Chapter Text
— Ты любил его? — Дункан вздрагивает от вопроса. Оборачивается на мужа, и его дракон кривит губы, закатывает глаза: — Нет. Вернее так: насколько ты любишь его?
— Кого?
Дунк отводит взгляд. Продолжает задумчиво и устало нарезать мясо в своей тарелке. Он искренне ненавидит эти их ужины в покоях. Это должно сближать их. Но они оба не хотят сближаться.
— Баратеона, — Эйрион сплевывает имя как прокисшее молоко. Хмыкает: — Вы оба чуть не плакали, когда ты трахал меня.
Дунк вздыхает. Этот Эйрион — полная противоположность Лионеля. Лионель лёгкий, весёлый, сильный, статный. Муж Дунка — котёл кипящего дерьма. Ещё и ядовитого, к тому же. Мелкий, хрупкий омега, едва достающий Дунку до груди. Недовольный этим браком так же, если не больше.
— Между нами уже ничего нет.
— И не было, когда ты на глазах у всех этих уебков натягивал меня на член, хныча его имя?
— Я не…
Не правда. Он именно что натягивал. И именно хныкал. И именно по Лионелю.
Эйрион с каким-то больным восторгом наблюдает, как в руке задумавшегося Дунка гнётся вилка. Он расплывается в злой, зубастой ухмылке, склоняется к нему, шипит ещё яростнее и безжалостнее:
— Ты хоть представляешь, как унизительно быть выебаным омегой, чей альфа прилюдно зовёт другого, кончая? Мы оба согласились на этот брак. Но я не звал другого, хотя хотелось.
— Я согласился только ради Севера. Ради союза наших домов.
— Думаешь я хотел пойти за дикаря?
— Мы не дикари!
Эйрион вскакивает с рыком. С яростным, почти звериным, какой Дунк слышал от одичалых, уже взятых в кольцо и понимающих, что эту битву им не пережить.
— Я не буду рожать от тебя! — принц одним рывком опрокидывает стол. — И только посмей подумать о том, чтобы снова запихнуть в меня свой член! Я его тебе отгрызу! И прожую!
— Да с чего ты, моль белая, взял, что у меня ещё хоть раз на тебя встанет?!
Дунк медленно поднимается, смотрит на мужа сверху вниз и тот скалится, запрокидывает голову выше.
— С того, что тебе нужны наследники. Рано или поздно ты придёшь ночью в мои покои и вставишь в меня. — его голос опасно понижается, он хватает Дунка за ворот, притягивая к себе: — И я убью тебя за это.
Дунк стряхивает с себя его белые руки, от злости пинает стол. Он с грохотом отлетает к стене, разбивается о неё. Муж от лёгкого толчка отшатывается на пять шагов.
— Значит будешь растить моих бастардов как своих.
Эйрион замирает. Дунку сладко от его растерянности, обиды, страха. Сама собой растягивает губы улыбка. Эйрион приседает, как перед броском. Дунку смешно. Этот коротышка всё равно не дотянется.
— Я только что говорил тебе о том, как ты оскорбил меня, а ты предлагаешь мне ещё бо́льшее унижение? Я передушу всех твоих щенков в постели. Даже если они вылезут из меня.
— Да неужели?
— Да.
Они оба гордо вскидывают головы. Выдержки Дунка хватает на мгновение. Всего один вдох и он не сдерживается. Хватает своего мужа, вбивает его в стену, одной своей ладонью прижимая к стене два его хрупких запястья. И тут же жалеет об этом. Оказывается, Эйрион этого и ждал. Он вбивает колено в пах, вгрызается в плечо. Да так крепко, что выбивает из Дунка дыхание, выдавливает зубами стон боли. Яростно, неожиданно сильно он вырывает свои запястья из пальцев Дунка, падает на пол. Не теряя ни мгновения, проскальзывает растерявшемуся мужу за спину, бьёт под колено, зажимает шею локтем. Темнеет в глазах. Дунк вскакивает и драконыш повисает на нём. Дунк встряхивается, ноги обхватывают его талию, он падает спиной на стену, обрушивая весь вес на мужа. Эйрион хрипит, что-то хрустит, но он только сильнее сжимает шею Дунка, молча, почти спокойно, опять кусает в плечо со всей силы.
Зря он доверился мейстеру и снял в покоях мужа оружие. Зря он вообще решил, что этому ублюдку можно доверять хоть мгновение.
Эйрион разжимает челюсти и кусает вновь. Дунк дёргается. Вспоминает, что, вообще-то, они дерутся. Он падает на пол. Хруст, короткий, болезненный стон, через, очевидно, крепко сжатые зубы. «Ладно», — думает Дунк: «Ты и правда сын Наковальни». Он вскакивает, принимается метаться, сдергивает Эйриона с себя, бросает его в сторону, в обломки стола. Снова хруст, короткий вскрик. Он поднимается из обломков дерева, сжимая в руках обломанную ножку. Кровь окрасила волосы у лба в нежно-розовый. Она капает с кончика острого носа, забивается в трещинках плотно сжатых губ, марает шёлк рубашки.
Утончённый. Низкий, хрупкий, с этой глупой, белоснежной до прозрачности кожи. Единственная капля цвета во всём этом злобном человеке — его глаза. Дунк презирает его за это. Он привык к другому. К буйству смоляных кудрей, к топящей синеве глаз. К громкому смеху, к крепким рукам, к пляшущему мечу. Дунка мутит от сладости запаха омеги, от пошлого сочетания корицы и крови.
Дунк не сводит с Эйриона глаз. Мягко, неслышно ступая отходит к двери, к висящему на крючке мечу. Эйрион делает такой же мягкий, аккуратный шаг вперёд. Дунк замирает. Чутье подсказывает: у него есть мгновение на принятие решения. Он кидается к двери, так же бросается вперёд Эйрион, начав движение даже на полсекунды быстрее. Меч привычно выскальзывает из ножен, Дунк замахивается, чтобы обрушить его удар на упавшего в ноги мужа и взвывает от боли. Эйрион вгоняет в ногу обломок ножки, проворачивает её. Трещат, обламываясь, острые щепы. Дунк тянется руками к бедру, но меняет направление на полпути, перехватывает ногу, метящую ему в пах. Дёргает на себя, пытаясь повалить, лишить равновесия, напугать. Эйрион прыгает вперёд, снова повисает на плечах, второй ногой опирается о ножку стола, отталкивается от неё, бьёт затем по ней пяткой, загоняя глубже. Он лезет по Дунку как сраная мартышка. Тихо шипит, когда меч всё-таки достаёт его и дёргает Дунка за волосы.
— Ты думал, Красный замок прислал тебе лишнюю дырку? Я — дракон, тупая твоя башка.
— Дракон? — Дунк взрывается смехом. Отбрасывает меч, сейчас уже больше мешающий, чем помогающий. — Та мелкая зелёная козявка, которую отравил твой же дед?
