Work Text:
Перед Рейнирой стоит самый сложный в ее правлении выбор.
— Кого из вас я должна назначить? — тяжко роняет она с трона. Слова катятся по ступеням, как когда-то корона ее немощного отца.
— Визерру. — Ее дочь Мейренис поводит обнаженными плечами под роскошным каскадом белоснежных волос. Когда они с сестрой выросли, в придворную моду вошли платья с жестким лифом до середины груди и совершенно открытой спиной.
Рейнира носит другие.
— Почему?
— Она старшая, — тянет Мейренис равнодушно и терпеливо, будто отвечает грандмейстеру скучный урок. — Ее любят больше.
— Лишь потому, что я умею улыбаться, сестрица, — воркует Визерра, лукаво стрельнув на Мейренис огромными глазами из-под длинных ресниц, и кокетливо поправляет толстую, сложно сплетенную косу.
Голоса у ее дочерей одинаковые, как и положено близнецам. В младенчестве Рейнира их не различала. Звучание сменилось с возрастом — пришло звоном ручьев и трелью птиц к Визерре, прорезалось скрежетом острого металла в каждом слове Мейренис.
— Симпатий знати слишком мало, чтобы они без боя согласились принять на троне женщину. Особенно когда у нее два старших брата.
— Я не хочу править, мама, — печально говорит Визерис. Он держится за спинами сестер, с далекими потухшими глазами и вечно печальным изломом губ. Его облик блекл и потерян, а черный в одеждах — цвет траура, а не их дома. Придворные сначала скользят по нему взглядом — естественное нежелание людей замечать чужое горе, — и лишь после спохватываются — вот же идет наследный принц. — Я хочу домой.
Едва война закончилась, Рейнира поспешила разыскать пропавших сыновей. Рейна, мерзавка, бросила и их, и яйца на произвол судьбы, оставив воспитание обычным, хоть и верным, слугам. Когда Рейнира — оплакав Джоффри и свою верную Сиракс — нашла их, было уже поздно. Эйгон не успел сильно вырасти и прикипеть сердцем к шумному жару Вольных Городов. Визерис же, хоть и стоял сейчас перед ней, душой оставался за Узким морем.
— Что скажешь ты, Эйгон?
— Я не хочу войны.
Взгляд ее сына твердый, сочувственный, осанка ровна, голова вскинута гордо и с полным достоинством. Он все понимает, хоть и не застал ни ужасов боя, ни драконьих схваток, ни послевоенного голода. Даже найдя, Рейнира не сразу вернула сыновей, оставила их в роскоши гостеприимного Эссоса, пока она и Деймон наводили порядок. Еще одна ее ошибка — ее, не Деймона. Деймон тогда ей уступил.
Его не хватало сейчас. Его, и Бейлы, и даже Хелейны. Рейнира осталась одна против своих же детей; и смотрела с высоты трона на готовую разгореться вновь войну.
Так ли чувствовал себя ее отец, сделавший то, что он счел благом всего их рода, и тем принесший семье столько горестей?
А ведь Рейнира пошла по его стопам. Все трое старших ее сыновей погибли, но были Визерис и Эйгон. Она же решила, что не допустит междоусобицы и сама родит для них лучших невест. Это было рискованно — после Висеньи, ее маленькой, невинной Висеньи, — но Рейнира верила, что поступает во благо Семи Королевств. С той же решимостью, что подчинила себе Вхагар после казни Эймонда, Рейнира вступила в свою последнюю битву и понесла.
Она и Деймон молили Четырнадцать о дочери — и боги дали им двух.
Когда пришла пора родов, Рейнира уже знала, что ее постигла участь Лейны. Лейна ведь тоже так хотела сына; и, думала Рейнира, не сумела совладать с даром их слишком щедрых богов. Рейниру ковали из валирийской стали. Она отдала все силы, она с тех пор стала немочью, как и ее покойный отец, но она родила.
Младенцы сплелись в утробе так тесно, что грандмейстер Герардис три часа распутывал их конечности, действуя пинцетами и спицами. В окровавленном клубке кожи, чешуи, волос и конечностей, что она исторгла из чрева, даже Рейнира смогла различить детей лишь после того, как грандмейстер их разделил.
Судачили, что родился дракон.
Визерру назначили старшей, Мейренис — младшей. Два жалких комка, словно впрямь были единым драконом, небрежно скомканным и затем разделенным: Визерре досталось левое крыло, Мейренис — правое. С мягкими чешуйками, сбегавшими от глаз вдоль линии подбородка и до ключиц. С треугольными зубами и вертикальными зрачками.
Чешуя затвердела со временем, налилась грозным лаковым блеском. Крылья выросли и расправились. Ее дочери выросли в блистательных красавиц, дерзких, жестоких и волевых. И, как саму Рейниру когда-то, их не устраивала роль всего лишь невест для их старших братьев.
Рейнира должна была подумать об этом сразу, а не сейчас, когда годы оставили за ней лишь голос. Зря, ох как же зря, ложилась Рейнира с Деймоном снова и снова, пока не зачала своих дочерей — ведь у нее уже была Висенья.
Рейнире порой самой казалось, что она привела в мир дракона — силу, отчасти считавшуюся только с той, кто их породила, и полагавшую всех остальных лишь забавной игрой. Силу, что требовала власти по праву рождения и готова была ее получить.
Зубами выгрызть. Треугольными.
И сила эта была немалой.
Дракон Визериса погиб, а нового он оседлать не хотел. Рейнире порой казалось, что он боится драконов — постыдный для Таргариена страх. Сестер — так точно боялся, но в этом его никто бы не смог упрекнуть.
