Chapter Text
Ветинари пробирался по крышам Анк-Морпорка, когда солнце стояло высоко над Диском, но он не боялся быть замеченным. Не сегодня. Его черные одежды успели покрыться коркой грязи и крови, но и это его не волновало. Единственное, чего он хотел — побыстрее добраться до какой-нибудь закрытой комнаты, где он сможет остаться один.
Он не мог вернуться в Гильдию, конечно нет. К нему бы возникло слишком много вопросов, на которые он не был готов отвечать правдиво, и был не в состоянии сейчас придумать убедительную ложь. И уж точно он не был готов иметь дело с остальными послушниками, не нарушив правил Гильдии по поводу убийства ее членов.
Остаться на крыше — тоже не вариант. Все же рано или поздно хаос уляжется, и тогда людям станет интересно, что это за черная фигура маячит на парапете, и точно ли она не пришла по чью-то душу.
Что ж… Кажется, у него остался только один вариант. Ветинари бесшумно перемахнул с одной крыши на другую и повернул к дому тетушки Мизероль, от всего сердца надеясь, что она не успела еще вернуться из дворца.
***
Вопреки надеждам, и, вероятно, здравому смыслу, Ветинари направился не к парадной двери, и даже не к задней, а дальше по крыше. Он не глядя перепрыгнул через пару намеренно плохо закрепленных кусков черепицы, по длинной дуге обошел место, которое, как он знал, отлично просматривается со двора, и наконец добрался до неприметного окошка на чердаке. Конечно, оно было заперто, но если просунуть между ставней нож, поддеть щеколду и повернуть вот так, а потом слегка ударить рукояткой в правильную точку, окно само распахнется.
Ветинари кошкой влез внутрь, снова заперев за собой ставни, и огляделся. После ярко освещенной солнцем улицы полумрак чердака казался почти непроглядным, но это временно, пока глаза не привыкли, а он давно научился перемещаться по этому дому, не полагаясь на зрение.
Легко перешагивая все скрипучие половицы, Ветинари подбежал к дальней стене, у которой были свалены коробки, предположительно оставшиеся после переезда, и о содержимом которых можно было только гадать. Он слегка сдвинул одну из них, и чуть не зашипел от досады. Мешка со сменной одеждой, который всегда лежал здесь, на этот раз не оказалось. Наверное, он забыл положить новый, в прошлый раз воспользовавшись этим входом. Глупо, очень глупо, но сейчас поздно себя корить. Для этого у него были другие, куда более заслуживающие внимания причины.
Нет, сейчас не время. Сначала нужно пробраться в свою комнату, и тогда он сможет об этом подумать. Сейчас он все еще на задании.
На задании "Как не попасться на глаза тетушку и избежать признания, что ты все провалил", да?
Ветинари направился к двери, ведущей на лестницу. Нужно сосредоточиться. Сначала дело, потом все остальное. Первая же ступенька все же предательски скрипнула под его ногой. Вот, что бывает, когда отвлекаешься на всякую ерунду вроде- вроде-
Собственного бездарного провала?
Ветинари остановился в конце лестницы и прислушался. Тихо. Отлично. Его спальня на втором этаже, всего через две двери отсюда, если он пробежит это расстояние достаточно быстро, никто и не узнает, что он вернулся.
Он бросился бежать, все еще следя, чтобы не наступить на скрипучие доски, и чтобы не издавать ни звука. Дверь он открыл также беззвучно, проскользнул внутрь, запер ее за собой, и только тогда позволил себе выдохнуть. Наконец-то он один.
— Хэвлок!
О нет.
На лестнице с первого этажа послышались шаги, и снова раздался голос мадам Мизероль.
— Хэвлок, я знаю, что это ты!
Он замер за дверью. Может, если он не сдвинется с места, не будет дышать, и будет стоять именно так неподвижно, как учился все эти года, она его не заметит? Не нужно было бежать. Тише едешь - дальше будешь, всем известно, особенно наемным убийцам. Но сегодня он уже один раз не успел…
— Хэвлок?
Голос раздался совсем рядом, из-за двери.
