Work Text:
Ни одной свечи, ни одной лампы в Мансарде не горело. Сюда, сквозь покрытое ржаво-серыми разводами мутное стекло, проникал только сальный, рыжий свет фонарей. Пётр приткнулся под подоконником, присевши на корточки и угрюмо глядя в горло недопитой бутылки.
Заржавевший кран хрипло капал. Вся Мансарда пропахла человечьей плесенью. Тараканы ходили пешком: Пётр только всякий раз лениво провожал их взглядом, как неприятных, но терпимых соседей по коммуналке.
Он уже не ждал у себя в гостях никого, кроме смерти и брата. Успел даже обрадоваться, когда возник перед ним исполнитель: вот, мол, пришла, родимая, разве что без косы — жалость.
Разочарование пришло скорее. Клюв с грохотом упал на пол, плащ опустился сверху, и перед Петром оказался всего-навсего Данковский, скучный и несмертоносный.
— Ты чего? — только и спросил Пётр, угрюмый и расстроенный. Впрочем, Данковский — не такая уж плохая компания, а?
— Я же, помнишь, думал уехать. Теперь не думаю. Не хочу. Некуда. Она вообще взяла и умерла сегодня… — Даниил по одной стянул перчатки и с отвращением отбросил их к исполнительскому тряпью. Он некоторое время постоял, позволяя глазам привыкнуть к полумраку.
— Кто? Ты это… В ногах правды нет. Садись, выпей со мной.
Данковский склонился, выхватил предложенную бутыль и допил остатки. Слизистые моментально обожгло, защипало в глазах.
— К брату чего не пошел?
— Андрея я сегодня видел уже… К чёрту дурака. Я хотел тебя проверить. Андрею-то что сделается… Он живучий, — Даниил, неловко качнувшись, приземлился по-турецки на пол, рядом с Петром, не обращая внимания ни на липкость, ни на холодность грубых досок.
— А я?
— А ты — нет. Ты уже почти мёртвый… — Данковский огляделся в поисках какой-нибудь закупоренной бутылки. Распознать её удалось только по удачному светопадению на переливающуюся внутри жидкость. Бутылка оказалась удобно неподалёку, так, что взять можно было, не вставая.
После очередного глубокого, угрюмого вздоха Данковский поморщился и покривил тонкие обгрызенные губы. От Петра неизменно пасло перегаром и чем-то терпким, травянистым, смоляным, а громоздкая куртка его воняла грязной шерстью.
— Да ты, гляжу, тоже какой-то неживой… На тебе прямо… лица нет. Пятно белое, страшное такое, вместо лица. Видел? — Пётр ткнул себя в осунувшуюся, заросшую чёрно-синей щетиной скулу, и царапнул отросшим ногтем по коже, даже оставляя царапину.
— Это у кого из нас ещё пятно вместо лица… — Данковский вскрыл свежий твирин и сделал хороший глоток, затем, немного поглядя задумчиво в горлышко, ещё пару раз отхлебнул.
— Не знаю. А я тебя не придумал? Ты вот правда… сидишь тут у меня, м? Дай-ка бутылку.
Данковский передал твирин. Пётр нащупал его, стукнув пару раз по стеклу подушечками пальцев, и сделал хороший глоток.
— Нет. Не придумал. Что, боишься, что я рассыплюсь?
— Куда рассыплешься? Нет, просто ты можешь взять — и уйти… Отсюда ведь легко выйти. И войти тоже легко… Но выйти легче. Понимаешь? Ты не уходи. Выпей со мной.
— Да пью я, пью. До чертов только допиваться не стану сегодня, и так плохо, — чтобы подтвердить свои слова, Данковский почти демонстративно отставил бутылку в сторону.
— Не станешь, не сможешь, ты потому что и есть чёрт. Самый настоящий. И несёшь грех. В тебе греха больше, чем во мне и брате вместе взятых… Нравится тебе такой расклад?
Данковского смешил этот диалог. Последние крупицы смысла ускользали окончательно, над словами не приходилось задумываться, не приходилось стараться говорить… Это было редкое, непривычное удовольствие.
— Да, нравится.
— Кто умер-то?
— Ева.
— Как — Ева? Чума её, что ли, сожрала? Или сама? — Пётр удивлённо поднял брови, и они изогнулись у него печальным домиком.
