Work Text:
Еник всегда знал, что этим и закончится его жизнь на мельнице — смертью от очень неестественных причин. Что же может быть естественного в том, чтобы помереть под завалами крепости, в которой тебя даже быть не должно?!
Он же просто собирался привезти порох! И уехать. Но Индро, встретив знакомого, ему обрадовался как потерянному грошу. Уговорил сначала выпить, после сыграть в кости и всё как-то завертелось так, что Еник просто не успел выбраться за ворота до темноты. Ночью ехать было опасно, а утром под стены Небакова пришла армия пражан во главе с местным паном и каким-то лысым боброобразным мужиком. И вот вместо обучения воровскому делу или доброй драки Еник таскает камни, уворачиваясь от тычков недовольных его нерасторопностью воинов, искоса поглядывая на ту часть стены, где собрались и обсуждают их будущее паны.
Он, конечно, хочет верить в лучшее, в то, что пан Жижка сдастся, пойдёт на уступки и прикажет открыть ворота. Тогда, как обещал пан Бергов, их освободят, и следующее утро Еник встретит на своей узкой лежанке в амбаре. Возможно, с жутким похмельем и раком в портках — но живым! Вот только панская гордость — страшная вещь, и они готовятся к обороне Небакова. Безнадёжной и бессмысленной защите их крошечного убежища. Еника трясёт от ужаса и отчаяния. Хочется заорать в лицо панам, что он простой ученик мельника и дело его маленькое, что никто не хочет умирать в неполные двадцать за чужие грехи и чужую честь, что из-за панских затей вечно мирные люди страдают, да только кто же станет слушать? И вместо криков он, стиснув зубы, подаёт копья, оттаскивает раненых и молится, молится, молится. Вот только Господу, похоже, не до одинокого перепуганного крестьянина сегодня. Пражане прорываются в нижний двор, а затем сметают ворота. В башню Еник не успевает. Мчится, спотыкаясь о тела, к хижине травницы и застаёт там ещё троих несчастных: лекарку Клару, Микеша и Козлика. Енику не то чтобы рады, но и не гонят. Пихают в руки какой-то тряпичный комок и толкают в сторону лестницы. Микеш подпирает дверь лавкой и, забравшись на полати вслед за своими собратьями по несчастью, излагает свой план. Очень… необычный. Прикинуться прислугой, дескать, не тронет никто мирных жителей. Тем более женщин. Поэтому, авторитетно заявляет Микеш, — быть им всем бабами. Идея, конечно, безумная, но других нет, они натягивают на себя котарди, наматывают платки и под грохот рушащейся башни выбивают лестницей слуховое окошко. Сползают по стене вниз и, стараясь не издавать лишнего шума, спускаются по осыпающемуся склону вниз, через кусты к прудам. Им везёт: до четырёх крестьянок, какими они кажутся, никому нет дела. Они пробираются перелесками и оврагами и добираются до лагеря у дороги. Микеш строит планы, и все они сводятся к тому, что нужно искать вторую часть банды. Некую Стаю. Клара, услышав это, бросает их не раздумывая, промывает и перевязывает раны, треплет Еника по пропылившимся волосам и уходит к какой-то травнице — Павлене или Божене. Еник особенно не вслушивается. Он до сих пор оглушён всем случившимся, поэтому покорно тащится вслед за Микешем и Козликом, сам не понимая куда. Ест, не чувствуя вкуса, спит, вздрагивая от каждого шороха, даже поссать отойти в кусты один не решается — только в компании. А ещё Еник так и не решается сменить платье на привычную мужскую одежду: кажется, каждый проходящий мимо солдат узнает в нём одного из защитников Небакова. Козлик, впрочем, тоже не спешит из бабских тряпок выпутываться, в отличие от Микеша. Тот скинул платок и котарди при первой же возможности и теперь старательно и нелепо изображает из себя защитника. Зовёт Еника и Козлика «сестрёнками» и каждому встречному рассказывает душераздирающую историю про клятву, данную родителям, — выдать их замуж и проследить, чтобы супруги были людьми почтенными и обеспеченными.
Козлик фыркает недовольно, а Еник шмыгает носом и прячет глаза. Ему почти нравится быть женщиной: никто не пытается его поколотить, придушить или отправить на войну. Вот только некоторые мужики норовят подсесть поближе и приобнять, но это можно пережить. Это не худшее, что с ним случалось.