Хотя… Есть ли смысл теперь прятаться? Он облажался, и нужно просто встретить последствия, как мужчина. В конце концов, она не будет ругаться, кричать и наказывать его. О нет, она просто будет разочарована, что, наверное, куда хуже, чем все вышеперечисленное, но он это заслужил. Он и сам бы в себе разочарован.
— Да? — наконец ответил он.
— Я могу войти? — спросила тетя.
Ветинари помедлил с ответом. Наверное, стоило сказать, что он спуститься через несколько минут, а пока переодеться, умыться и привести себя в порядок, но он знал, что это займет куда больше времени, чем тетя будет готова ждать. Стоит ему остаться в одиночестве, и он потеряет счет времени. О, к черту. Она знает, где он был. Она не должна быть шокирована.
— Да, — наконец ответил Ветинари, отпирая дверь и отходя в сторону.
— И почему тебе так нравится входить через это окно, я ждала тебя- О боги! — мадам Мизероль окинула его встревоженным взглядом, — Ты в порядке?
— Со мной все хорошо, — глаза Ветинари уже начали закатываться, но он вовремя себя остановил. Все же тетушка искренне за него переживала, пусть и выражала это иногда… Странными способами.
— Что случилось? — спросила она, заходя в комнату и плотно закрывая за собой дверь.
— Я вступил в драку с ассабистами, — ответил Ветинари ровным голосом, и шагнул внутрь комнаты, развернувшись к шкафу. Пусть думает, что он как раз ищет, во что бы переодеться, — Точнее с тем, что от них осталось. Мы… Победили.
На последней фразе его голос чуть слышно дрогнул, но, конечно, это не могло укрыться от внимания тетушки.
— А Киль? Ты смог его найти?
Ветинари ничего не ответил и продолжил разглядывать дверцу шкафа. Главное — дыхание. Сейчас нельзя поддаваться эмоциям. Потом, когда он останется один, но сейчас здесь тетушка, а он не хотел бы показывать это даже ей. Может быть, особенно ей. Он хотел бы сохранить то немногое уважение, что у нее еще останется к нему после того, как она все узнает.
— Хэвлок, я задала тебе вопрос, — теперь в голосе мадам Мизероль слышались нотки настоящей заказчицы, — Ты смог найти Джона Киля и предупредить его?
Да, все так. Она — заказчица, а он — наемник. И она задает ему вопросы, как заказчица, заказ которой он провалил. Что бы делал он, как наемник, в такой ситуации? Предоставил бы подробный доклад о том, что пошло не так, и как он мог бы это исправить, если госпожа, конечно, не против заплатить еще немного за риск, который оказался выше ожидаемого… Но тут уже ничего не исправишь, потому что в этот раз наемный убийца получил приказ не прервать жизнь, а спасти. В сущности, не важно, как умрет человек, Смерть есть Смерть, и даже если он наступил не в результате твоих действий, деньги есть деньги. Но тут… Что тут можно сделать, кроме как просто признать поражение и принять последствия от недовольной заказчицы лицом? Да, главное помнить. Она — только заказчица. Он— только наемник.
— Я опоздал, Мадам, — наконец ответил Ветинари, поворачиваясь к ней лицом, будто застывшим в восковой маске, — Джон Киль мертв.
Мадам Мизероль некоторое время молчала, и это секунды показались Ветинари самыми долгими в его жизни. Наверное, даже дольше тех секунд, что он провел на крыше, смотря, как исчезает Карцер, и как падает замертво сержант Киль. По крайней мере в те секунды ему не приходилось прикладывать столько усилий, чтобы-
— Ох, что ж… — наконец произнесла тетушка, и в ее голосе прозвучало что-то новое. Тот, кто не знал ее так хорошо, как Ветинари, мог бы подумать, что это грусть, — Это весьма прискорбно. Он был бы крайне полезными человеком, этот сержант. Но что сделано, то сделано, я полагаю, и теперь его уже точно не достать. Тогда, пожалуй, предоставлю тебе возможность переодеться и привести себя в порядок, а после жду тебя в гостиной, с подробным докладом- Хэвлок?
На лице Ветинари все еще не дрогнул ни один мускул, но по его щеке скатилась одинокая слеза, прочертив дорожку в разводах крови и остатков маскировочного грима. Будто следуя за ней через образовавшуюся брешь, из его груди вырвался тихий судорожный вздох.