Он чувствует, как тонкие пальцы Эйриона тянутся к глазам. Ловит их, переплетает со своими почти нежно, а потом ломает, упиваясь хрустом. Эйрион кричит, Дунк сдергивает его с себя. Упрямец цепляется то ли вывихнутыми, то ли всё-таки сломанными пальцами за Дунка, расцарапывает ему лицо, плечи, больно тыкает в глаз, рвёт одежду, силясь удержаться. Дунк бросает его на пол со всей силы. Эйрион глухо охает, встаёт только со второй попытки, рычит, сжимая выгнутые во все стороны пальцы в кулак. Замахивается. Теперь уже Дунк бьёт его по яйцам. Хватает упавшего мужа за голову, вбивает его лицо в своё колено, за волосы оттаскивает к зеркалу, крепко сжимает за челюсть и велит смотреть.
— Думаешь, я хотел тебя? Посмотри на себя. Пусть твои мать и бабка дорнийки, но ты всё равно уродливый вырожденец, на которого ни у Новых, ни у Старых богов не хватило красок. Ты считаешь, будто я не достоин тебя, но сам-то ты, мелкий, тощий, лишенный необходимой омегам красоты, кому нужен?
Дунк уродливо наслаждается тем, как гнев уходит из лиловых глаз. Он почти смеётся, когда Эйрион и правда осматривает себя, кривится в презрении, жмурится. Но это всего несколько мгновений. Он распахивает глаза, встречается взглядом с Дунком. Его ресницы странно вздрагивают, начинают блестеть глаза.
— Тебе ли судить о чужой красоте? Шарм на ебале у тебя откуда? Олень твой с рогами не справился, когда драл тебя?
— Меня-то хоть кто-то по своей воле захотел. А тебя?
— А я не шлюха и не обед, чтобы меня хотеть. Я — Эйрион Таргариен.
— Теперь ты Эйрион Старк, муж мой.
— Я был рождён драконом и умру драконом. — Эйрион подаётся вперёд, шипит в губы, скалится: — А ты? Бастард, признанный только ради того, чтоб твой род не умер. Кому был бы нужен ты, если бы все законные детишки твоего папаши не передохли? Или твою мать тоже так хотели, что…
У Дунка темнеет в глазах. Он не думает. Под дикий, громкий хохот Эйриона он вбивает его лицом в зеркало. Встаёт, дёргает руку, вырывая сустав из плеча. Эйрион не перестаёт смеяться, уткнувшись лбом в пол.
— Не смей говорить о моей матери, если хочешь жить.
— С чего ты взял, что хочу?
Эйрион упрямо выпрямляется. Смотрит прямо в глаза, скалится. Нервно слизывает побежавшую по щеке слезинку. И ещё одну. И ещё.
Только сейчас Дунк понимает, что натворил, поддавшись гневу. Осколки зеркала торчат из лица и плеч Эйриона, рука плетью повисла вдоль тела, уже все его волосы розовые от крови, а пальцы на руках выгнуты в разные стороны. И он всё равно вскидывает голову, встаёт, пошатнувшись. Дунк машинально протягивает руку, чтобы поддержать. И тут же оказывается укушен. Он встряхивает рукой, откидывает Эйриона и он — лёгкий, низкий, поджарый, — снова отлетает, бьётся головой о столбик кровати. Взрывается вновь хриплым и злым хохотом:
— Постель? Что? Решил показать, кто тут альфа? Сейчас завалишь меня на эту уебанскую кровать и снова засадишь свой хер?
— Я уже сказал тебе, муж мой: у меня на тебя больше не встанет, можешь не надеяться.
Дунк хлопает дверью. Отмахивается от стражников, удивлённо разглядывающих глубокие царапины на его лице и окровавленную рубашку. И вздрагивает от очередного приступа громкого, хриплого, злобного смеха.
— Уберите там всё острое. Сейчас же. И приведите к нему мейстера.
— Всё?
— Всё. Пряжки, перья, посуду. Всё.
***
Он совершенно невыносим. Мне жаль, что тебе пришлось присутствовать на нашей с ним свадьбе, поднимать за нас тосты, смотреть с остальными, на консумацию этого брака. Прости.
Но когда тем утром ты надел на мои плечи свадебный плащ я понял, что навсегда буду твоим. Пусть тот плащ был с волком, а не оленем, но мои чувства к тебе не изменятся.
Люблю тебя.
Твой Дунк.
***
Эйрион ненавидит мужа. И отца, который в день свадьбы накрыл его плечи плащом и поклялся, что они друг друга полюбят и будут счастливы. Сам отец наплодил детей со своей женой, а теперь носит под сердцем сына от своего брата. Что он может знать?
Эйрион кричит. Просто, чтобы выпустить злость и стресс.
Первая брачная ночь — кошмар, который является ему во снах каждую ночь. Отец почти был прав. Дункан Старк оказался во вкусе Эйриона. Высокий, крепкий, с большими, добрыми глазами. И бесконечно печальный.
Эйрион понимал почему, ожидая его у чардрева, молодой Старк стоял, опустив глаза в землю. Понимал, что они оба не желают этого брака, но не отказывал себе в хрупкой надежде на то, что отец прав. Но от него не укрылся короткий взгляд, брошенный Дунканом на Лионеля Баратеона, когда их руки обвязали лентой. И тот отчаянный взгляд, который Дункан подарил Лионелю, когда тот встал с поднятым кубком и произнес тост, поздравляя молодых. И то, как на него самого смотрел Лионель, когда молодых провожали в спальню. И то, как Дункан оглянулся через плечо на другого альфу.
Как можно не заметить, что мягкий член молодого мужа, лежащий на твоём животе, вдруг налился кровью от одного мимолётного взгляда на другого человека? Но потом Дунк взглянул ему в глаза и тут же отвёл взгляд, чуть не плача. И зажмурился, чтобы Эйриона не видеть. И тут-то он заледенел. Он вдруг начал задыхаться под большим телом. Он послушно развёл ноги, но впервые в жизни был таким сухим. Эйрион помнит, как расслабились его руки, соскользнули с плеч Дунка, безвольно упали на кровать. Ему стало тошно, страшно от оседающего на коже горячего дыхания. А Дунк лбом уткнулся в его плечо, скрипя зубами. И, вжимаясь в Эйриона крепко и отчаянно, он не удержал всхлипа «Лионель». Тихого. Чудовищного в своей тоске. Пронзившего Эйриона насквозь.
Эйрион потом написал отцу подробное письмо о том, как прошла его брачная ночь. О том, как он задыхался под пыхтящим мужем, о том, как у него между ног было сухо и жгло после. И он поклялся отцу, что если брак не будет расторгнут в течение года, то он вырежет свою сраную матку и бросит её ему на тарелку.
