Лань Сичэня понемногу возвращался цвет. Он и дышал теперь по-другому, глубже и спокойнее, но Цзян Чэну всё равно не хотелось, чтобы он оставался на этом корабле. До сих пор реальной опасности ни для кого не случалось – тем, кто поднимался на палубу, корабль путал разум, но и только. Лань Сичэнь пострадал первым, и для Цзян Чэна это было отчего-то неприятным.
– Не хотите уходить, тогда дайте руку, – ворчливо сказал он.
Лань Сичэнь не отказал, протянул ему запястье. Пульс снова ударил ему в подушечки пальцев, теперь сильный и ритмичный. Сначала снова ускорился, потом стал медленнее.
– Цзян Чэн! Ты вообще слушаешь, что я говорю?
– Нет, – отрезал Цзян Чэн, пряча за этой резкостью смущение от того, что и правда не услышал. – Ты всё равно ничего разумного не скажешь.
– Как грубо, – фыркнул совершенно не смущённый Вэй Усянь. – Я сказал, что если они все погибли где-то… – он неопределённо махнул рукой в сторону реки, – там, то, возможно, их всё ещё не нашли и не похоронили нормально. Я не хочу думать, что могло одновременно убить двести сорок человек, но...
– Бездонный омут, – сказал Лань Сичэнь. – Тот, который спустили на Билин, был не единственным.
– Откуда вы знаете?
– Они сказали. Точнее не так, они описали нечто, что я могу интерпретировать только как бездонный омут, но, конечно, это может оказаться чем-нибудь ещё, мне незнакомым.
С бездонным омутом, кроме того раза на озере Билин, Цзян Чэну сталкиваться не приходилось. В подвластных Юньмэн Цзян озёрах тьма такого масштаба зародиться просто не успевала, он сам пристально следил, чтобы так и оставалось. Тогда он чуть не утащил нескольких совсем юных, но всё же совершенствующихся. Что могли противопоставить ему обычные люди на тяжёлом, неманевренном корабле?
– Если это омут и если он ещё там, я должен от него избавиться, – сказал Цзян Чэн. – Иначе он так и будет угрожать моим озёрам. Моим людям.
– Как мы его найдём? – поинтересовался Вэй Усянь.
– Какие это «мы»?
– Бездонный омут – это плохо, – поддержал Вэй Усяня предатель Лань Сичэнь. – Насколько мне известно, у вас нет опыта столкновения с ними?
– Не меньше чем у вас, – с досадой ответил Цзян Чэн. – Мы были там вместе.
– Немного меньше. Я ведь вернулся туда позже вместе со старшими.
На это возразить было нечего.
– А кстати, что вы с ним сделали? – вмешался Вэй Усянь.
– Загнали в мелкий приток и осушили, а потом заложили камнями, – вздохнул Лань Сичэнь. – В этот раз придётся искать другое решение.
Цзян Чэн, не вставая, дотянулся до журнала и открыл его на последней исписанной странице.
– Двадцать лет прошло, – с неудовольствием сказал он. – Возможно, мы ничего не найдём по этим приметам.
– Не попробуешь – не узнаешь.
– В отличие от тебя, Вэй Усянь, я не могу себе позволить пропадать месяцами.
Он мог, на самом деле, но никто благоразумно ему об этом напоминать не стал. Цзян Чэн беспомощно оглянулся на Пристань Лотоса, потом – на надвигающиеся грозовые облака, пугающе чёрные на фоне яркого синего неба. Если приглядеться, его люди без спешки готовились к пришествию стихии. Все знали, что делать – когда живёшь на воде, то быстро учишься ей противостоять.
Но мог ли он оставить их так легко?
– Мне нужно предупредить Ляо Шиханя, – сказал он, проигрывая войну с самим собой. – Будет буря, в такую бурю вообще не нужно покидать укрытие.
Лань Сичэнь с сомнением кивнул, но возражать не стал. На него короткий разговор с духами произвёл сокрушительное впечатление.
– Вы не хотите ждать? – напрямую спросил он, не дожидаясь, пока Лань Сичэнь решится.
– Не хочу, – признал он. – Вы правы, разумеется. Но у меня есть побуждение двинуться сейчас. Оно не основано на доводах разума, но всё же довольно сильно.
Предчувствие совершенствующегося такого уровня, как Лань Сичэнь – это не шутка. Цзян Чэн всерьёз над ним задумался. Он помнил ещё со времён «Выстрела в Солнце», что Лань Сичэнь обладал острым умом, но больше полагался на интуицию, и подводила она его редко.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Я вам доверяю.
Вэй Усянь присвистнул. Цзян Чэн сумрачно посмотрел на него, но он, конечно, не смутился, напротив, нахально подмигнул.
– Постарайтесь придумать, как сдвинуть эту гору против течения, – сказал он, доставая Саньду. – Я не возьму на борт сто гребцов. Вернусь как смогу быстро.
Уже отлетая от корабля, он услышал:
– Цзэу-цзюнь, помогите мне поднять сампан на борт. Мне кажется, что он может пригодиться…
Цзян Чэн покачал головой и ускорился. Нужно было торопиться, пока не пришла буря. И пока Вэй Усянь не разнёс Пристань Лотоса по кусочкам.
Когда он вернулся на корабль, уже поднялся ветер, достаточно сильный, чтобы ему приходилось всерьёз бороться со ставшим неустойчивым воздухом. Своим ученикам он запрещал вставать на меч в такую погоду – они, конечно же, всё равно вставали, чтобы испытать себя, конечно же падали, иногда в воду, иногда на твёрдую землю. Чудом нужно было признать то, что до сих пор никто не разбился насмерть. Цзян Чэн кричал на них, наказывал, лишал возможности выходить за пределы Пристани Лотоса даже на ночную охоту, но не преуспел, и в глубине души понимал, что бороться с самоуверенностью юности бессмысленно. Он и сам не был ещё настолько стар, чтобы не помнить собственную юность.
Он тоже летал в шторм. Тоже падал и тоже бывал наказан. Приняв титул главы, Цзян Чэн стал лучше понимать свою мать. Пока он не научился смирять себя, многие наказания его ученики принимали из-за его страха перед неслучившимися, но прошедшими слишком близко, трагедиями.