Эйгон после того, как ушел Деймон, пытался сесть на Караксеса, но тот не пустил. Не было в Эйгоне той огненной страсти и жажды, что породнила бы его с Красным Змеем, а больше свободных взрослых драконов и не осталось. Рейнира не раз предлагала ему выбрать любое яйцо. Эйгон возражал, неколебимо и неизменно. Три окаменели рядом с ним, четвертое он не хотел убивать.
Ее пятый сын, самый невероятный, мог бы быть прекрасным королем: мудрым, любимым и знатью, и простонародьем. В отличие от Визериса, енью скользившего по коридорам Красного Замка, Эйгон ходил уверенно, людей и трудных задач не избегал, и он был — здесь. Десница после Деймона, опора трона. Его популярность — не мимолетная краса юной девицы с броской и необычной внешностью, а взвешенная рассудительность тренированного ума и тела, знающего воинскую дисциплину.
Но.
Визерра, окаменив одно яйцо в колыбели и отказавшись лежать рядом с другими, в тринадцать вывела малышку Тейдар — и не из яйца кого-то из их драконов.
Когда речь зашла о возможной помолвке одной из принцесс, Визерру и Эйгона отправили в Дорн с посольством. Они как раз покидали Солнечное Копье, когда в порт завернуло асшайское судно. Визерра почуяла зов, едва не с боем прорвалась на асшайский корабль и лично вынесла из уставленного жаровнями трюма матово-черное, с искрами маленьких молний, яйцо. Откуда его взяли, кому намеревались передать? Корабль шел в Старомест, но это все, что тогда удалось выяснить. Если бы Деймон не умер в ту ночь, он бы разобрался. Рейнира, подкошенная потерей и необходимостью срочно задобрить дорнийцев, оскорбленных вздорным самоуправством Визерры, не выслала шпионов немедля. Когда спохватилась — уже было поздно. След остыл. Эйгон и Визерра вернулись домой — этим она и утешилась. Визерра считала визит удачным. Помолвка ее не интересовала, зато теперь у нее была Тейдар.
В четырнадцать лет Визерра впервые смогла ее оседлать. За скорость, с которой она росла, драконьи хранители прозвали Тейдар Пожирательницей Миров.
Мерейнис летала на Каннибале.
Второй Пляски Драконов не будет. Будет Пожирание.
— Оставьте меня, дети мои. Я сообщу вам свое решение, — повелевает Рейнира.
Ей кланяются и оставляют. К ней — ее дети почтительны.
Дорога с трона вниз — неверная. Прошли те времена, когда Рейнира поднималась не глядя, спускалась — твердо ступая. Сейчас она сидит на самом верху, и пол кажется очень далеким. Не за горами тот день, когда она не сумеет взойти на свой трон.
Эйгон пропускает вперед брата и обеих сестер, а затем возвращается и подает ей руку.
— Мне жаль, — говорит Рейнира. Она с трудом расцепляет узловатые пальцы, сомкнутые на подлокотнике. Трон больше не ранит ее, как ни хватайся. Возможно, она кое-чему научилась.
Слишком поздно.
— Я знаю, мама. Я помогу ей, не бойся.
— Она не возьмет тебя в мужья.
— Она никого не возьмет. Но ей нужен будет отец для наследников. Я или Визерис — мы договоримся. Все будет в порядке. Не переживай.
Эйгон не любит сестер так, как Рейнира когда-то любила Деймона. Визерис не любит ничто и никого, кроме полузабытого детства в Эссосе. Не так это страшно, как то, что Визерра и Мейренис любят только друг друга.
— Мама. — Эйгон ведет ее вниз терпеливо, на каждой ступеньке давая перевести дух. — Я давно знал, что править мне, кто бы ни сел на трон после тебя. Не бойся. Я справлюсь. Ты оставляешь Семь Королевств мне.
— Когда я уйду, ты оседлаешь Вхагар, — решает Рейнира. — Я не могу оставить трон тебе, но могу оставить шанс на нее, и я верю — тебя она примет. — Они идут вниз, ступенька за ступенькой. Эйгон предупредителен и терпелив. С ним рядом Рейнира вновь может позволить себе смотреть лишь вперед. — Мы прощаемся сейчас, мой сын, сколько бы ни было мне отмерено. Когда услышишь, что я плоха, езжай к Вхагар сразу. Ты поймешь по ней, что пришло время, и ты оседлаешь ее, и вернешься в столицу только лишь с ней. Тогла и только тогда твои сестры будут с тобой считаться.
— Спасибо, мама. Я не подведу.
— Я знаю. — Рейнира ступает на последнюю ступеньку, тяжело навалившись на сына. Старость и последние роды превратили ее в развалину много раньше ее времени. Она чувствует близкий конец.
Сердце ее бьется не часто-часто, а через раз. Замирает. Пропускает два удара. Перед глазами плывет, ровный пол уходит из-под ног, и если б не Эйгон…
— Сын мой, — неверными губами говорит Рейнира, переведя дух, — езжай. Сейчас.
Эйгон сбивается с шага. Он взрослый и сильный мужчина, давно перерос свою мать, выигрывал битвы, турниры и дам — но в этот последний раз на Рейниру смотрит потерявшийся ребенок, и сердце щемит, потому что ему больше не быть таким никогда.
— Езжай, — повторяет Рейнира властно. — До своих покоев я дойду сама.
Шажок за шажком, как бы ни было сложно, но жить и идти, чтобы у Эйгона было время примчаться к Вхагар, и разделить с ней их горе, и первым ее оседлать.
Рейниру ковали из валирийской стали.
Она сможет.