О нет-нет-нет, он не будет плакать, как ребенок, особенно перед тетушкой, это так глупо, он ведь совсем не знал этого человека, это даже не его покойный отец. Ветинари зажмурился, пытаясь сдержать подкатывающие все больше слезы, и на какой-то момент ему это даже удалось. Главное — дыхание. Главное — не думать. Просто сосредоточиться на дыхании.
А потом он открыл глаза и наткнулся на взволнованный, и такой знакомо растерянный взгляд тетушки, который так и кричал "я понятия не имею, что делать с плачущими детьми". Она всегда так на него смотрела, когда он плакал. Она смотрела на него так и в день смерти отца.
Больше Хэвлок не мог сдерживаться. Слезы свободно потекли из глаз, дыхание сорвалось, и нос моментально забился. Он закрыл лицо руками, пытаясь утереть слезы, но в итоге только больше размазал грим и кровь, потому что слезы и не думали прекращаться. Он попытался вдохнуть поглубже, но в итоге издал только уродливое сипение и сдался. Пусть думает о нем, что хочет — что он ребенок, что подвел ее, что мог бы не рыдать сейчас, сделай он свою работу, как надо, и что глупо оплакивать того, с кем даже не был знаком. Но Джон Киль умер, умер у него на глазах, и он ничего не успел сделать, а такие люди, как Джон Киль случаются только однажды в жизни целого поколения.
Внезапно в череду его разрозненных мыслей ворвалась мягкая рука, которая, однако, очень крепко сжала его подрагивающие плечи.
— Пойдем, — тихо сказал тетушка почти ему на ухо, увлекая в неизвестном направлении.
Хэвлок подчинился и позволил увлечь себя в глубь комнаты, не особенно отдавая себе отчет, куда они идут. Скрипнули пружины матраса, будто кто-то сел на кровать.
— Садись, — рука мягко, но настойчиво потянула его вниз.
Хэвлок рухнул на пол, скорее просто подчиняясь гравитации, чем действительно совершая осознанный выбор сесть. Судя по оханью тетушки, она имела в виду вовсе не это, и, наверное, с запозданием подумал он, она хотела, чтобы он сел рядом с ней на кровать, но у Хэвлока больше не осталось ни сил, ни желания двигаться.
Мягкая рука снова появилась и неуверенно провела по его волосам, еще больше заглаживая их назад. Тетушка всегда любила расчесывать ему волосы, говорила, что прическа много может рассказать о человеке, так что волосы всегда должны быть опрятными и расчесанными. Сейчас его волосы были просто ужасны — собраны в хвостик на затылке, чтобы не выбивались из-под капюшона и не лезли в глаза, да еще и перепачканы черте в чем, даже он сам не был уверен, чего именно успел нахвататься, пробираясь по крышам, а потом и в суматохе боя. Но тетушка все равно провела по его волосам рукой в успокаивающем жесте, и развязала узел на ленте, что их скреплял.
Хэвлок и сам не понял, как это произошло, но вскоре он обнаружил, что продолжает рыдать, уткнувшись ей в колени, а она все еще гладит его по волосам, приговаривая какую-то успокоительную чушь.
— Он-он умер, — наконец смог выдавить Хэвлок сквозь рыдания, — Они убили его.
— Я знаю, дорогой, — слабо откликнулась тетушка.
— И я опоздал! Я видел все, я почти успел, еще бы минута и-и-и — слова потонули во всхлипах.
— Ты сделал все, что мог.
— Я мог бы бежать быстрее! Но-но город был перекрыт, повсюду хаос, и я-я даже не знал, где его искать!
— Но ты нашел его.
— Слишком поздно! — внезапный порыв ярости заставил Хэвлока оторваться от подола платья и взглянуть тетушке в глаза, — И-и вообще, вы не должны утешать меня, я не справился, я-
— Тише, Хэвлок, тише, не кричи, — ее руки снова вернулись на плечи, и мягко, но настойчиво, прижали обратно, — Это было… Невозможное задание. Я не могла ожидать, что ты справишься с чем-то таким. Спасти жизнь — вовсе не то же самое, что отнять.