Но всё же свист ветра и брызги воды в лицо давали ему облегчение. Было ли дело в том, что ему приходилось в самом деле прилагать усилия, что в последние годы случалось всё реже – на его уровне совершенствования серьёзные препятствия попадались нечасто – или в том, что его завораживала и влекла к себе стихия, но он только приветствовал неожиданный короткий перелёт.
Ветер попытался столкнуть его с меча, но Цзян Чэн уклонился от него, скользнул чуть ближе к воде, где пока что полёт оставался немного более устойчивым. Вода была вечной, ветер был вечным, громовые раскаты вдали были вечны, и он сам себе казался сейчас таким же. Казался настоящим, таким, каким никогда не чувствовал себя в Пристани Лотоса, связанный обязанностями и связанный ожиданиями.
Матушка наверняка поставит его на колени в храме, а если он упадёт с меча в озеро и испортит одежду – может быть, и даст палок. Ему было всё равно. Полёт давал ему одновременно и свободу, и то редкое чувство, которое знаменует выход на предел своих возможностей. Когда только полшага отделяет тебя от того, что казалось совсем невозможным.
Вэй Усянь был где-то поблизости, должен был быть. Они вылетали вместе и Цзян Чэн заметил бы, если бы с ним что-то случилось. Он закрутил головой, разыскивая Вэй Усяня, и с удивлением обнаружил его стоящим на палубе корабля. Цзян Чэн никогда в жизни не видел таких кораблей, но откуда-то знал, что ему там положено быть, и не удивился.
Он бросил Саньду вниз и тоже спрыгнул на доски.
– Ты что здесь? – перекрикивая ветер спросил он.
– Ты что-то долго! – крикнул в ответ Вэй Усянь.
– Это ты быстро! Ты что, испугался?
– Я… что?
– Вставай на меч!
Вместо того, чтобы вскочить на Суйбянь и взлететь в небо, Вэй Усянь грустно улыбнулся.
– Я не могу, Чэн-Чэн.
– С чего вдруг?
– Господин Цзян?
– Молодой господин Лань? – смешался Цзян Чэн, подумав о том, что он пропустил визит Гусу Лань и вот теперь ему точно конец. – Откуда?..
– Вы просили меня приехать.
Цзян Чэн почувствовал, что его бросило в краску. Он совсем не помнил, что просил о чём-то Лань Сичэня. Конечно, он хотел дружить с ним – а кто бы не хотел – но четыре года разницы и его собственное стеснение были широчайшей пропастью.
– Корабль, глава Цзян, – забавляясь, сказал Лань Сичэнь. – Вспомните.
Цзян Чэн прижал кулак ко лбу, с силой надавив костяшками, так, что стало больно и наверняка оставив на коже красные следы, но морок ушёл. Ему не пятнадцать, а тридцать пять, и четыре года уже не такая уж большая разница. И Вэй Усянь правда не может встать на меч.
– По крайней мере, меня не убьёт матушка за то, что я летаю под дождём вместо того, чтобы принимать Ланей, – сказал он.
Вэй Усянь прикусил губу, явно давя смех, и Цзян Чэн тут же обрушился на него.
– Какой я тебе «Чэн-Чэн»?
– Сколько тебе было, четырнадцать?
– Пятнадцать, – проворчал Цзян Чэн и улыбнулся.
– Я тогда чуть не утопил Суйбянь, – мечтательно сказал Вэй Усянь.
В его глазах светилась несвойственная ему нежность, которую могли принести только давние светлые воспоминания. Цзян Чэн на мгновение почувствовал себя обезоруженным и почти обнажённым.
– Ты тогда чуть не утопил меня, – сказал он, надеясь оборвать непрошенные воспоминания, но его голос к его собственному ужасу прозвучал так же мягко, почти нежно.
– Хорошее было время.
– Было, – наконец смог собраться Цзян Чэн. – Вы нашли способ сдвинуть корабль?
– Мы как раз думали, что сможем попробовать перенаправить силу шторма, - вмешался Лань Сичэнь. – Это, конечно, чудовищно большой поток ци, но я думаю, что мы с вами справимся.
Цзян Чэн кивнул.
– Вэй Усянь, иди под крышу, – сказал он и повернулся к Лань Сичэню. – Давайте попробуем.
Он не был до конца уверен, что они с Лань Сичэнем смогут контролировать хотя бы какую-то долю шторма. Для того, кто всю жизнь прожил на воде, ураганы и грозы были хоть и привычным, но всё же напоминанием о силе стихии, превосходящей любые человеческие силы. Цзяны веками жили у озёр и умели сосуществовать с ними в мире и знали множество хитростей, позволяющих даже получить из неё выгоду для себя, но насколько знал Цзян Чэн, такого никто ещё пока не делал.
Они с Лань Сичэнем разошлись по двум бортам корабля. Цзян Чэн после короткого раздумья нашёл кажущуюся прочной балку и привязался к ней поясом, чтобы не сбросило порывом ветра, а потом сосредоточился на потоках ци вокруг.
Всё есть ци, и Пристань Лотоса стояла в хорошем месте, в средоточии её естественных потоков, он хорошо знал их с самого детства и построил на них свои защитные укрепления. Но сейчас всё вокруг превратилось в хаос. Цзян Чэн ухватился за балку сам и прикрыл глаза. Зрение только мешало, тем более, что стемнело настолько сильно, что он не видел Лань Сичэня и наверняка не мог до него докричаться из-за рёва ветра.
Он не видел даже стен, за которыми укрылся Вэй Усянь. Дождь, пришедший за раскатами грома, сёк лицо. Моментально промокшая одежда облепила его плечи, и Цзян Чэн с досадой подумал о том, что не догадался взять с собой смену одежды, но потом думать стало некогда. Он почувствовал, как упорядочиваются потоки ци на другой стороне и понял, что Лань Сичэнь принялся за дело.
Корабль сдвинулся с места боком, не совсем туда, куда они хотели бы его направить, словно лодка, которой пытаются править одним веслом с одного борта. Цзян Чэн поспешил присоединиться к нему, ухватился разумом за подходящую нить.