И Эйрион знает: в целом, Дунк хороший. Его любят слуги, уважают вассалы, ценят все северяне от крестьян до напыщенных лордов. Дунк добрый. Это Эйрион тоже знает. И он грызется со своим мужем, потому что больнее знать, что этот человек не принадлежит тебе и никогда не взглянет с теплом. Проще пить его злость, убеждать себя, что не очень-то ему и нужен этот Старк, не было в нём надежды на то, что они полюбят друг друга и отец окажется прав. Проще баюкать вывихнутое плечо, чем сидеть за одним с Дунком столом и разглядывать, размышлять, найдётся ли в большом сердце место и ему, Эйриону. Злость лучше тоски. Тоска отнимает силы. Злость подстёгивает.
***
Лионель приезжает в Винтерфелл через два месяца после свадьбы. Они пожимают друг другу руки, как настоящие лорды, обсуждают дела, шагая по коридорам. Но стоит двери кабинета закрыться за ними, как Дунк склоняется к Лионелю, приникает к его губам, упивается его нежностью, страстью, податливостью.
Лионель пальцами путается в его волосах, стягивает с плеч шкуру, расцеловывает шрам на лице, забирается на руки, обвивает ногами талию.
Лионель шепчет о любви, о тоске, о ревности и страхе. Пусть именно он спиной лежит на документах, пусть именно он принимает в себя член, но он не отдаётся Дунку, он берёт его. Напоминает, чей он. Кого он любит, кому принадлежит. Укусы, царапины, поцелуи. Тихий шёпот в уши, когда он жмурится, закусывает губы, вжимает Дунка в себя и срывающимся голосом просит наполнить.
У Дунка темнеет в глазах. Он утыкается Лионелю в плечо, жарко шепчет о том, как бы он любил мальчишек и девчонок с чёрными кудрями и штормовыми глазами. Лионель дрожит на нём. Цепляется за плечи, обнимает крепче, отчаянней, целует в висок и отвечает:
— Замолчи, — на выдохе, отчаянно и страстно. Так, что слова сами продолжают слетать с губ Дунка, Лионель выгибается, трясётся, растянутый и заполненный узлом. — Замолчи, — шепчет он и целует глубоко, принимает в себя всё до последней капли.
***
Эйрион чувствует себя извращенцем. Он стоит под дверью, вслушивается в шлепки, тихие стоны, скрип дерева. Шёпот. Нежный, наполненный чувствами. Такой, какой он наивно и глупо ожидал услышать от мужа в брачную ночь.
Они ведь виделись до свадьбы. Эйрион сказал: «Если твоё сердце занято, то я откажусь, но не унижусь». Дунк сказал, что он свободен. Солгал. А Эйриону теперь никуда не деться. Он помнит, как смотрели лорды, когда его заполнил член. Он теперь порченый, отверженный, брошенный. Полюбить его отныне большее унижение, чем быть пущенным по кругу сотней альф.
Эйрион распахивает дверь.
Лионель и Дункан вздрагивают, вжимаются друг в друга крепче. А что Эйрион может сделать? Написать отцу? Он исчерпал запасы королевской милости, когда тайно вышел за родного брата и объявил о своей от него беременности. Дядя Бейлор тоже не поможет. Он сделал всё, чтобы замять дело с внебрачным ребёнком Дейрона от Валарра. Он уговорил короля поженить их, расторгнув помолвку с Кирой из Тироша. А сам Эйрион деду никогда не нравился настолько, чтобы тот решился его защищать. Да и бабушка тоже не станет вмешиваться.
Эйрион просто смотрит на то, как плотно ноги одного обвивают талию другого. На свежие алые царапины на спине своего мужа, на капающую на пол сперму. Он кричит: «Пожар!» и уходит, когда сбегаются слуги и рыцари.
***
Лионель задерживается в Винтерфелле на добрые пару месяцев. И уезжает он только потому, что по королевству летят белые вороны.
С первыми заморозками учащаются побеги одичалых за Стену, мелкие лорды собачатся за зерно, спорят о своих границах, желая захапать себе больше леса для охоты и дров.
Кастелян и мейстер говорят Дунку: его отец в начале зимы всегда объезжал Север, напоминал о своей власти и силе. Решал споры, делил ресурсы, подавлял вооруженные стычки. Дункан знал того человека всего два года, но понимает: он должен поступить так же. Нельзя давать окружающим сомневаться в его власти, шептаться за спиной, хихикать над происхождением.
Он собирает совет в главном зале, выслушивает своих людей, велит подготовить всё для дороги. Замолкает, резко закрывает рот, когда на пороге зала появляется Эйрион. Щёлкают зубы Дунка, замолкают все голоса. Эйрион гордо проходит мимо них всех и садится рядом с Дунканом. Впервые за год их брака.
***
— Я тоже поеду. — он встречается с удивленным взглядом мужа и пожимает плечами: — Что? Я хороший мечник.
— Никто не берёт с собой жён, — посмеиваясь отмахивается какой-то лорд. — Чем ты лучше?
— И пусть не берут жён. Но я — муж.
— Омегам не место на поле боя.
Эйрион щурится. Отворачивается от мужа, поняв одну простую истину: поддержки от него ждать нет смысла. Вскидывает голову, холодно цедит слова:
— Я — принц Красного замка. И я…
Грохает смех. Лорды смеются над ним дружно, громко.
— Титулы хрупких летних мальчиков ничего не значат здесь, на Севере.
— Повтори это с моим кинжалом в глазу. — Эйрион вспыхивает быстрее обычного, бьёт ладонью по столу, уже готовый броситься на обидчика и забрать его жизнь. Он щурится, цедит: — А потом скажи это моему отцу и лишись второго глаза как мужчина.
Эйрион бросается через стол, но крепкая рука ловит его за пояс. Дункан усаживает Эйриона рядом, задумчиво и спокойно смотрит в глаза. Тихо, едва слышно за хохотом своих вассалов, спрашивает:
— Ты правда хочешь?
— Да. И я поеду даже если ты…
Удар. Дункан бьёт каким-то камнем по столу, тут же прерывается смех, смолкают разговоры.
— Мой муж поедет со мной, — спокойно объявляет он и снова бьёт камнем по столу, снова смолкают голоса. — Я решил. Он и правда хорош. Любой воин ценен. Или многие из вас могут похвастать тем, что в одиночку завалили лося в Штормовых Землях?
***
Первая стычка с одичалыми случается в утро после сильных заморозков. Ещё сонные и злые рыцари покачиваются в сёдлах, похлопывают, встряхиваются. Эйрион вдруг замирает. Дунк сначала не обращает на это внимания, а потом вглядывается. Эйрион не просто замер. Он насторожился, как охотничий пёс, взявший след. Щурится. Кажется, принюхивается. Оборачивается на обочину, затем опускает голову, будто прислушиваясь.
А потом бросает в Дунка свой запасной сапог.
— Кобелина! Я — твой законный муж, а ты трахаешься с кем попало! Да ещё и не скрываешься!