— Но я должен был! — гнев и не думал покидать его, — И не ради задания, а ради-
Он запнулся, не в силах выразить словами все чувства, что бурлили у него в груди.
Ради блага города? О, конечно, городу пошло бы на благо, если бы в нем жил и работал такой человек, как сержант Киль. А если бы у него еще и была свобода действий, свобода и правда сделать мир лучше так, как он это видел… Город бы расцвел. Может, не сразу, может даже не скоро, но рано или поздно, так или иначе. И Хэвлок хотел этого, хотел рассвета для этого города, он любил его, даже со всеми его темными переулками, сточными канавами и зловонными водами Анка. И все же не только об этом он думал.
Просто, чтобы сохранить его жизнь, потому что она также ценна, как любая другая? О нет, что за глупости. Хэвлок был наемным убийцей, ценность жизни для него измерялась только в количестве денег, которые за нее могли бы предложить. Но Киль считал иначе. Он впустил улицу в свой участок, нарушил столько прямых приказов, что хватило бы на смертную казнь (ха!), возглавил восстание и сам встал на баррикады, лишь бы спасти как можно больше жизней. Хэвлок мельком слышал, как говорили о нем другие сиреневые воины — он хотел уйти сам, когда узнал про погоню, но они настояли, и некоторые из них поплатились жизнью, как и сам Киль. Зато и Непоминаемых больше нет. Считал бы он это достойным обменом? Что-то подсказывало Хэвлоку, что нет. Сержант сражался бы еще яростнее, знай он, что мог бы кого-то спасти. С такой позицией Хэвлок столкнулся впервые в своей жизни, и только ради одного этого хотел бы, что Киль жил, чтобы можно было поговорить с ним, спросить, почему. И все же, дело было не только в этом.
Было в Джоне Киле что-то настолько притягательное, манящее и необъяснимое, и Хэвлок никак не мог назвать это чувство. Оно возникло еще тогда, когда он, сидя на крыше, впервые увидел сержанта воочию, и не мог не восхититься. Было невооруженным взглядом видно, что он мог бы вступить в драку с неумелыми мятежниками и победить, по одной выправке этого человека становилось понятно, в скольких сражениях он побывал и вышел живим, чтобы рассказать о них. Но больше всего впечатлило Хэвлока вовсе не его способность выйти из сражения победителем, а его видимый, ощущаемый даже на таком расстоянии категорический отказ даже вступать в него. Он был спокоен и безоружен, он заставил обезумевших от страха и гнева людей остановиться и подумать, и даже не хитроумными словами, а просто отсутствием действия. Само его существо источало невидимую силу и власть, которой хотелось подчиниться.
Да, Хэвлок бы хотел поговорить с ним, хотел бы понять, что именно это было, как человек может добиться такого влияния. И, может быть, даже хотел бы и сам ему подчиниться. Джон Киль был загадкой, и Хэвлок желал разгадать ее, понять, что стоит за сосредоточенными, внимательными глазами, особой походкой стражника и командным голосом. Ни к кому до этого Хэвлок не испытывал такого влечения, и в глубине души был уверен, что уже не испытает. Такие люди, как Киль, и правда случаются всего раз в поколение, и Хэвлок упустил свой шанс.
— Ради него самого! — наконец закончил он, и злые слезы потекли из глаз с новой силой.
— О, Хэвлок, — руки тетушки снова сжали его в объятиях, — Вот в чем дело.
Он ничего не ответил, и снова уткнулся к подол ее платья. Что толку теперь сокрушаться. Сержант Киль мертв. Никто не сможет его вернуть. Момент упущен, другого шанса не представиться, и ему нужно просто смириться, что он больше никогда не встретит никого подобного.
— Я знала, что рано или поздно этот момент настанет, — продолжала тетушка, все еще поглаживая его голову, — Понимаю, первое разбитое сердце — это очень больно.
— Что? — Хэвлок поднял голову и уставился на нее во все глаза.
— Не надо строить из себя дурачка перед тетушкой! — она взъерошила его и без того взлохмаченные волосы, — Я давно все про тебя знаю, молодой человек, я повидала в своей жизни достаточно таких юношей. Думают, что хорошо скрываются от дам за книжками и работой, но на самом деле им просто нужен другой сорт любви.