Мощь, проходящая через него, была огромной. Однажды, ещё в войну, он ударил Цзыдянем, стоя по колено в воде – не потому, что этого хотел, он уже знал, что это опасно, но другого выхода тогда не увидел. Тогда в воду повалились и Вэни, и не Вэни, кто оглушённым, а кто совсем мёртвым. Цзян Чэн тоже не избежал этого, но, прежде чем потерять сознание, почувствовал, как через его тело проносится невозможная сила, сокрушая преграды, и рвётся наружу. Он открыл глаза тогда только к вечеру и с трудом выбрался из разлившегося ручья, переступая через мёртвые тела. Тёмный след в виде молнии проступал на его правом бедре и боку ещё довольно долго и пропал совсем только через год после окончания войны. Это приняли как хорошее знамение, и у Цзян Чэна хватило ума промолчать, но он знал, что это след от Цзыдяня.
Сейчас он чувствовал нечто похожее. Поток чистой энергии беспрепятственно проходил через него, но не заставлял спотыкаться сердце. Цзян Чэн на мгновение ощутил себя почти всемогущим, но потом огромный тяжёлый корабль начал поворачиваться в нужном направлении, и он, спохватившись, постарался совпасть с Лань Сичэнем.
Они не могли видеть друг друга, а за свистом ветра и стуком дождя не могли даже перекрикиваться, приходилось улавливать малейшее движение корабля и реагировать на него. Цзян Чэн только порадовался тому, что ему пришла идея с поясом – довольно скоро он бросил тратить усилия и на то, чтобы оставаться на ногах и опустился на колени на палубу. Но они двигались. Цзян Чэн знал эти места лучше, чем собственную ладонь и знал, где они находятся не разумом и не зрением, а внутренним безошибочным чувством.
Корабль скрипел от напряжения, но держался. Один раз мимо Цзян Чэна пролетело обломившееся весло, другой – невесть откуда вынесенная циновка. Действовать против такой силы нечего было и думать даже им с Лань Сичэнем. Приходилось действовать по-другому, так, как Цзян Чэн не любил: уклоняться, находить бреши и обходные пути.
Но им удавалось. Сколько времени прошло на самом деле, Цзян Чэн не знал, но вой ветра сменился на свист, а во мгле и тумане начинали проступать контуры противоположной палубы. Цзян Чэн обессиленно прижался к балке, которая так выручила его в этом переходе, и пообещал себе, что непременно поднимется, только вот посидит ещё несколько мгновений.
– Цзян Ваньинь, вы целы? – послышался голос Лань Сичэня.
Пришлось открыть глаза и приподняться. Он совсем забыл, что привязан собственным поясом, и очень удивился, когда петля надёжно остановила его, болезненно врезавшись в кожу.
– Да, но я, кажется, исчерпал все свои возможности. Странное чувство.
Он кое-как распутал туго затянутый узел онемевшими пальцами и плотно завязал на себе снова, как завязывал всегда, немного туже, чем нужно. Привычное ощущение придало ему сил, и он выпрямил, наконец, спину.
– Хорошая была мысль, жаль, я не догадался, – сказал Лань Сичэнь.
– Хорошо, что вы удержались.
Лань Сичэнь молча развернул кисти ладонями к нему, и стало ясно, какой ценой он удержался. Кожа была стёрта в кровь, виднелись даже глубоко вошедшие в плоть щепки. Это наверняка было больно, даже привычный к боли Цзян Чэн поморщился.
– Пойдёмте, – сказал он. – Это нужно обмыть и вытащить занозы.
– Заживёт, когда я восстановлю духовную энергию.
– Конечно. Но всё равно, давайте зайдём под крышу. Вы промокли насквозь.
Корабль, пользуясь накопленной энергией, легко скользил по воде. Конечно, в конце концов перестанет хватать и её тоже, но Цзян Чэн решил, что подумает об этом позже. Если им повезёт, они успеют выскочить в реку, а там два варианта: или им нужно вниз по течению и проблем нет… или нужно вверх и всё равно придётся что-то придумать.
Внутри Вэй Усянь встретил их светом и теплом. Цзян Чэн не без удивления осмотрел увешанные талисманами стены и с одобрительным вздохом повалился на одну из коек. Лань Сичэнь опустился на другую со всем достоинством, но тоже очень и очень поспешно.
– Вэй Усянь, принеси воды.
Просьба больше походила на требование, но Вэй Усянь, кинув на него испытующий взгляд, кивнул и вышел. Цзян Чэн лениво задался мыслью, насколько измотанными они выглядят, что Вэй Усянь послушался и даже ничего не сказал.
Когда он вернулся с палубы с ведёрком – наверняка зачерпнул из реки, потому что, как назло, они трое не взяли с собой ничего, потому что собирались сначала просто осмотреть корабль – и поставил прямо перед Цзян Чэном.
– Зачем тебе?
Цзян Чэн с большим трудом заставил себя подняться. Жёсткое, влажное ложе казалось ему сейчас пределом мечтаний, лучше даже, чем собственная кровать в Пристани Лотоса.
– Цзэу-цзюнь, позвольте ваши руки?
Лань Сичэнь покорно протянул ему ладони и Вэй Усянь присвистнул.
– Я видел здесь бинты.
– Не уверен, что это безопасно, – возразил Цзян Чэн.
– Зато я уверен.
– Они заживут, как только ко мне вернётся духовная энергия, – мягко сказал Лань Сичэнь. – Это не стоит беспокойства.
Цзян Чэн, не утруждая себя ответом, сел перед ним и принялся осторожно выбирать из ран щепки. Лань Сичэнь стоически терпел его самоуправство, даже улыбался самыми уголками губ. Цзян Чэн эту улыбку скорее чувствовал, чем видел, и она его раздражала своей неуместностью в душном трюме проклятого корабля. В конце концов он не выдержал:
– Это не смешно, – не поднимая головы, проворчал он. – Чему вы улыбаетесь?
– Это приятно, – после короткого раздумья ответил Лань Сичэнь.
– Щепки в ладонях?
– Ваша забота.