До странной таверны они добираются почти неделю. А как только вваливаются в Чёртово Место, Микеш и Козлик первым делом бросаются пить пиво, совершенно позабыв про Еника. Чему, впрочем, он даже рад. Пива, конечно, хочется. Но ещё больше хочется отмыться от дорожной пыли и сменить наконец-то порядком поднадоевшее платье на шоссы и дублет. Вот только у Господа и судьбы на Еника совсем иные планы.
Очередное испытание обрушивается на него на подходе к купальням, и оно, пожалуй, будет пострашнее пражской армии.
— И что такая прекрасная дама делает здесь одна? — сиплый голос ударяет Енику в спину, как копьё. — Ты, случаем, не творожник? Так бы и сожрал тебя!
Рыжий верзила вываливается из кустов и пытается приобнять Еника за талию. Но уж чему-чему, а обращаться с хамами за эту неделю Еник научился. Он шлёпает нахала по рукам и взвизгивает. Тот ржёт радостно и гулко и, склонившись в почти танцевальном поклоне, представляется. У Еника от ужаса вырывается жалобный писк. Пан, курва мать, Гинек из Кунштата. Сухой, чтоб ему пусто было, Чёрт!
— Вина? — галантно предлагает вусмерть пьяный пан. — Медовухи, пива или сразу на сеновал?
Еник мотает головой так, что она, кажется, вот-вот оторвётся. Говорить вслух не решается: а ну как его сразу же разоблачат и утопят в ручье. Но Чёрт смотрит выжидающе, и диалога, похоже, не избежать.
— Вы очень любезны, — Еник старается звучать тонко, но получается с переменным успехом, — но такие предложения…
— Не хочешь сеновал, пойдём в кусты, я выше этих условностей! — пан Гинек кивает надменно и снисходительно. — А ежели ты до романтики жадная и комаров не пугаешься, то можно и в лес прогуляться. Есть у меня одна полянка. Там, правда, могила… Три. Но это ничего, я их глубоко закопал, они не помешают. Тебя как звать-то, прелестница?
— Еська, пан. — Утопление кажется уже не такой и ужасной участью, и голос у Еника садится окончательно, переходя в какой-то мышачий писк.
Чёрт снова тянется с объятиями, но промахивается и падает в ручей, булькает, смеётся, переворачиваясь на спину, и похож сейчас вовсе не на шляхтича, а на обычного забулдыгу. И выглядит почти безопасным в своей нелепости.
— Извини, цветочек, я немного перебрал, сегодня не выйдет с сеновалом. Но! Я от слов своих не отказываюсь! — Чёрт смахивает прилипшие ко лбу волосы и с ругательствами отбрасывает запутавшегося в них рака. — Жду тебя завтра утром у загона.
— Утром?! — Еник хлопает глазами, представляя себе пана похмельного и злого, но старательно причёсанного и отмытого, почти светящегося в рассветных лучах. — Но утро, оно же…
— Утро, мышка, это такая штука, что после ночи наступает. — Гинек садится в ручье, старательно игнорируя соратников, что уже мчатся его спасать. — Тебя в темноте раздевать — преступление. Я собираюсь хорошенько всё рассмотреть. Каждую родинку. У тебя же есть родинки? Под грудью или на животе? Как я в темноте их найду?
Еник краснеет, по ощущениям, весь, от коленей до макушки, и убегает в купальни, оставляя Сухого Чёрта в непривычно мокром виде.
Спрятаться в царстве мыла, горячей воды и женщин не получается. Мыльщицы разоблачают в Енике мужчину с первого же слова. Почти выгоняют, но зычные вопли притопленного Чёрта, что в красках разъясняет другим бандитам, тащащим его из ручья, за женщину своей мечты, и то, как вздрагивает от этих криков Еник, настраивают Смолку на благодушный лад, но всё, что она предлагает, — бесплатная помывка, новое платье да покрывало, чтоб скрыть чуть отросшие, но всё же слишком короткие волосы и вызывающе торчащее адамово яблоко на шее. Не помогают ни умоляющие взгляды, ни обещания отработать, как угодно, своё спасение. Мыльщицы хихикают, шоркая Енику спину, и забрасывают его советами о том, каким именно образом следует морочить голову мужикам. Ночевать он отправляется в таверну, тревожно оглядываясь и вздрагивая. Но Чёрта нигде не видно, и Еник с протяжным вздохом облегчения усаживается за стол. Вот только испытания его ещё не окончены, пан Жижка в Чёртово Место вламывается как медведь в берлогу, по сторонам оглядывается подозрительно, а заметив Еника, мрачнеет, но, судя по всему, не опознаёт в румяной от горячей воды и смущения крестьянской девке того, с кем рядом бился, обороняя Небаков.