Он пускает коня галопом, полусонные, не очухавшиеся ещё лорды и кони летят следом, не разбирая причин и дороги. Эйрион резко разворачивает своего коня к замёрзшему полю, вываливается из седла, утренние сумерки разрывает грубый, короткий вскрик.
Летят стрелы. Эйрион вскакивает в седло через пару мгновений после первого залпа, уже умытый кровью. Дунк отводит взгляд. Нельзя допускать такие мысли. Но, всё же, Эйриону идёт кровь.
Звон тетивы и стали, крики, топот, лязг. Всё начинается быстро и быстро заканчиваются. Лорды бросаются с обвинениями на Эйриона, а он, окровавленный, ловит кого-то за волосы и велит смотреть на дорогу, по которой они ехали.
Дункан медленно поворачивает голову. Он не знает, как Эйрион это заметил и понял. Но всполошив всех коней и воинов он увёл их от основных сил противника. И спас.
Дунк не верит своим глазам. Эйрион вытирает меч и кинжал о вещи мёртвого одичалого. А потом забирается на коня.
О, Лионель определённо что-то знал, когда предупреждал Дунка никогда не оставаться безоружным наедине с этим человеком.
***
Эйриону почти принято от того, как кривятся рыцари, когда понимают: омега лучше. Дырка их лорда лучше сражается, лучше охотится, лучше переносит долгие переходы и сутки в седле. Кто-то вспоминает, что он сын Наковальни. «Очень кстати» — думает Эйрион. Вовремя.
Север завораживает его своим простором. Ему даже больше не смешно с размеров Дункана. Он под стать своей земле. И ему, определенно, идёт тяжёлая медвежья шкура на плечах. Уже поетая молью, потрёпанная, подранная и заштопанная. Он сам в ней кажется больше в три раза, напоминая те величественные картинки о королях Зимы из старых книг.
Эйрион помнит гобелен: Торрхен Старк, преклонивший колено. Он был высок почти как Дунк и даже рослый Эйгон рядом с ним казался почти хрупким. Но Завоеватель стоял прямо, гордо вскинув голову, властно положив ладонь на склоненную голову врага. А Торрхен протягивал ему свою корону, упрямо и гордо глядя в глаза.
Эйрион ловит себя на том, что слишком уж внимательно разглядывает Дункана. Он подсмотрел когда-то давно, как дядя вымаливал прощение у своего младшего брата. Он обнимал за колени, прижимался лбом к животу, бормотал что-то, не смея смотреть в глаза. И, когда отец решил простить его, он так же положил ладонь на голову. Зарылся пальцами в чёрные кудри, прикрыл глаза, воздохнул устало и горько. Дядя так и не встал с колен. Прижался крепче, вздохнул, обмяк. Прошептал на валирийском что-то о любви.
Эта два воспоминания смешиваются в голове, преображаются, и вот на коленях уже не Торрхен или Бейлор, а Дункан. И это Эйрион властно, собственнически кладёт ладонь на склоненную голову, зарывается пальцами в волосы.
Он встряхивается. Морщится. С трудом отводит взгляд от Дунка. Разглядывает узоры на луке седла.
Он бы хотел этого. Он хочет увидеть Дункана у своих ног. Но лучше будет, если у них это случится как у отца с дядей, а не как у Торрхена и Эйгона.
Злая улыбка кривит губы. Старки веками любили говорить о себе как о волках, которые на всю жизнь выбирают себе одну волчицу. Пролетает в голове шальная мысль: насколько будет больно Дункану, если Эйрион уведёт у него Лионеля? Всё королевство знает о его распутности.
Мысль глупая, отчаянная. Эйрион не слишком хорошо разбирается в любви, но он ясно видит: ничто, даже смерть не заставит Лионеля забыть Дункана.
Это даже как-то обидно. Ему ни в чьём сердце нет места.
***
Эйрион, издалека разглядывая Стену, клянётся себе однажды подняться на неё. Ему нравится Медвежий остров. Нравится ездить, сражаться, слушать как неумело и жалко Дунк решает какие-то вопросы. Это смешно. Это ему нравится.
В Винтерфелл они возвращаются, по мнению Эйриона, слишком рано. Он запирается в своих покоях. Жалеет об этом глотке свободы, вновь оказавшись за стенами замка, под пристальными взглядами слуг и рыцарей.
Он ведь надеялся, что брак будет удачным. Но это — провал. Эйрион недостаточно омега, чтобы альфам хотелось его беречь, любить и баловать. И совсем не альфа. Отвергнутый и теми, и теми. Это больно. Стоять перед зеркалом и понимать, что собственное тело тебе клетка и проклятье.
***
Лионелю неприятно читать письма Дунка об Эйрионе. Хороший воин, язык подвешен.
Лионель поджимает губы. Грызёт изнутри злая ревность. Шелестят в ушах слова матери. «Никто не полюбит такого, как ты». «Тебя все будут бросать, оставлять, ты — позор».
Дочка мягко забирает письмо из рук. Складывает, убирает в ящик на замке, даже взгляда на содержание не бросает. Забирается на колени, сворачивается клубочком в руках,
— Расскажи сказку.
Забываются все тревоги. Вся злость, неуверенность, печаль. Он гладит свою принцессу по мягким кудряшкам, воркует над ней, покорно и охотно обещает рассказать сказку. Сажает дочку к себе на шею, скачет с ней по коридорам и этажам. Заслушивается смехом, вплетает ленты и жемчуга в волосы, помогает наряжаться, подсаживает на коня. Рассказывает ей сказки, помогает с заданиями от мейстеров, плотнее кутает в шубки, катает на шее.
Дунки приходят и уходят. Даже если Лионеля оставит тот самый, на его место придёт другой рано или поздно. А дочка останется навсегда. И именно она — главное сокровище Лионеля.
***
Эйрион хнычет. Злится на себя за этот жалкий, отчаянный звук. Рычит, скручивается в клубочек. Он презирает свою природу.
Тихо открывается дверь. Кто-то садится на край кровати. Эйрион, едва уловив запах, скручивается в клубок ещё крепче. Дункан всё равно мягко подтаскивает его к себе, раскручивает, позволяет опереться о свою грудь. Он подносит к губам миску, полную дымящегося, горячего варева. Почти ласково шепчет в ухо:
— Пей. Полегчает.
Эйрион рычит. Отталкивает его руку, выкатывается из его объятий и забивается в угол подальше. Он смотрит в синющие глаза своего мужа и ненавидит себя за то, что хочет быть заполненным им. Его членом, его семенем, его детьми. Он бы простил себя и его, если бы дело было лишь в течке. Эйрион бы даже залез на него и выпил бы лунного чая. Но дело не в течке. Дело в нём.
Дункан всё равно ловит его, заставляет выпить отвар и Эйриону правда легчает. Отпускает нестерпимое возбуждение, уходит жар. Он остаётся лежать на мокрых от своего пота простынях в стылых покоях, и смазка сохнет на бёдрах. Он не нужен. Он обречён. Он зло стирает слёзы со щёк и рычит, ненавидя то, каким уязвимым становится в эти дни.