– Не говорите глупостей, Цзэу-цзюнь. Это вы пришли мне на помощь.
– И всё же. Мы оба знаем, что это исчезнет ещё до заката. Мне в самом деле приятна ваша забота, но отчего это так смущает вас?
– Не хочу, чтобы обо мне думали лучше, чем я есть, – хмыкнул Цзян Чэн и принялся осторожно промывать израненные ладони куском бинта.
Лань Сичэнь покачал головой, но на этот раз промолчал.
– Я нашёл вам одежду, – возвестил Вэй Усянь и бросил на свободную койку несколько потрёпанных, но чистых халатов.
– Откуда ты их взял?
– Из сундуков, – пожал плечами Вэй Усянь.
– Я это не надену, – отрезал Цзян Чэн.
– Ну и ходи в мокром.
Цзян Чэн зло выдохнул через нос, но перевязку закончил. Лань Сичэнь на мгновение благодарно накрыл его ладонь своей. Тёплая гладкая кожа пальцев странно контрастировала с грубым бинтом, но у Цзян Чэна этот жест отбил всё желание злиться. Он, подумав, сбросил дачэн и развесил его на перегородке, но до белья раздеваться не стал и одежду мертвеца примерять – тоже. Он не верил в дурные приметы. В конце концов, во времена «Выстрела в солнце» он что только на себя не надевал, но возвращаться в них ему совсем не хотелось.
Лань Сичэнь, впрочем, сделал то же самое. Ему было неудобно переодеваться с забинтованными руками, но помощи он не просил, а Цзян Чэн не предлагал. Он и так уже выставлял себя на посмешище гораздо чаще, чем ему бы хотелось.
Вэй Усянь, глядя на них, только головой покачал, но настаивать не стал. Он дождался, пока оба его спутника устроятся на лежанках, и сказал:
– Пока вы были снаружи, я полистал заметки.
Цзян Чэн, уже улёгшийся на спину, заинтересованно повернул голову. Вэй Усянь путешествовал в последнее время гораздо больше, чем он за всю свою жизнь. Вполне возможно, что ему по-военному коротко изложенные приметы скажут больше, чем им с Лань Сичэнем.
– Нашёл что-то?
– Думаю, да, – признал Вэй Усянь. – Сражение, о котором мы читали, произошло ниже по течению реки, чем окажемся мы. Но я не вполне уверен, что этот корабль смог туда дойти. Поселения за прошедшие годы сильно поменялись. У нас была война с Цишань Вэнь. У них… в общем, тоже повоевали. Но русло-то река изменить не могла, я так думаю.
– Маловероятно, – согласился Лань Сичэнь.
Он ложиться не стал, но прислонился спиной к стене и сидел с закрытыми глазами в позе, больше подходящей медитации, чем отдыху.
Цзян Чэн про себя подумал, что если бы Вэй Усянь лучше помнил то, чему их двоих учили в детстве, он бы знал, что могла. А потом подумал, что войн совершенствующихся в той части света всё-таки не было, так что в принципе Вэй Усянь прав, и не стал вмешиваться.
– И если это так, а эта карта верна, то нужно нам будет вниз по течению, – Вэй Усянь ткнул в нужное место на принесённой из Пристани Лотоса карте, но Цзян Чэну было слишком хорошо лежать и подниматься он не стал. – Такой изгиб, о котором говорится в записях, изображён только в этой части и больше нигде. А это ниже нас по течению.
– Единственная хорошая новость за сегодня, – сказал Цзян Чэн. – Я спать. Разбуди, если что.
Он проснулся ещё до сумерек и чувствовал себя хорошо. Духовная энергия не восстановилась ещё полностью, но стала достаточной для того, чтобы он не чувствовал себя слабым и беззащитным. У него был давний, времён войны, повторяющийся кошмар, о том, как люди Вэнь Чао держат его, выкручивая плечи назад, а рука Вэнь Чжулю бесконечно медленно приближается к его нижнему даньтяну. Это могло происходить всю ночь напролёт. Со временем Цзян Чэн позабыл об этом, но после случившегося в храме Гуаньинь кошмар вернулся, и Цзян Чэн раз за разом лишался во сне ядра и способности сопротивляться. Чаще всего это был Вэнь Чжулю. Иногда это был Цзинь Гуанъяо. Иногда это был даже Вэй Усянь, и эти сны были хуже всего.
Хорошо было избавиться от этого ощущения хотя бы наяву.
Вэй Усянь болтался снаружи, иногда забирался на третью палубу, и тогда Цзян Чэн слышал его шаги у себя над головой, иногда насвистывал что-то весёлое, не вкладывая в песню духовной энергии, но и это отчего-то радовало сердце. Последний раз Цзян Чэн слышал, как он поёт, ещё до войны.
Он сел, бросил короткий взгляд на Лань Сичэня, понадеявшись, что тот тоже проснулся. Тот всё так же сидел у стены – ровно, не прикасаясь к ней лопатками – и медитировал. Цзян Чэн даже ощутил короткий укол зависти. Ему тоже бы стоило заняться медитацией, а он занялся пусть приятным, но сном. Решив, что не стоит мешать Лань Сичэню, Цзян Чэн поднялся, потрогал свой дачэн, но ткань всё ещё была даже не влажной, а откровенно мокрой.
Он разочарованно пожал плечами и собрался было выйти на улицу, когда его внимание привлёк вздох. В медитации дышат легко, почти невесомо, неслышно для окружающих. Цзян Чэну приходилось даже слышать истории о том, как пребывающих в медитации мастеров несведущие считали мёртвыми и пытались похоронить.
Лань Сичэнь был, может, и не легендарным, но мастером, поэтому Цзян Чэна обеспокоил тяжёлый вдох и он присмотрелся к нему внимательнее. Он всё так же сидел ровно, идеально выпрямив спину, идеально утвердив на коленях руки, но из-под опущенных век поблёскивали слёзы. Цзян Чэн зачарованно смотрел, как прозрачная слеза, оставляя блестящую дорожку, скатывается по щеке Лань Сичэня, падает и исчезает на тоже ещё влажном белом одеянии.
