Work Text:
Прошлое заволакивает всё её естество – дымчато-серым.
Вертин могла бы забыть. О том, что случилось четыре года назад; о том, как на лоскутки распадались силуэты её друзей и подруг; о том, как Шторм уносил тех, кто ей так дорог. Вертин могла бы похоронить воспоминания четырёхлетней давности. Застеклить, но разбить тут же — безжалостно, с надрывом.
Она могла бы. У неё почти поднялась рука.
Только Вертин знает: осколки спрячутся по углам и однажды возятся в ноги. Нежданно-негаданно. Потому что всё забытое возвращается — как Шторм, как его неутомимые циклы, как реверсивный дождь. Стрелка снова повернётся – и тогда капли потянутся к небу.
Вертин хотела бы напороться горлом на эту стрелку, но почему-то — зачем-то — ей в ямочку между ключицами упирается дуло револьвера.
— Мой лорд, — Шнайдер смакует буквы и звуки. Расщепляет их на вкус, запах, цвет; на тепло и тяжесть. Шнайдер, в конце концов, улыбается, — ты не здесь. Тебе не страшно, когда у твоей головы пистолет? Как глупо: я ведь могу в любой момент спустить курок.
Шнайдер зовёт её грубо. Вертин действительно не леди; не мадам, не госпожа, но мисс, и всё же Шнайдер зовёт её — “мой лорд”. Почти так же, как зовут, если просят помиловать — перед казнью. У Шнайдер рука не дрожит, и намерения крепки, как и буква «р» в середине слова. Вся Шнайдер – твёрдая, угловатая, острая. К месту было бы заметить, что взгляд её мягок – но это не так. Он ровно столько же суровый.
Вертин пытается отвлечься, возможно, даже почувствовать холод аккурат своей шеи, однако ей не удаётся оторваться от мысли: Шнайдер препарирует ей нутро — буквами. Что она хочет раскопать? Страх? Сила слов невесома. Это значит, что её нельзя взвесить, её нельзя коснуться и, соответственно, нельзя сбросить с плеч, как груз.
Можно только ощутить слухом. Разумом оценить — через глубинную реакцию.
Шнайдер пахнет порохом и цитрусом. Она совсем ничего не весит, хотя буквально сидит на Вертин.
— Нет-нет, — Шнайдер хватает Вертин за подбородок резко и болезненно из-за упершихся в кость ногтей. — Ты будешь смотреть на меня. Ты будешь говорить со мной. Я сделаю для этого всё: начну душить тебя, изобью тебя, вырву тебе глаз, сломаю руку.
Взгляд её ожесточается.
— Тебе всё равно? — здесь случается надрыв. Перья на платье привлекают внимание. — Смотришь сквозь меня, это так ужасно.
Вертин расслаивает её интонацию методично, с упоением. Заполняет себя. Она сама наполовину пуста — Шторм выдрал из неё сады, поднял воду, разогнал облака; и уронил прялку. Что-то осталось только под землёй — и то наверное. Вертин опустела и перестала бояться смерти, когда ощутила её вкус на кончике своего языка; и когда поняла, что Шторм пахнет обычным дождём.
Вертин боится дождя. Не смерти. Не боли. Дождя — реверсивного: когда капли вздымаются вверх, а их тяжесть — просто идея.
Эта идея унесёт Шнайдер.
̶Э̶т̶а̶ ̶и̶д̶е̶я̶ ̶у̶н̶е̶с̶л̶а̶ ̶Ш̶н̶а̶й̶д̶е̶р̶.̶
— Ты красиво говоришь, — наконец-то произносит Вертин, и голос её низок и груб, как плотно сжатый воздух в зной. Только она этого не слышит. — Не прекращай, хорошо?
Вертин не может вернуться в реальность целиком. Добротный кусок её остался там, между цифрами «2», «6» и «7». В прорезях между датами – шмоток её Я. В символике и событии – упавшая шахматная фигура. Неуверенная, но вынужденная преданность — тому, что уже никогда не выйдет забыть; не выйдет разбить, выжечь, вымыть, вырвать.
Она хватает Шнайдер за запястье. Кошмар – какое же оно тонкое.
— В твоей хватке нет уверенности. Ты ведь столько людей убила и знаешь, где смертоносней, но я не чувствую угрозы от тебя, — Вертин улыбается тоже, — обезоруживающе — чтобы в конце концов поднять дуло и упереть его себе в самое мягкое, уязвимое место под челюстью. Под тем углом, где смертоносная пуля пронзит и череп, и мозг.
Прошлое заволакивает всё её естество.
Пахнет дождём, порохом и цитрусом.
Она была там — в момент, когда смерть улыбнулась. В той толике мгновения, когда Шторм грянул и унёс их всех. В том просвете между датами. Она осталась жива; и никогда не забудет, что правильный дождь – идёт снизу вверх.
Именно поэтому Вертин знает: Шнайдер не выстрелит. Шнайдер — око Шторма. То, что смотрит на неё, давит и истязает, но есть одно важное правило: Шторм никогда не сможет убить Хранительницу времени.
Он может только заставить её захотеть умереть.
— Стреляй.
Вертин смотрит на то, как Шнайдер уходит вместе с дождём.