Work Text:
Ранним сентябрьским утром к нам на Бейкер-стрит заехал некто из Дворца. Лицо и фигура его были скрыты, так что я не мог определить, кто он такой. Он не произнес ни слова, но мой друг внимательно его выслушал (очевидно, телепатическим способом) и объявил, что нам надлежит немедленно разрешить одно скромное дельце, а после мы вернемся к нашему скромному завтраку. Много времени это не займет, особенно если я помогу.
Я, разумеется, согласился, хотя все дела Дворца внушали мне благоговение и ужас, и мы отправились в путь в королевском экипаже. По дороге мой друг по своему обыкновению был погружен в свои мысли и ничем не выдал сути дела и того, почему ему, собственно, понадобился я.
Когда мы прибыли, нас встретил принц-консорт и отвел в одно из подвальных помещений Дворца по длинной винтовой лестнице, украшенной витыми щупальцами. Признаться, когда за нами захлопнулась огромная дубовая дверь и отрезала нас от источников света, я мысленно попрощался с жизнью и жалел лишь об одном — что не признался моему другу в давно мучивших меня неких чувствах.
Когда свет вспыхнул вновь — привычный, красный, успокаивающий, я отметил, что мой друг сохранил свой обычный невозмутимый вид, словно нас только что не заперли в склепе.
Он махнул рукой в сторону и сказал:
— Вот, посмотрите, друг мой. Такие картины не увидишь на выставках.
Я посмотрел и обмер.
На полу стояли две картины. Размером они были приблизительно восемьдесят на восемьдесят дюймов. Обе картины были написаны маслом, на обеих была изображена наша грозная правительница, восседавшая в тенях. Из тьмы проступали величественные щупальца, как живые, словно готовые утянуть тебя в бездну времен. Мне стало сильно не по себе, ведь я встречался с Королевой Альбиона воочию, и картины точно передавали это ощущение безысходности и щемящей нежности.
Но вот что странно: картины были, на первый, поверхностный взгляд, совершенно идентичны. Однако чем-то неуловимым, чему я не мог дать названия, они все же различались. Мой друг, конечно, вынул лупу и осмотрел самым внимательным образом каждое щупальце, каждую черточку и каждый мазок кисти.
— Это оригинал работы великого Пикмана и подделка, — объявил он наконец. — Очень умелая подделка.
И обернулся ко мне.
— Мне нужно, чтобы вы определили, какое полотно настоящее.
— Но как? — удивился я. — У меня нет таких познаний, и я…
— Какая из них вызывает в вас страх?
— Обе!
— Подумайте, — несколько раздраженно сказал мой друг. — Чем они отличны? Вы же видите, что они разные, не так ли?
И я подумал. Я переходил от картины к картине, силясь довериться чувствам. И пришел к неожиданному выводу. Одна картина вызывала во мне страх и трепет, было странное чувство, как будто Королева сейчас сойдет с холста и коснется моего сердца. А вторая… вторая просто была копией первой. Бездушной, но умелой.
Так я и объяснил моему другу свои выводы. Он удовлетворенно кивнул и указал принцу-консорту на оригинал великого Пикмана, узнанный с моей помощью.
Нас отвезли домой, но дома мне было не до завтрака, а вот мой друг спокойно жевал гренки. Я нервно ходил туда-сюда и ждал от него объяснений.
— Сегодня я взял вас с собой, потому что сам бы не справился с этой задачей, — нехотя признался он мне после того, как закончил с кофе.
— Удивительно слышать такое от вас, — недоуменно произнес я.
— Все дело в чувствах, которое вызывает искусство, — пояснил он после долгой паузы. — И вы, и художник видели Ее Величество лично, художник писал портрет с натуры. А имитатор — нет. Он просто копировал мазки и штрихи. Потому его работа и не вызывает нужный эффект.
— Но почему вы не сумели бы определить, где оригинал? Это ведь очевидно даже для профана!
— Потому что я при виде Королевы, к несчастью, совсем не способен чувствовать то же, что и вы, — с горечью ответил он.
И тогда до меня дошло: холодной, рассудительной натуре моего друга были чужды любые чувства. Так что по отношению к нашей Королеве он не испытывал ровным счетом ничего: ни страха, ни трепета.
А это значит, мое признание ему было бы преждевременным. Он бы просто не понял того, что я собирался ему открыть.
Ну что же. Придется подождать еще. Время есть.