– Цзэу-цзюнь, – шёпотом позвал он, не желая привлекать внимание Вэй Усяня, а потом, вспомнив, что Вэй Усяня тут нет, уже громче сказал:
– Лань Сичэнь!
Лань Сичэнь вздрогнул и широко открыл глаза. Они были покрасневшими, как будто он плакал уже давно, и несли настолько глубокое неизбывное горе, что Цзян Чэн вздрогнул. Он никогда не видел Лань Сичэня плачущим, даже на похоронах Не Минцзюэ.
– Саньду Шэншоу? – тихо спросил он.
Горе сменилось таким же глубоким удивлением. Лань Сичэнь растерянно посмотрел на него, словно решая в уме сложную загадку.
– Почему вы здесь?
– Где мне ещё быть? – спросил Цзян Чэн и вдруг понял.
С Лань Сичэнем сейчас происходит то же, что в последние дни происходило и с ним. И хотя он не мог наверняка знать, в каком времени их жизни сейчас сознание Лань Сичэня, он мог быть уверен, что там неприятно.
– Вы пришли ко мне? – извиняющимся тоном продолжил Лань Сичэнь. – Но я нахожусь в уединении уже несколько месяцев и боюсь, не смогу вам помочь.
А вот и ответ. Лань Сичэню, оказывается, везёт ещё меньше, чем ему самому: он сразу же оказался в самом худшем месте своей жизни.
– Я не прошу о помощи, – заметил Цзян Чэн, хотя по совести это было неправдой, Лань Сичэнь и оказался-то в этой ситуации только потому, что помогал ему.
Недоумение в глазах Лань Сичэня сменилось радостью, чистой, приглушённой горем, но всё же, и Цзян Чэн вовсе перестал что-то понимать.
– Тогда вы пришли ко мне? Я не смел и надеяться.
– Вы… надеялись? На мой визит?
Лань Сичэнь смущённо опустил взгляд.
– Простите мою навязчивость. Но из всех людей, которые могли бы желать моего общества, я в самом деле хотел бы, чтобы это были вы.
– Оглянитесь вокруг, – вместо ответа попросил Цзян Чэн. – Вы помните, как здесь оказались?
Лань Сичэнь огляделся с таким выражением лица, словно он впервые видит эти стены. В его взгляде сначала мелькнул страх, потом – узнавание. Он встряхнул головой и уже яснее посмотрел на Цзян Чэна.
– Вот, значит, как оно бывает…
– Простите, что стал невольным свидетелем вашего уединения.
Лань Сичэнь склонил голову, но Цзян Чэн всё равно видел, что его щёки покрылись лёгким румянцем. Он помнил, конечно, что наговорил в мороке и не мог не понимать, что Цзян Чэн всё запомнил.
– Это не ваша вина. Но я не буду отказываться от своих слов. Я хотел вашего общества тогда и рад ему теперь.
– Но почему?
Лань Сичэнь в ответ улыбнулся – не так, как обычно, это была не обычная вежливая отстранённая улыбка. В этой была вся тяжесть последних лет.
– Потому что оно мне приятно, – честно сказал он. – И приятно думать, что это взаимно.
– Будьте в этом уверены, – сказал Цзян Чэн. – Отдохните пока. К рассвету выйдем в русло реки и там, возможно, снова потребуются наши усилия.
И спасся бегством.
Корабль вышел в реку наутро и почти потерялся в ней. Он казался огромным даже на бескрайних озёрах, потому что Цзян Чэн знал свои озёра слишком хорошо и легко мог соотнести размер этой плавучей крепости с приметами местности.
Течение реки он почти совсем не знал, особенно в этой части, и ему не с чем было сравнить, а река разливалась так широко, что иногда он с трудом мог понять, где другой берег. Тут мог сражаться десяток таких кораблей, и тесно бы не было!
Погода тоже исправилась – после грозы воцарилось благословенное затишье. Солнце, не прикрытое облаками, ещё не вошло в полную силу и пока не обжигало, но зато согревало их, замёрзших за ночь. Цзян Чэн, конечно, мог говорить только за себя, но за Вэй Усяня говорило то, что утром выяснилось: он стащил на облюбованную койку четыре одеяла, а за Лань Сичэня – то, как он подставлял солнцу лицо и чистые ладони.
Течение легко увлекало корабль за собой и им не приходилось думать, как заставить его двигаться вперёд, поэтому все трое, не сговариваясь, выбрались на нос и в спокойном приятном молчании смотрели, как скользят мимо берега, иногда отвесные, иногда пологие.
Вчера Цзян Чэну было не до этого, но сейчас он думал, как странно быть на таком гиганте всего втроём. Призраки тех, кто владел кораблём до них, казалось, сопровождали их всю дорогу. Ему всё чудилось – снизу вот-вот раздастся команда гребцам, вот-вот ударит барабан, задающий вёслам ритм. Или, может быть, разгорятся в жаровне наверху угли и разнесётся крик вперёдсмотрящего.
Но их, разумеется, оставалось всего трое и с ними была благословенная тишина, которую в конце концов нарушил Вэй Усянь.
– Впереди энергия обиды, – негромко сказал он. – Вы чувствуете?
Цзян Чэн прислушался к себе и неожиданно понял, что да, он чувствует. Где-то далеко впереди, но она есть, она сильна и она ждёт их.
– Действительно, – согласился Лань Сичэнь. – Вы полагаете, что команда нашла смерть именно там?
Вэй Усянь кивнул.
– Я готов даже спорить. Кто-нибудь хочет спорить?
Спорить не хотел никто. Цзян Чэн был почти уверен, что в Облачных Глубинах запрещено и это, но с другой стороны, какой смысл ввязываться в заранее проигранный спор? Он тоже думал, что команда нашла смерть, и вполне вероятно, что именно там.
Они стремительно приближались к загаданному месту, оставалось только подождать. Цзян Чэн ненавидел ждать. Ожидание было гарантированным способом вывести его из себя, не самым лучшим, но действенным, где-то наравне с шутками Вэй Усяня. Он раздражённо мерил шагами палубу, но приблизить неизбежное никак не мог.