Дейрон когда-то сказал, что с таким характером Эйриона будут брать в мужья гордые альфы, решившие, будто они смогут его укротить. И, не сумев, они будут отказываться от него, выбрасывать, возвращать в отчий дом, как порченую вещь всучивают обратно плохому торговцу. Эйрион ненавидит, когда Дейрон прав.
Дунк даже не пытается. Он всё сидит в своих покоях и сохнет по оленю. Баратеон иногда приезжает в Винтерфелл, Эйрион иногда подслушивает их с Дунком разговоры. И слышит, как в соседних покоях стонут.
Эйрион встаёт. Разглядывает себя в зеркале. Худой, невысокий. Ему ненавистно это тело. Он выглядит слабым, хрупким, нуждающимся в защите. Но ему не нужна защита. И он докажет это всем этим уродливым, диким северянам. Он — Эйрион Таргариен. Дракон. И нет никого здесь, на Севере, кто был бы для него опасен. Даже их лорд.
***
— Я на охоту.
Дункан от него просто отмахивается. Эйриону даже смешно. Он отказывается от сопровождения, ругается на эту тему с мужем и уходит, громко хлопнув дверью. Эйрион сам седлает своего коня, сам проверяет и закрепляет оружие, сам ломает челюсть хохочущему над «Возомнившим невесть что о себе омегой». Скрипит зубами, когда его догоняет расторопный слуга, передавая поводья второй лошади, запряженной в сани. Без прямого приказа Дункана никто в этом замке не слушается Эйриона. Даже эти сраные сани для дичи — насмешка. Никто не верит, что он набьёт достаточно много зверья.
***
Ему нравится тишина. Величественный покой леса, тихий скрип снега, ясное небо. Высокое, почти прозрачное, словно бы даже не небо вовсе, а купол, которым он накрыт. Ели. Белки. Медвежья берлога.
Эйрион даже забывает, что выехал на охоту, а не прогулку. Он пропускает зверей, вертит головой. Увлечённо разглядывает округу. Срывает с ветвей сморщенную рябину, кривится, сплёвывает.
Были бы драконы он бы сейчас летел. Высоко, над облаками, где можно не бояться ничего, даже богов. Эйрион бы прижался к седлу, уткнулся бы лбом в чешую и позволил бы ветру выжимать слёзы из глаз. Он бы тогда, может, и не стал бы Дункану мужем. Улетел бы в Эссос, посмотрел бы мир. Понял бы себя.
Конь тревожно прядает ушами. Всхрапывает, нервничает. Эйрион вылезает из мечт о небесах и свободе с трудом, сосредотачивается, вслушивается. И слетает с коня, крепко зажимая копьё в руке. Шатун, яростно рыча, выходит из-за дерева, жадно и голодно глядя на Эйриона и коней. И, в целом, Эйрион его понимает. Он по утрам ещё голоднее. Но сам становиться обедом не намерен.
***
— Ваша Светлость, Ваша Светлость! — мальчишка-слуга залетает в залу, тут же робеет, смущается под взглядом Дункана. Он втягивает голову в плечи и тихо-тихо лопочет: — Ваш муж вернулся. — он подскакивает, вьётся вокруг Дункана, пока тот идёт к дверям: — Вы бы видели, кого он убил! Медведище! Во такенный! Раза в три больше вас!
Дунк замирает у дверей зала. Ловит мальчишку за шкирку, успокаивает, обещая не бить. И просит повторить. Мальчишка снова расцветает, загораются его глаза. И он повторяет. Медведь, огромный, бурый.
Замолкают смеявшиеся и обсуждавшие Эйриона и его капризы лорды и рыцари. Они бросаются к окнам, когда Дунк ускоряется на пути к дверям замка. Он замирает на крыльце.
Эйрион покачивается в седле, два коня тащат медведя за лапы. Саней нет, копья тоже. Через седло принца перекинута волчья туша. Он улыбается Дунку мрачно, зло. Кони идут медленно, тяжело. Эйрион спрыгивает со своего скакуна у самых ступеней. Покачивается, морщится. Мимолётно касается рёбер, затем стаскивает с седла волка и бросает его в Дунка. И проходит мимо как ни в чём не бывало.
Дунку жаль волка. И медведя. И всех тех мелких зверьков, которых Эйрион распихал по мешкам. Слуги перешептываются, разгружая лошадей. Уже толпятся вокруг медвежьей туши мужики, опасливо тыкая в него пальцами.
Дункан только сейчас замечает кровавые следы на снегу. Маленькая нога, левый глубже правого, одна нога чуть волочится. Он оглядывается. Кровавый отпечаток ладони на двери.
Дунк снова смотрит на медведя. И вдруг ясно понимает: сколько бы мейстеров он сейчас не послал к своему мужу, тот прогонит всех. Он скорее истечёт кровью, чем признает, что нуждается в помощи или защите. Дунк скидывает лютоволка в руки слугам и уходит, приказывая из зверья пошить плащей и шапок.
***
Ваша Светлость, принц Мейкар. Боюсь, мой супруг не слишком доверяет мейстерам Севера. Его опасения имеют под собой основание: среди знати расхоже мнение о том, что Старомест к нам ссылает неугодных и глуповатых. Не могу судить о том, правда ли это, но, беспокоясь за здоровье Вашего сына, имею наглость просить Вас показать принцу Эймону Север. Надеюсь, с братом моему супругу будет легче и его раны заживут в покое.
Дунк присыпает чернила песком, сдувает его, перечитывает своё письмо.
— Что скажешь?
Лионель фыркает. Пробегается глазами по строчкам, морщится:
— Наковальня ненавидит расшаркивания. Ты мог бы просто написать «Ваше Высочество, Ваш сын ахуел сил моих больше нет. Он хочет сдохнуть от полученных ран, если что я не виноват». Он бы примчался сразу. Даже быстрее, чем если бы у них всё ещё были драконы. А так до него пока дойдёт смысл написанного полгода пройдёт. И то, если в конце-концов его муж, — Лионель выплёвывает это слово и Дунк опускает голову, чтобы спрятать улыбку. — ему растолкует, что к чему.
— Эйрион зовёт себя драконом.
Дунк упоминает это невпопад, морщится, отводит взгляд. На несколько мгновений повисает тяжёлая, неуютная тишина, а потом Лионель взрывается хохотом.
— Дракон? Он? Ящерка — не больше. Вот его отец может зваться драконом, да и то с натяжкой.
— О, так есть Таргариены, о которых ты хорошего мнения?
— Ты просто не видел его на Краснотравном. — Лионель подмигивает, склоняется к Дунку ближе, будто готовится рассказать секрет: — Не был бы он уже женат, я б на него залез. Говорят, боги одарили его не только плодовитостью чрева и семени, но и добротным хуищем. Слуги столицы шепчутся, что Бейлор чаще бывает под мужем, чем на нём. Но я не подглядывал. — он смеётся, пожимает плечами. — А Мейкар для своего возраста рожает многовато. Настолько, что лорды шутят о том, что он один хочет наплодить детишек больше, чем по миру ходит Блэкфайров.