— А, нашлась пропажа, — Жижка опускается на лавку напротив и смотрит заинтересованно. — Гинек мне все уши прожужжал про деву невиданной красы, я уж думал, он упился до видений. Но нет, не соврал, чертяка. Красота как она есть.
Еник молчит, потому что слова все разбегаются, впрочем, и мыслей-то почти не остаётся. Кроме одной — пан Жижка красив, как ангелы на церковных росписях. Пусть и хмурит брови недовольно, но отвести от него взгляд невозможно. А ещё пан явно знает, какое впечатление производит на женщин, — вон как усы приглаживает и глазищи свои бессовестно голубые щурит, словно кот, сметаны нажравшийся. Еник смущённо опускает глаза и вздыхает.
— Надо же, Гинек-то жемчужину посреди мусорной кучи сыскал. Мало что собой хороша, так ещё и нрава кроткого, — улыбка у пана ленивая и благостная. Голос мягкий-мягкий, словно тёплая вода в речной заводи. И весь он такой уверенно героический, что надо бы радоваться вниманию и разговор поддержать.
Но Енику хочется рвануть со всех ног прочь, не оглядываясь и не разбирая дороги.
— Хочешь, девка, большой и чистой любви? — пан Жижка протягивает руку и поглаживает Еника по запястью. — Чёрт до утра точно не проснётся, да и зачем он тебе, чучело рыжее, айда сейчас со мной на сеновал?
Еник икает, от прикосновения горячих пальцев кровь будто вскипает, и внизу живота тянет глухим, но жадным желанием. И вместе с тем в груди зреет ядовитая ярость, грозящая вот-вот выплеснуться и затопить, смести с лавки такого самоуверенного пана.
— Ну не тушуйся, пойдём. — Пан Жижка усмехается. — Я мужик ласковый да щедрый, не обижу. Мне вот тут давеча такое интересное рассказали, как девке языком удовольствие доставить можно. Я бы на тебе опробовал методу, согласна?
Еник чувствует, как колена касаются, поглаживая и сжимая, сильные пальцы. Пан Жижка с совершенно невинным видом тискает его под прикрытием столешницы! Какой позор! А если увидит кто?!
— Что вы говорите такое-то! Я вам не какая-то гулящая! — Еник вскакивает, опрокидывая кувшин, и всплёскивает руками. — Я, может, и с мельницы, но честную жизнь веду! Экие вы, пан, непристойности предлагаете! Языком… Господи Иисусе!
Еник причитает как торговка над украденной капустой и старается не думать о том, как бы язык пана Жижки ощущался на члене. Но мысли раз за разом сворачивают на кривую дорожку мужских губ, смыкающихся на головке, покрасневших и влажно блестящих. Еник понимает: ещё пара мгновений — и он, задрав платье, усядется на стол, чтоб пан свои слова делом подкрепил. Этого допускать никак нельзя, во-первых, под платьем член, а вовсе не нежное женское лоно, о котором так откровенно мечтает пан Жижка, ну и, во-вторых, Господи помилуй, член под платьем стоит от одних только мыслей!
— И не совестно вам подобные предложения делать?! Пан Гинек-то, хоть и вида бандитского, а меня на прогулку звал, как приличный. Вот с ним и пойду. Он-то, поди, воспитанный, приличный мужчина, не то что вы!.. — Еник шлёпает ладонь по столу и бледнеет от собственной наглости. — Что за бесстыдство! Так-то насмешничать над бедной девушкой!
— Ну не хочешь языком, я и по старинке, хером могу, это вообще дело нехитрое. Тебе как больше нравится? Сверху, снизу, а может, вообще, — тут пан Жижка подмигивает, — по-содомски?
Еника из бледности кидает в такой яростный румянец, что щекам больно, он лепечет что-то неразборчивое про «никогда не» и шмыгает носом, чувствуя, как от смущения слёзы выступают. А может, это вовсе и не стыдливость, а яростное, неудержимое желание опробовать всё предложенное паном прямо сейчас, на утоптанном земляном полу Чёртового Места.