С каждым пройденным чжаном Цзян Чэн всё острее ощущал давление энергии обиды. Как и любой совершенствующийся, он был привычен к её влиянию и умел ему противостоять… но, как и любой совершенствующийся, был перед ней и уязвим тоже.
Может быть, таким людям, как Лань Сичэнь, казалось, не умевшим таить обиды, и было легче. Цзян Чэн был не таков. Ему приходилось держать себя в железном кулаке для того, чтобы не слушать её голос. Для того, чтобы не поддаться обиде, когда она нашёптывала ему на ухо, что он снова поверил не тем людям. Что рано или поздно его снова выбросят на обочину жизни и что на этот раз он может не найти в себе сил выбраться обратно. Что Вэй Усянь в глубине души смеётся над ним, а Лань Сичэнь слишком великодушен и слишком хорошо воспитан, чтобы высказать ему в лицо то, что думает о нём на самом деле.
Цзян Чэн знал, что эти мысли – тяжёлые, мрачные, тянущие на дно – всего лишь преломление энергии обиды в его собственных страхах и его собственной неуверенности. Но ему всегда было сложно отделить одно от другого.
– Мы совсем рядом, – сказал Вэй Усянь.
Он тоже выглядел бледным и сосредоточенным. Конечно, он умел использовать энергию обиды в своих целях, но у него всё ещё не было золотого ядра, а значит, всё ещё не было настоящей защиты. Этой мысли Цзян Чэну отчего-то хватило для того, чтобы оттолкнуть от себя ядовитые голоса. Если Вэй Усянь может, то и он сможет.
– У тебя, конечно же, есть идея.
Вэй Усянь кивнул.
– Тебе не понравится.
– Ты удивишься, насколько сильно я готов закрыть глаза.
Вэй Усянь хохотнул.
– Запомни эти слова.
– Но никакого самопожертвования.
– Вот как ты обо мне думаешь?
– Хочешь сказать, у меня нет повода?
Вэй Усянь с улыбкой кивнул, признавая его правоту, и вновь посерьёзнел.
– Нет, это на крайний случай. Я хочу сыграть им. Пусть поднимутся со дна сами.
Что ж, Цзян Чэну в самом деле не понравился этот план. Но другого у них и не было. Нырять на дно и тащить оттуда двести сорок мёртвых тел Цзян Чэну не хотелось совсем. Ему приходилось поднимать со дна мертвецов. Это и в спокойной воде тяжёлое, неприятное и печальное дело, а уж когда вокруг подстерегает неведомая опасность…
Лань Сичэнь говорил про бездонный омут, но встреча с известной опасностью такого уровня тоже казалась неприятной. И особенно под водой, когда человек, будь он совершенствующимся или нет, особенно уязвим.
– Им не дадут подняться, – сказал Лань Сичэнь.
– Конечно. Тут в дело вступите вы.
– Ты хочешь, чтобы мы атаковали омут? Его невозможно убить, пока вокруг вода, Вэй Усянь.
– Не нужно убивать. Будет достаточно того, что он отвлечётся на вас. Мы потом подумаем, что делать с омутом, а пока нам нужно разобраться с кораблём.
Цзян Чэн и Лань Сичэнь переглянулись. На словах, конечно, звучало хорошо, но кто мог поручиться, что омут в самом деле решит напасть на них, а не охранять уже пойманную добычу?
– А потом?
– А потом мы сожжём корабль и он больше не будет влиять на тебя и нас.
Цзян Чэн глубоко вздохнул и сказал самую большую глупость за последнее время:
– Это может сработать.
– Это должно сработать, – поправил его Вэй Усянь.
Его улыбкой можно было сейчас осветить самые мрачные пещеры в подлунном мире, и эта улыбка стала для Цзян Чэна лучшим щитом от ядовитого ледяного шёпота энергии обиды.
Для того, кто смотрел на реку с берега, она казалась спокойной, даже ленивой, степенно несущей свои воды к далёкому морю. Для того, кто стоял в лодке или даже на палубе огромного корабля, было очевидно, что река далеко не проста. Берега проносились мимо с удивительной скоростью, но чем ближе был источающий энергию обиды омут, тем медленнее они двигались. Мимо корабля с неизменной скоростью неслись по волнам обломленные ураганом ветки, но они неизменно замедлялись, до тех пор, пока воздействие энергии обиды не стало одуряющим, а корабль не остановился полностью.
На этих берегах не жили люди, те редкие дома, которые Цзян Чэн видел с реки, неизменно оказывались заброшенными – с сорванной бумагой в окнах, с прохудившейся крышей, с заросшими высокой травой дворами. Некому было увидеть, как застыл посреди реки корабль. Течение разбивалось о его корпус, огибало с двух сторон и неслось дальше, выплёвывая пену.
– Здесь, – сказал Вэй Усянь и без лишних слов поднёс к губам флейту.
Цзян Чэн так же молча достал Саньду и ступил на него. Рядом с ним поднялся на Шоюэ Лань Сичэнь с белоснежной сяо в руках.
Сначала не происходило ничего. Вэй Усянь, прикрыв глаза, выводил трель за трелью – тревожная резкая музыка прорезала густой воздух, оседала на палубу вместе с поднявшимся туманом, звала, требовала ответа. Цзян Чэн поднялся повыше и оглядывался по сторонам, надеясь не пропустить первые признаки пробуждения. Он был вознаграждён: сначала на воде то тут, то там принялись появляться круги, говорившие о том, что в глубине что-то происходит, а потом одним за другим стали всплывать мертвецы.
Зрелище было отталкивающим, если не сказать отвратительным. Они пролежали в воде двадцать лет и несмотря на то, что стали добычей тёмной твари и ни одно живое существо, даже глупая рыба, не посмело бы даже прикоснуться к останкам, не говоря уже о том, чтобы откусить хотя бы кусок, тела находились в плачевном состоянии. Ни у кого не осталось лиц, у некоторых тел сохранились остатки кожи, но и она размякла и отошла от костей и при каждом движении двигалась так, словно это была одежда.
Цзян Чэн думал, что привык к виду мёртвых тел, но это ужасное, гротескное зрелище полностью завладело его вниманием. Он так и стоял на Саньду и смотрел вниз, как мертвецы лезут на корабль, цепляясь за малейшие щели в бортах.