— Сама… С Собора бросилась. Говорил мне Андрей, что голова у неё не на месте от этого Собора, а я думал — вот ведь бред… Разве можно влюбиться в здание — выражение лица его неуловимо остекленело, чёрные глаза стали совсем безликие, как пуговицы.
— Можно, брат, можно. Я её понимаю, хорошо-хорошо понимаю… — Пётр рассеянно гладил пальцами горлышко бутылки, — Я вот влюблён в свою Башню, знаешь ли, и она меня тоже любит. Так чувствую. А всё равно несчастливо на душе. Потому что она свежее, блестящее, одухотворённое такое здание, а я — развалюха… Можно, брат.
— Развалюха… Я тоже, кажется. Будь я целым, не сидел бы здесь, с тобой… А делал бы что-нибудь.
— Ну нельзя ж постоянно что-нибудь делать… Надо иногда и продыху давать.
— Ты своим бутылкам это скажи.
— Тут дело другое, брат…
Данковский не стал спорить. Он чувствовал уже, что вездесущая здешняя вонь проникает ему в ноздри, в волосы, в рубашку, в кожу. Ничего, шанс отмыться и проветриться ещё представится… Ничего. Ерунда.
— Я так устал, — проговорил Даниил, откинувшись к стене и запрокинув назад голову. Глаза его сомкнулись сами собой, слиплись, и всё тело обмякло слабо, без его ведома приняв безапелляционное решение: остаться сегодня ночью гнить на этом прогорклом чердаке.
— Знаю, брат, знаю, — Пётр привалился к его плечу (для этого ему пришлось немного болезненно изогнуть шею вниз), потёрся сальной головой о чистую ткань данииловой рубашки.
— Как это всё мерзко. Не знаю уж, что хуже… Что хуже? Спиваться здесь — или быть расстрелянным в Столице?
Пётр не ответил. Он, вообще-то, скорчил незнающую рожу, но в темноте её нельзя было увидеть, тем более, в том положении, в каком они с Данковским находились. Даниил вплёл пальцы в немытые пакли волос Петра и снова — в который уже раз? — вздохнул.
— От меня теперь даже оболочки не осталось. Всё отдал Башне… — пробормотал Пётр хрипло-хрипло, — А она, неблагодарная…
— Ну, ну, не ругайся на неё. Она не виновата.
— Да, правда; она как все цветы — слабая, простодушная…
— Почему — как цветы? — Данковский так и не выпустил пальцев из волос Петра, и тот накрыл его запястье своей длинной, костлявой, иссушенной лопатой-ладонью.
— А мне моя Самозванка сказку рассказала. Вот зачем ты пришёл? — шея у него затекла, и Пётр выпрямился ненадолго, чтобы в следующее мгновение уже приложиться губами к ключице Данковского.
Губы оказались холодными и влажными. Данковский поёжился, поморщился, но не противился. Голова кружилась. Да и сам виноват — неча было шею вытягивать. Он освободил волосы Петра и расслабился совершенно.
За губами последовали зубы. Пётр вцепился больно, змеино, обеими руками теперь хватая Данковского за предплечья. Это могло бы быть тревожно, даже страшно, но у Даниила не было сил на то, чтобы как-либо напрягаться.
Пётр спихнул его на пол и навис сверху, уперев руки по обе стороны от плеч Данковского.
— Ну вот что ты делаешь, скажи? — место вакуумного укуса у основания шеи противно разнылось.
— Ненавижу, — невозмутимо ответил Пётр.
— За что?
Даже при том, что оба давно уже привыкли к отсутствию нормального освещения и неплохо различали очертания друг друга, в дурацкой тени под подоконником почти совсем ничего нельзя было видеть. Раздражение Петра Данковский скорее услышал — вздох сквозь зубы раздался выразительный, кислый и спиртовый:
— А что, нельзя просто так? — слова у него немного заплетались, вялые.
— Да можно, в общем-то… Только ты меня, по-моему, с Андреем путаешь.
— Да нет, почему? Думаешь, раз темно…
— Да всё, прекрати… А то тоже кусаться стану. Как хорошо, что я не вижу тебя…
— Испугался бы, да, брат… Я теперь страшный, дурной совсем стал, самому смотреть мерзко…
— Ну и несёт от тебя, конечно, — усмехнулся Данковский.
— Так и выйди вон тогда, чего разлёгся на моём полу…
— Не-а.
Данковский потянул Петра вниз, уронив себе на грудь, и уткнулся носом ему в волосы.