Дунк засматривается. Кудри, улыбка, взгляд. Рука сама собой поглаживает бедро сидящего на столе Лионеля и Дунк цветёт, ловит каждое слово и каждый взгляд. Фыркает, пряча смех:
— Его старший тоже плодовит. У них с принцем Валарром уже сколько? Трое? Пятеро? Я сбился.
— Они сами, кажется, тоже.
Лионель смеётся. А потом вдруг хватает перо со стола Дунка, принимается вертеть его в руках, продолжает тихо, задумчиво:
— Многие ожидают, что младшие омеги Мейкара будут так же плодовиты, как он сам и его первенец. За рукой принца Эймона уже начинается тихая охота. Всё зависит от того, скольких родит Эйрион.
— Если Эйрион и родит, то не от меня. — Дунк закатывает глаза и отмахивается, притягивает Лионеля к себе ближе. — Он обещал отгрызть мне член, если я ещё хоть раз коснусь его.
— Тебя останавливает только это?
— Меня останавливаешь только ты.
Лионель хмыкает. Веселые испаряется.
— Я вдов. Скоро мне найдут новую жену.
— Ты поэтому заговорил о тихой охоте на принца Эймона? Решил, что мы должны осчастливить обоих братьев?
— Дурак!
Они смеются. Дунк через стол перетаскивает Лионеля к себе на колени, дописывает в конец письма «И заботе, которую он соблаговолит принять». Бьётся о стену резко и зло раскрытая дверь. Эйрион.
Лионель и Дунк замирают, а потом с криком прячутся под столом. Звенит тетива, свистит ещё одна стрела, Лионель впивается в губы Дунка и кричит из-под стола, что он ещё слишком юн, чтобы умирать. Эйрион зло, яростно над ними смеётся. И умудряется запустить стрелу так, что она вонзается ровно в сиденье дункова кресла. Приходится пожертвовать рогатой короной, чтобы точно поместиться вдвоем под столом.
— Стража!
Лионель ворчит на то, что Дунк слишком громко орёт. Прибегают стражники, звенит сталь, кто-то зовёт Дунка и прикрывается его именем. Над столом летит меч. Он с лязгом отскакивает от каменной стены, падает на пол. Скрежеща, скользит к ногам Дунка. Он на всякий случай втягивает голову в плечи. Либо сир Ингвар вдруг решил, что Дунку не очень нужна голова, либо у него меч отнял Эйрион. И Дунк не знает, что лучше.
Лионель присвистывает, только ухудшая ситуацию:
— Да он у тебя горячая штучка.
Они замирают и вжимаются друг в друга крепче, как замёрзшие курицы. В опасной близости ото рта Лионеля торчит кончик боевого топора, прошедший через дерево насквозь.
— Молчал бы ты, — шепчет ему Дунк. — У него слух пиздец какой.
Лионель смеётся, но тут же они оба прикусывают языки. Кажется, стражи проигрывают. И, бесчестно бросая своих людей дракону на растерзанье, Дунк убегает с Лионелем через окно. А вечером они оба чешутся из-за того, что простыни, подушки и одеяло щедро присыпаны чесоточным порошком. Ещё через два дня Дунк обнаруживает в своих штанах мандавошек. Через пять дней сапоги задремавшего у огня Лионеля оказываются наполнены мёдом. Масло, которое они используют по ночам обычно оказывается щедро сдобрено перцем и Дункан помогает Лионелю полоскать жопу вместо того, чтобы заниматься с ним сексом.
Лионель смеётся. Постоянно гавкается с Эйрионом, то и дело упражняясь об него в остроумии. Они несколько раз дерутся, пакости Эйриона становятся всё изобретательнее. Лионель смеётся. Отмахивается, говорит, что это забавно, но Дунк видит вину и тоску в его глазах.
***
— Почему ты делаешь это всё?
Дунк сидит над своей тарелкой, а Эйрион с наслаждением кромсает тупым ножом свой кусок мяса на кучу мелких кусочков, противно скрежеща. Он отвечает легко, охотно, почти радостно, будто ожидал этого вопроса:
— Я не даю тебе жизни. Здорово получается, да?
У Дунка дёргается глаз. Это началось всего три месяца назад. Мейстеры сказали, что временный тик, всё это скоро пройдёт, но оно не проходит. К первому глазу присоединился второй, и теперь Дунку плохеет от одного появления Эйриона в помещении.
— Да. — Он надеется, что Эйрион пристыдится. Эйрион лишь зло улыбается. — Но зачем?
— Так ты либо сдохнешь, — он пожимает плечами: — Либо затребуешь аннулировать брак.
— Мы не можем его аннулировать! Это возможно только если не было консумации!
— Значит, в какой-то момент ты отчаешься настолько, что расскажешь моему деду о том, что трахая меня думал о другом и представлял другого. — Эйрион снова пожимает плечами и издевательски подмигивает: — Да и я не был невинен. А все эти старики стояли и смотрели просто потому, что хотели видеть, как ебут хоть какого-то Таргариена. Хотя я мог бы, как мои мать и бабка, встречать наблюдателей копьём в дверях спальни.
— Лучше бы ты так и сделал. Король не аннулирует брак. Вдруг ты понёс от меня?
Эйрион вдруг замирает. Смотрит на Дунка исподлобья. Впервые по-настоящему, открыто, удивлённо:
— Ты дурак? Ты кончил в меня всего раз и то было полгода назад. Если б я залетел от тебя, то не ходил бы уже, а катался. Можешь, кстати, объявить себя бесплодным.
Глаз дёргается особенно сильно.
— А ты нарываешься? Хочешь проверить насколько я бесплодный?
— А тебя олень с поводка для случки спустит?
Дунк бьёт ладонью по столу. Эйрион подскакивает, испугавшись от неожиданности. И в следующее мгновение подскакивает уже Дункан, потому что его любимый муж опять переворачивает стол и орёт так, что закладывает уши:
— Обиделся? Жалость-то какая. Сбегай в членозамок чтобы твой любимый тебя пожалел.
Дункан хлопает дверью. И начинает привыкать к тому, что Эйрион держит в ужасе весь Винтерфелл.
***
Время летит. Эления хорошеет день ото дня. Умная, яркая, игривая, она — смысл. Она присыпает кудри Лионеля снегом, радостно и уверенно руководит постройкой снежной крепости, бегает с хохотом по замку, играя в догонялки и прятки с детьми слуг. Эления учит своих друзей читать и писать, делится с ними игрушками, одеждой и едой. Мастерит подарки их родителям, украшает рогатую корону Лионеля бантами, лентами и рюшами. Примеряет. Фырчит и смеётся, когда она съезжает на лоб, слишком для неё пока большая. И безмерно радуется, когда корона проскальзывает, падает ей на плечи, как ожерелье.