Вэй Усянь играл.
Он даже не вздрогнул, когда первые из них перевалились через борт, хотя запах, должно быть, был невероятный. Даже поднявшийся на высоту в три своих роста Цзян Чэн, и тот чувствовал. Вэй Усянь стоял гордо выпрямившись, его волосы развевались на ветру, мертвецы шли мимо и спускались на первую палубу, и он был так похож на того Вэй Усяня, который когда-то внушал ужас на полях сражений, что становилось не по себе.
– Глава Цзян! – крикнул Лань Сичэнь, и Цзян Чэн вздрогнул от неожиданности и посмотрел на реку.
Вода бурлила, как в стоящем на огне котелке. В поднявшихся волнах то и дело мелькали всё новые и новые мертвецы, а вместе с ними быстрые тени, то отталкивающие их от бортов, то утаскивающие обратно вниз. Огромный корабль плясал на волнах и уходил в глубину гораздо сильнее, чем раньше. Омут силился утянуть его вниз, вернуть свою добычу и, наверное, избавиться от такой раздражающей музыки флейты, но корабль был слишком большой. Он нырял вниз, накренялся в сторону, но неизменно оставался на плаву.
Цзян Чэн послал Саньду вниз, к воде и одновременно призвал Цзыдянь. Посчитать тех мертвецов, что уже попали на корабль, он не мог и не успевал, но их точно было меньше двухсот. Ещё пока даже меньше сотни. Он с размаху хлестнул кнутом по воде – Цзыдянь недовольно зашипел, и в воздух взметнулись тёмные брызги. Цзян Чэн не был уверен, что они ему не повредят, и увернулся, но тени на мгновение ушли в глубину.
Сяо Лань Сичэня заиграла тоже, её чистое скорбное звучание слилось с тревожными резкими напевами дицзы. Цзян Чэн узнал одну из мелодий подавления и удивился, как хорошо две флейты звучали вместе. Лань Сичэнь был большим мастером в своём деле, и сяо искусно заполняла лакуны в музыке Вэй Усяня. Гремела, когда он делал вдох, становилась тише, когда он извлекал особенно яростную трель.
На его долю остались талисманы и Цзыдянь. Ему, в общем, хватало для того, чтобы переключить внимание омута на себя – Лань Сичэнь ослаблял её своей музыкой, да, но реальный вред – и реальную боль, если можно так сказать о бесформенной, не имеющей тела тёмной твари – причинял именно Цзян Чэн.
Он опускался низко, к самым тяжёлым, высоко вздымающимся волнам для того, чтобы наносить больше ущерба. Это было опасно, взлетающая высоко в воздух, непрозрачная от избытка энергии обиды вода, почти касалась его сапог. Тени скользили в ней, пытались ухватиться за него и стащить с меча.
Цзян Чэн почти не слышал музыку, отдав всё своё внимание тому, чтобы ударить и ускользнуть. Спуститься ещё ниже и снова ударить. Бросить талисман и снова набрать высоту, уходя из-под удара. Он чувствовал, что долго в таком темпе сражаться не сможет, враг был непредсказуем, мог атаковать с неожиданной стороны и даже с разных сторон одновременно. Если бы не Лань Сичэнь с его музыкой, он, скорее всего, уже бы проиграл.
Но пока омут пытался поймать его, мертвецы поднимались со дна.
Под Цзян Чэном мелькнул голый череп, кожа свисала с него за спину, как капюшон. Мертвец устремился к кораблю, загребая остатками рук, но его обвила одна из теней и потащила вниз. Цзян Чэн отсёк её кнутом и мертвец снова выбрался на поверхность. Остатки одежды волочились за ним плащом, он добрался до борта корабля и принялся карабкаться наверх, ловко вонзая в щели обнажённые костяшки пальцев.
Цзян Чэн веером выбросил талисманы. Там, где они падали на воду, волны успокаивались, чтобы мгновением позже взметнуться снова, уже в другом месте.
– Давай быстрее! – прокричал он Вэй Усяню, но тот не ответил.
Цзян Чэн не был даже уверен, что он его слышал. Музыка становилась громче, Цзян Чэн не старался её услышать, но подстраивался под ритм, ускорялся и замедлялся вместе с мелодией. Однажды движение пронесло его вплотную к борту корабля, и он увидел в отверстия для вёсел, что мертвецы занимают места на скамьях гребцов, как когда-то садились при жизни. В следующее мгновение он оказался уже далеко, но увиденное запечатлелось в памяти, как картина, которую он помнить не хотел. Глазницы, пустые или пустые наполовину, лишённые кожи пальцы, обнимающие вёсла.
– Ещё немного! – перекрикивая сяо и ветер, оповестил их Вэй Усянь.
«Немного» – это хорошо. Ещё на немного его хватит. Цзян Чэн снова выбросил талисманы и поднялся чуть выше, оказавшись вне досягаемости врага. Саньду был тяжеловат для таких стремительных манёвров, но Цзян Чэн умел выжать из него всё, что меч мог предложить. Он учился этому трудно, на полях сражений, но такое умение не забывалось с годами.
Он нырнул вниз, избегая очередного удара. Он мог лететь под градом стрел. Мог прятаться за облаками. Мог бесшумно скользить над самой водой.
Цзян Чэн и сейчас, стремясь уйти от преследования, скользнул к воде. В сумерках его тёмная одежда сливалась с волнами. Саньду предательски поблёскивал, но выбирать не приходилось. Цзян Чэн пригнулся ниже. Река прекрасно простреливалась с берегов, а на берегах расположился большой передовой вэньский отряд, но был шанс проскочить под высоким берегом.
Он узнал всё, что хотел, твердо запомнил расположение тех войск Вэнь Жоханя, что тот послал в обход в надежде зайти в тыл союзным войскам и неожиданно ударить в спину. Оставалось только вернуться в ставку. Над головой раздавались голоса людей, уверенных в своём превосходстве и своей безопасности. Цзян Чэн нигде не чувствовал себя в безопасности после того, как пала Пристань Лотоса. Даже среди союзных войск ему приходилось раз за разом доказывать, что он достоин того, чтобы стоять среди лидеров восстания.