Жижка явно превратно понимает его невнятный лепет и смотрит на краснеющего Еника, разинув рот, отчего кажется не грозным полководцем, а сопливым пацаном, которому впервые показали сиськи.
— Дак погоди, ты девица, что ли?! Вот в смысле… Совсем? Взаправду?! — В глазах у пана загорается хищный огонёк, и он чуть подаётся вперёд. — Да ты, воистину, редкое сокровище! На кой ляд тебе этот рыжий?! Давай я у тебя первым буду!
— По вам-то, пан, видать, что вы завсегда привыкли первым быть, — Еник фыркает, понемногу приходя в себя, — но уж не обессудьте, я другому отдана и буду век ему верна!
Он фыркает, одёргивает платье, надеясь, что возбуждение, чуть поунявшееся, не выдаёт его с головой, и убегает. Хватит с него на сегодня панов и красивых, и как Чёрт. Утром подумает об этом. Не сейчас. Еник забирается на полати над конюшней и, забившись в угол, засыпает в ворохе сена.
Снится ему пан Гинек с творожником заместо головы и пан Жижка, машущий с колокольни длинным гибким языком. Еник, отчего-то во сне ставший птицей, звонко смеётся и кружит над глупыми, пытающимися то приманить, то изловить его панами.
А будят его зычные вопли: «Еська! Еська!!! Выходи!» И, спросонья, Еник совершает ужасную ошибку — выглядывает в узенькое оконце, что выходит во внутренний двор таверны.
Перед конюшней, пихая друг друга локтями и переругиваясь, стоят пан Гинек с охапкой лебеды и пан Жижка с чем-то, отдалённо напоминающим лютню. Завидев Еника, паны расцветают улыбками, кто-то из-за угла громко шепчет: «Раз, два, три… Поехали!» Пан Жижка ударяет по струнам, а пан Гинек принимается стонать и завывать.
— О прекрасная Еська! — пан Гинек раскачивается как сосна на ветру и то прижимает руки к груди, то взмахивает ворохом лебеды, рассыпая поникшие стебли вокруг. — Вчера ввечеру я увидел тебя и лишился покоя и сна! Спустись же ко мне, о Аврора, и озари сиянием своей улыбки этот серый мир!
Пан Жижка с остервенением бренчит на лютне, явно что-то меланхоличное, но лицо у него зверское, ну чисто муж жену с полюбовником застукал.
— О волоокая, — разоряется пан Гинек, — пышногрудая, кругложопая! Давай же возляжем!..
Лютня издаёт печальное «бздынь», встречаясь с затылком пана Гинека, а пан Жижка раненым медведем орёт: «Через мой труп!» — и бросается на Чёрта с кулаками.
Еник икает и, отпрянув от окошка, падает в солому со стоном.
Господи, ну если уж ты так был разгневан на раба своего Божьего Еника, ты мог бы просто молнией разок жахнуть, точечно, а не посылать адские муки в виде странной симпатии двух бесноватых панов, что сейчас с воплями мутузят друг друга как батраки при мельнице.
Еник, вспотев от ужаса, силится упомнить, но никак не находит за собой грехов, которые бы требовали такого искупления!
Ни единого!
Он закрывается поглубже в копну сена и малодушно надеется, что эти безумцы поубивают друг друга и сможет Еник тогда наконец-то вновь облачиться в приличные одежды, жить свою тихую, мирную крестьянскую жизнь, без жарких взглядов и пугающе сладких обещаний.
Обычную. Размеренную. Предсказуемую…
Он зажмуривается и, резко выдохнув, вылезает из своего соломенного убежища. Медленно сползает по лестнице и выходит из конюшни.
Паны стоят у ворот, опираясь друг на друга и беззлобно ругаясь, и не сразу замечают объект своих тайных и явных желаний, неловко переминающийся с ноги на ногу у одного из стойл.
— Вы, панове… ну то есть мы. Может быть… Ну мы могли бы… — Еник зажмуривается. — Прогуляться все вместе. Но чтоб всё прилично! Без всяких там… Языков и могил!
Пан Гинек и пан Жижка кивают вразнобой и, неловко пригладив встрёпанные волосы и испачканную одежду, шагают чуть в стороны, давая Енику возможность подхватить их обоих под руки. А он, не давая себе одуматься, решительно шагает вперёд, поди-ко, в Небакове выжил, может, и здесь сумеет. Выкрутится. Не будь он ученик мельника!