Лионель сам, пыхтя и доводя до предела терпение вышивальщиц, расшивает дочке мягкие сапожки. Кривые, абсолютно уродливые олени приводят её в восторг. Она не носит эти сапожки на улицу, но спит в них, игнорируя существование тёплых носков. Сопит у Лионеля на груди, бормочет что-то во сне, посапывает. И с утра вприпрыжку спешит на уроки, спорит с септой о богах, гордо вскинув голову отвечает, что она не раба Семерых, а дочь Элении и Дюррана, что в ней кровь не андалов, а богов и Валирии. Септа говорит о благочестии, послушании, но Эления залезает на стол, размахивает пером, как мечом и заявляет, что будет править Штормовыми Землями как госпожа, а не жена господина.
И Лионель улыбается. Ей не придётся бороться и жертвовать за то, что и так принадлежит ей. Если кто-то решит оспорить её право наследовать Лионель поднимет знамёна и даже на последнем издыхании кровью и сталью проложит дочке путь.
***
Эйриону больно. Безумно, как не было никогда прежде. И это унизительно. До брака, аж с пятнадцати лет он никогда не проводил течки в одиночестве. Всегда был кто-то, готовый принести ему удовольствие, облегчить его страдания.
Пальцев давно уже недостаточно. Даже деревянной игрушки уже мало. Она заполняет изнутри, но это не то. Нет жара, запаха, кожи под пальцами, нависающего тела.
Ещё этот запах. Всюду запах альфы. Мужа. Он совсем рядом. В соседних покоях. С узлом, членом, способный прижать к кровати, взять, наполнить.
Стук.
— Вон!
Эйрион рявкает так, что сам себя пугается. Дверь всё равно открывается. Дункан замирает. Эйрион оглядывается через плечо. Мгновение замешательства. Ещё два уходит на то, чтобы сдержаться и не залезть на него. Не заслужил. Эйрион перекатывается с живота на спину, зарывается в одеяла, чтобы скрыть наготу. Бросает в мужа первое, что попадается под руку. А попадается игрушка, торчащая из задницы. Эйрион истерично хохочет, когда огромный Дункан отшатывается, получив деревянным членом по лбу.
— Проваливай! — вновь гаркает он.
Дверь захлопывается. Не смотря на это Эйрион всё равно чует его. Слышит. И жаждет.
Приходится напомнить себе, что этот член не его. Он не имеет на Дункана прав. И недостаточно жалок, чтобы трахаться с тем, кто ему предпочитает узел другого альфы.
Даже если у этого болвана гон. Даже когда он стоит под дверью и, рыча, изо всех сил сдерживается, чтобы с жадностью на Эйриона не наброситься.
Дверь медленно открывается. Дунк сжимает игрушку в кулаке. Забавно блестит у него на лбу след, оставленный ударом.
— Тебе это нужно?
Почти рык. С угрозой. Эйрион шипит:
— Нет. Оставь себе, если хочешь. Представь, что это Лионеля.
— А ты кого представлял?
— Ты его не знаешь, муж мой. — Эйрион рычит, скалится, подмигивает. — Ступай.
Дверь медленно закрывается. С тихим стуком на пол падает деревянный член. Эйрион насмешливо и яростно хохочет. Дункан стоит перед ним как неживой. Смотрит перед собой пусто, ничего не видя. Он прикрывает глаза. Эйрион замирает, затихает. Не дышит даже.
У Дунка трепещут ноздри. Он дышит глубоко, жадно, шумно.
— Что такое? — ядовитый и весёлый хохот: — Впервые разве чуешь текущего омегу? Раньше только узлы заглатывал?
Дунк бросается на него. Эйрион встречает его жёстким ударом в нос, со всей силы кусает в плечо. Дунк резким рывком за волосы отрывает Эйриона от своей шеи. Эйрион совершенно дуреет, слизывая кровь альфы с губ. Его заводит вкус, сила, размеры Дунка.
Это неправильно. Дунк как объедки. Но он огромный. Он может наполнить, унять жар.
«О» — думает Эйрион, злобно впиваясь в губы Дунка: «Лионелю будет больно».
Эйрион мужа не целует. Кусает, тягает за волосы, валить на постель, рвёт штаны на паху и седлает.
Жмурится, тихо ахает. Ссаные сутки он долбил себя игрушкой, сходя с ума от ощущений и неспособности кончить. Сейчас он рывком, единым и жёстким, сразу опустился до конца. Задницу печёт. Жжёт от того, что она недостаточно растянута.
Эйрион ногтями впивается в огромную грудь альфы. Ещё сильнее, до больного, сумасшедшего восторга заводится от вида и запаха крови. Он припадает к груди, слизывает кровь и кончает. Со вскриком, неожиданно обильно и бурно. Не останавливается. Ему нужно больше. Ему нужно всё.
Дунк хватает его за рёбра, душит, не жалея сил, ограничивая движение. Эйрион всё равно скачет на нём. Задыхается, перед глазами плывёт, мелькают и переливаются разноцветные мушки. Эйрион хрипит. Ему сладко от того, как с восхищением и жаром смотрит на него муж. Ему до дрожи и криков хорошо на члене, будучи заполненным.
Это ни в какое сравнение не идёт с игрушкой. Жар, набухающий узел, стоны, огромные руки на шее и заднице. Голова кружится, кровь пульсирует в губах и висках, Эйрион выгибается и стонет высоко, болезненно, не узнавая самого себя.
Он царапает Дунка с упоением, наслаждаясь его лёгкой болью и болезненным шипением. Грудь, бока, бёдра, крепкие предплечья. Хорошо.
Он кончает вновь, растирает сперму по широкой, огромной груди. Дункан валит его на постель, вжимает в неё, накрывает своим огромным телом. Он резко, зло разводит ноги Эйриону, задирает их, прижимает за бёдра к постели. Эйрион перед ним распят как лягушка на уроке в Цитадели. Жёсткие, глубокие толчки. Быстро, почти больно, зло. Жажда обладать ведёт их. Эйрион расцарапывает мужу загривок, хрипит от того, как ему много.
Дунк падает. У Эйриона перехватывает дыхание от того, как всего много: обрушившийся на него вес, набухший окончательно узел, залившая изнутри сперма, его собственный оргазм и крик. Он ногами обнимает альфу, вжимает в себя, сжимается на члене сам. И дрожит. Дрожит от удовольствия, от нетерпения, от предвкушения, от жажды.
— Что, уже сдулся? Даже трахаться нормально не умеешь?
Член и не думающий опадать узел рывком вылетают из него. Дунк рукой зажимает ему рот, душа крики и всхлипы, второй ладонью он отводит ногу Эйриона в сторону, залетает снова внутрь. Он несколько раз проталкивает в Эйриона узел, но скоро перестает и трахает так, не входя до конца.