Он многое бы отдал, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности.
Берег надёжно прятал его от чужого взгляда. Там, наверху, были вэньские псы, жить которым оставалось недолго. Цзян Чэн позволил себе ощутить то редкое чувство превосходства, приходящее в то мгновение, когда ты понимаешь, что знаешь о противнике гораздо больше, чем он о тебе. Он прижался ещё ближе к воде… и вот тогда она неожиданно взметнулась вверх, окатила его по колено и увлекла за собой, вязкая, как болотная грязь.
Цзян Чэн с размаху рухнул в воду, подняв брызги, и только теперь понял, что его обманули как ребёнка. И те Вэни мертвы уже двадцать лет как. И он скоро будет тоже мёртв. Он успел глубоко вдохнуть в последний раз перед тем, как над его головой сомкнулись тяжёлые тёмные воды, а его потащило вниз, ко дну, перекручивая и переворачивая так, чтобы он позабыл, где поверхность воды. Цзян Чэн изо всех сил вцепился в рукоять Саньду. Если он потеряет меч, он наверняка потеряет и те небольшие шансы на жизнь, что ещё пока оставались.
Он врезался в одного из мертвецов, но мертвец поплыл вверх, а его всё так же непреодолимо тянуло вниз. Одежда промокла, и талисманы тоже, чернила расплылись в воде и стали бесполезны. У Цзян Чэна оставался только меч,, и он вслепую отмахнулся им, а потом послал вокруг себя, сложив пальцы в печать.
Он мог задерживать дыхание куда дольше, чем обычный человек и даже совершенствующийся. У Юньмэн Цзян были свои секреты. А у него был шанс.
Под водой разнёсся вой раненой твари и тяга ослабла. Цзян Чэн выпустил воздух изо рта, чтобы понять, в какую сторону плыть, и широким гребком отправил себя следом за пузырями. У него было чувство, что он плывёт через болотную грязь. Хотя вода оставалась водой, его движения становились всё медленнее, вязли в ней, как в трясине. Саньду не успевал обрубать тянущиеся к нему жгуты энергии обиды, и Цзян Чэн никак не мог достигнуть поверхности воды. В груди неприятно жгло, и он понимал, что всё равно вдохнёт, это только вопрос времени.
Цзян Чэн сильнее оттолкнулся ногами, но что-то перегородило ему путь наверх. Он по-прежнему мог видеть перед собой светлеющую толщу воды, но не мог продвинуться ни на цунь. Что-то надёжно держало его здесь, пока истекали его последние мгновения. Удушье заставило его опустить руки. Перед глазами плясали разноцветные пятна, и за ними Цзян Чэн уже не видел ни поверхности воды, ни тени корабля.
Он с удивительной ясностью понял, что его жизнь окончится именно так и именно здесь. Внутренний голос, злой и язвительный, похожий порой на голос его матери, напомнил: «и станешь первым и единственным Цзяном, утонувшим в реке, этот позор будет стоить того, чтобы записать его в книгах», и он неожиданно озлился.
Пусть он умрёт. Но он постарается забрать с собой и эту тварь. Эта мысль завладела им целиком, и прежде чем всё-таки вдохнуть напоённую энергией обиды воду, Цзян Чэн резко выбросил руку вперёд и вложил в Цзыдянь всю доступную ему силу.
А потом не было ничего.
Первой в его сознание ворвалась мелодия флейты и разогнала черноту.
Цзян Чэн не мог пока двигаться или даже открыть глаза, но чувствовал, что жив, и этого ему хватало. Его голова покоилась на чём-то мягком, а спиной он ощущал доски и знал каким-то образом, что находится в лодке. Ему было смертельно холодно, а на грудь давила неведомая тяжесть, но он мог дышать, и воздух казался теперь слаще мёда.
– Держите вёсла, – раздался голос Вэй Усяня. – Я поджигаю.
Музыка умолкла.
Цзян Чэн, желающий вернуть её, усилием приоткрыл глаза и первое, что увидел – синее небо и край белого одеяния, а потом на него повеяло жаром. Цзян Чэн скосил глаза и увидел охваченный пламенем огромный корабль.
– Ты проснулся! – заслонил ему небо Вэй Усянь.
Цзян Чэн хотел оттолкнуть его, но не смог поднять руку.
– Что? – прохрипел он вместо этого.
– Лежи. Ты чуть не утонул. Цзэу-цзюнь тебя вытащил.
– Вы чуть не убили себя Цзыдянем, если быть точным, – раздался голос откуда-то сверху, и Цзян Чэн понял, что лежит головой на коленях Лань Сичэня.
– А тварь?
– Мертва.
Цзян Чэн удовлетворённо прикрыл глаза. По одному шагу за раз. Он жив, тварь мертва. Чего ещё можно желать теперь?
– Держитесь, – снова раздался голос Вэй Усяня. – Против течения будет качать.
– На мече было бы быстрее, – словно продолжая спор, ответил Лань Сичэнь.
– Он не сможет стоять.
– Я могу отнести.
– Он не простит вам унижения. Вы ведь не этого хотите?
Цзян Чэн почувствовал, как на его лоб легли прохладные пальцы. Несмотря на проникший в самые кости холод, это было даже приятно. Он подумал, что простил бы Лань Сичэню что угодно, лишь бы он не убирал теперь руку.
– Неважно, чего я хочу.
– Чего вы хотите, Лань Сичэнь? – с трудом вмешался в разговор Цзян Чэн.
– Я хочу, чтобы вы не двигались, – вздохнул Лань Сичэнь. – Энергия обиды серьёзно вам повредила.
– Это не ответ.
Лань Сичэнь нежно провёл кончиками пальцев по его лицу.
– Я хочу вашей дружбы.
– Она у вас есть.
– Может быть, я хочу чего-то большего.
Цзян Чэн вдруг, исполнившись дурацкой смелости, свойственной тому, кто чудом избежал смерти, ответил.
– Может быть, у вас есть и оно.
Вёсла мерно ударяли о воду.
А Лань Сичэнь не убирал руку.