Хэвлок открыл было рот, чтобы спорить, но тут же закрыл. Если тетушка каким-то образом узнала его секрет, некого винить, кроме самого себя. Кажется, он все же не зря получил незачет по маскировке.
— Но при чем тут это? — все же смог выдавить он, — Я ведь совсем не знал его. Это просто глупо.
— И все же его смерть разбила тебе сердце, и ты сейчас гадаешь, что ты мог бы сделать, чтобы этого избежать.
— Вы говорите, будто точно это знаете.
— Потому что я и правда знаю, — тетушка усмехнулась, но ностальгическая задумчивость промелькнула на ее лице, — Рано или поздно в жизни каждого молодого человека наступает такой момент. Он идет по жизни, и уверен, будто все уже знает о любви и предательстве из книг и рассказов друзей, и вот он-то будет во всем умнее, и с ним никогда ничего подобного не произойдет. Но потом… Случается в его жизни тот самый человек. И это вовсе не обязательно должен быть любовник, или даже знакомый. Но такой человек обязательно случится, и вот ты уже бессилен перед чувствами, и сделаешь все, чтобы этот человек стал твоим. Называй это, как хочешь — любовь с первого взгляда, восхищение кумиром, притяжение к харизматичной личности, но факт остается фактом — тебе от этого больше никуда не деться.
Тетушка остановилась, и лице ее приняло еще более задумчивое, и даже печальное выражение.
— И ты сделаешь все, чтобы добиться внимания такого человека, или хотя бы оказаться к нему как можно ближе. И иногда тебе везет, и ты для этого человека так же притягателен и желанен, и, что ж, о таком обычно пишут в романтических романах "и жили они долго и счастливо". Но иногда…
Тетушка снова помедлила, и, тяжело вздохнув, продолжила.
— Иногда так не происходит. Может, у этого человека уже есть свой, другой, и ты ему совершенно не интересен. А может, обстоятельства для вас совершенно неподходящие, и вам обоим приходится делать нелегкий выбор. И, конечно, так бывает, что человек просто уходит из твоей жизни, так ни о чем и не узнав. Может быть, такой сценарий бьет больнее всего, ведь тебе остается только жить с вечным "а что, если", и, буду с тобой откровенна Хэвлок, возможно, это никогда не пройдет. Может случиться так, что ты вечно будешь задаваться этими вопросами. Но твоя жизнь также не остановится, она будет расти, и, даже несмотря на то, что вопросы никуда не денутся, тебе станет легче.
— Но я больше никогда не встречу такого, как он, — наконец подал голос Хэвлок, отводя взгляд, — И он не просто "ушел", я упустил свой шанс, его шанс! Я никогда не смогу даже поговорить с ним!
— Это правда. Такого, как Джон Киль, ты больше никогда не встретишь. Но ты встретишь других людей, которые заинтересуют тебя ничуть не меньше. И знаешь, что самое главное? — тетушка положила руку ему на щеку и мягко повернула его лицо к себе, — Не упустить и следующие шансы. Если ты проведешь всю жизнь, убиваясь по этому человеку, ты никогда не встретишь следующего.
Хэвлок встретился с ее взглядом, и не нашел в нем привычной веселой искорки, и даже хитрого расчета. Он увидел только грусть и понимание. Рыдания подкатили к горлу по новой, и он закрыл глаза, перехватил ее руку, и уткнулся ей в ладонь.
— Я-я постараюсь, — сдавленно пообещал он, — Правда. Но-но сейчас-
— О, конечно, не сейчас, — вторая рука тетушки вернулась на его затылок, и снова прижала его к своим коленям, — Сейчас просто постарайся не делать глупостей. Запрись в комнате. Покричи. Хлопни дверью, и убеги в сад. Но сначала тебе нужно принять ванну и переодеться, ты просто ужасно грязный!
Хэвлок тихо всхлипнул, но даже не двинулся с места.
— Могу я еще посидеть с вами? — спросил он, казалось, совсем шепотом, но тетушка услышала.
— Конечно, дорогой. Конечно. Сколько тебе потребуется.