Эйрион кусает его ладонь. Шире разводит ноги, выгибается, подставляясь под толчки, подмахивает. Дунк переворачивает его на спину, зажимает одной ладонью оба запястья Эйриона за спиной, второй рукой вжимает голову в постель, просовывает в рот пальцы, сжимает ими язык, проскальзывает за щёку. И дерёт с узлом, растрахивая дырку до состояния бездонного, развратного колодца. Он шепчет это Эйриону в ухо, вновь своим весом прижимая к постели.
— Говорил столько злых слов мне, но сам сейчас не просто запечатан узлом, а выебан им.
Эйриону нечего ответить. В целом, он давно знал, что его заводит разница в размерах. Тем обиднее было под Дунком в их первую ночь, когда он не ощутил ни волнения, ни желания. Тем слаще под ним сейчас, когда этот якобы верный своему возлюбленному мальчишка крутит Эйриона по постели и трахает так, будто никогда в жизни в узкой жопе не бывал. Эйрион скулит, хрипит, воет, хнычет. Он даже не думает сдерживать голос. Он зовёт Дунка, срываясь. Стонет его имя, такое ядовитое для них «Муж» и умоляет ещё, больше, глубже, дальше, жёстче.
Эйриону никогда не нравился нежный, неспешный секс. Такой, будто он хрупкий, хрустальный. Ему нравится жёстко трахаться, слизывать животную страсть с губ, быть наполненным, безжалостно растянутым и истощенным.
И Дунк даёт ему это. Дунк дикий, неутомимый, он продолжает трахать даже когда Эйрион уже умоляет о пощаде. Он заполняет до боли в животе, его сперма течёт у Эйриона по бёдрам реками, марает простыни и одеяла. Эйрион хрипит. Бессильно лежит на постели мокрой настолько, что, кажется, матрас придется выкинуть. Дунк держит его задницу в воздухе, долбится, вновь наполняет семенем и узлом. Замирает. Дрожь проходит по его телу. Он падает, утыкается носом Эйриону в волосы, вздыхает как-то… Неправильно. Как-то устало и нежно, будто они друг другу… Кто-то.
Они никто. Эйриону тяжело дышать под весом его тела. Эйриону хорошо. Он пальцами проверяет свою дырку, никогда прежде не бывавшую настолько мягкой и растраханной. Эйрион старается выползти из-под мужа, но тот рукой притягивает его во сне к себе, прижимает к груди. Член внутри. Дунк спит, а его мини-Дунк в Эйрионе всё ещё не обмяк окончательно.
Эйрион на пробу двигает бёдрами. Ахает. Сжимает свой член в кулаке, кое-как разворачивается к мужу лицом, утыкается в грудь, кусает соски, сжимает в пальцах крепкую задницу. Движется на опадающем члене. Сжимается на нём, дрожит, покрывает вновь укусами грудь и плечи Дункана, впивается в шею, будто может оставить метку. Кончать ему больно. И, едва размазав сперму по животу мужа, Эйрион отключается.
***
Эйрион просыпается на свежей постели. Вымытый, уставший, всё ещё текущий. Он на пробу вставляет в себя игрушку, гладит член и безумно радуется тому, что тело устало до крайности и больше неспособно возбудиться.
Он, интереса ради, сжимается на игрушке. И после Дунка он настолько мягкий, что она выскальзывает, стоит ему чуть приподняться, хотя прежде он мог удерживать её в себе.
Это забавное открытие. Эйрион переворачивается на другой бок и задумывается над тем, какого Лионелю, альфе, бывать на этом хере. И его поражённый течкой мозг, сосредоточенный сейчас на одной единственной потребности- ебаться — представляет всё в красках.
Он ведь когда-то распахнул дверь в кабинет, где трахались эти двое. Дунк накрыл Лионеля своим телом, но Эйрион успел увидеть его белые, крепкие бёдра. И его алый, мягкий вход.
Эйрион не хочет об этом думать. Но сами собой перед глазами плывут картинки. Слёзы на густых чёрных ресницах, растрёпанные и налипшие на лоб кудри, закушенные, опухшие губы. Изгиб спины, обхватывающие мощную талию Дункана сильные ноги. Капли спермы на животе, груди, лице. На ресницах. Ресницы Лионеля — мировая несправедливость. Длинные и густые, как у настоящего оленя. Задница круглая, мускулистая, движется на члене. Шлепок, с которым она встречается с бёдрами Дунка. Член, лежащий на животе. У Лионеля он наверняка большой, ведь он альфа. С крупной, тёмной головкой. И на губах Дунка эта головка…
У Эйриона вот всё розовое. Дело то ли в белокожести, то ли в природе омеги. Но у Лионеля наверняка…
Он стонет. Зря, ох зря он подумал о том, как один альфа дерёт другого.
Эйрион скачет на игрушке, думая о ночи. О жаре и размерах Дункана, о страсти и жадности. Но мысли всё равно упрямо сворачивают к тому, как Дункан задыхается на члене, уткнувшись носом в жёсткие волоски паха. Как он закрывает глаза, пока Лионель трахает его в рот, поглаживая по рыжим вихрам. И как он открывает рот, ловит губами и языком капли, слизывает их, сглатывает…
Эйрион задыхается. Скулит, валится на постель, не сумев себя удовлетворить после такой бурной ночи.
***
Дунку страшно. У него были прежде омеги, но никогда он не встречал таких яростных и злых. Жгутся и чешутся следы от зубов и ногтей. Немного ноет член.
Под рукой, как бы Дункан не отгонял эти мысли, вновь ощущается тонкая шея и вибрирующие под кожей стоны.
Впервые он ощущает страшный, жгучий стыд. Что сказать Лионелю? Как объясниться?
Ноги сами приносят к закрытой двери. За ней — стоны, хлюпанье. Дункан решает твёрдо: надо сбежать. Так же твёрдо за него решают гон и член: надо войти.
Эйрион бессильно валится на постель, досадливо скулит, выкручивает ярко-розовые соски, вздыхает. Дунк скользит взглядом по ладному телу, опускается ниже.
— Стража, — тихо, хрипло. Даже будь они под дверью не услышали бы. — Стража. Мне мало.
Дункан должен уйти. Только что он маялся, пытался понять, как объясниться перед возлюбленным. Внутри воет, ревёт зло и яростно. Это его муж. В нём две игрушки. И он зовёт к себе стражей, потому что ему мало.
Дункан протискивает пальцы меж двух деревянные членов. Эйрион ахает, жмурится, расплывается в ленивой, довольной улыбке. Переворачивается на спину, задирает задницу.
— Даже не спросишь кто это?
— Плевать. Выеби меня так, как не трахался никогда.
Эйрион утыкается лицом в постель. Дункан под его крики и вой, ослеплённый злостью, протискивается внутрь рядом с игрушкой. Жалеет жадного и глупого омегу, достаёт из него один деревянный член. Растирает по животу выплеснувшуюся сперму. И не сдерживается совершенно. Настолько, что Эйрион срывает голос и теряет на члене сознание.