Work Text:
Он больше не сможет играть на фортепиано. По крайней мере, не в ближайшее время, а после – не так, как играл раньше. Так сказали врачи. Ему стоит отдохнуть и прийти в себя. Если он этого не сделает, боль не утихнет уже никогда.
Это все равно что заменить одну боль другой. Физическую эмоциональной. Кризис самоидентификации. Кем бы он был, если бы у него не было пианино. Если бы у него не было джаза. Музыка была его жизнью. Его целью, его всем. Без музыки у него не было ничего. Он сам был никем.
Он уставился на свои предательские руки, бессильно сжимавшие телефон. На экране была открыта статья о травмах рук. Острый тендинит и очаговая дистония. Его руки переполняла боль. Боль, которая не проходила, что бы он ни делал. А еще они нещадно тряслись. Он никогда не мог держать их в покое, но это было уже чересчур. Пальцы сжимались и двигались сами по себе, будто порхали по призрачным клавишам. И от этого становилось только больнее.
Все, чего он хотел, – сыграть. В голове крутилась мелодия Бейси. Ноты струились по его венам, пробегали по мышцам, страстно желая вырваться наружу.
Но он не мог.
Кем он был без музыки? Что теперь делать?
– Себастьян? Любимый? Пойдем домой.
Оу.
Верно.
Он – Себастьян.
Но кем был Себастьян без музыки, без причины продолжать идти вперед, еще предстояло выяснить.
Он почувствовал, как кто-то взял его за руку, осторожно, бережно, как будто он был потрескавшейся стеклянной фигуркой, которая вот-вот разобьется. Легкий рывок. Его вывели из кабинета и повели к машине. Он сидел на заднем сиденье, спереди до него доносились голоса. Но они казались такими приглушенными, такими далекими, будто были не здесь, а в миллионах километров от него.
Сжать.
Разжать.
Сжать.
Боль.
Боль.
Боль.
Боль.
Разжать.
Все еще боль.
Он закрыл глаза. Ничего все равно больше не имело значения.
– Я беспокоюсь за него. Они сказали, что... ну, что ему не стоит играть несколько месяцев, дать рукам возможность зажить. У него тендинит и очаговая дистония... – Райланд Грейс пристегивался на пассажирском сиденье. Он хотел бы сесть рядом с мужем, но ему нужно было поговорить с Лорой.
– Они планируют операцию? – оба посмотрели на Себастьяна, прикрывшего глаза. Его руки были бережно прижаты к груди.
– Не знаю. Тендинит должен пройти вам, но есть еще кое-что... Врачи сказали, что ему, возможно, придется переучиваться. Я не совсем понимаю, что это значит, но Себ, кажется, понял. И не очень хорошо отреагировал на это.
Лора кивнула, снова сосредоточившись на дороге.
– Чтобы переучиться, потребуется время, но это может сработать. Наш дедушка был пианистом. Ты знал? Он научил нас играть, когда мы оба были еще детьми. Себастьяну, очевидно, понравилось больше, чем мне, – вздохнула она. – Дедушке пришлось прекратить играть из-за болей, похожих на те, что были у Себа. Я думаю... Думаю, именно поэтому он так расстроен. Дедушка больше не мог играть.
Грейс нахмурился. Он знал, что Себ многому научился у своего деда, но не думал, что все закончилось так.
– Я не позволю, чтобы это случилось с ним, – пробормотал он. Не то чтобы это было в его силах. – Я постараюсь сделать все, что от меня зависит.
– Да, – кивнула Лора с грустной улыбкой на лице. – я знаю. Я просто не знаю, приведет ли это к чему-то.
Он даже ложку поднять не мог, так сильно болели руки. Его пальцы, длинные и тонкие, когда-то были способны на прекрасные вещи. Они порхали по мелодиям, рождая гармонии и крещендо. А теперь лишь дергались и бесконтрольно скручивались, причиняя боль.
Сжать.
Вздрогнуть.
Разжать… разжать… разжать…
Пальцы, сведенные судорогой, отказывались разжиматься.
– Черт... – прошипел он. Теплая рука легла на его плечо. И как бы сильно он ни хотел отстраниться, как бы сильно ни хотел остаться сейчас в одиночестве, мужчина не мог заставить себя сделать это, а потому просто прильнул к Грейсу. – Больно, – прошептал он.
Грейс взяла его руку в свою и обернула ее теплым полотенцем, надеясь расслабить сведенные судорогой мышцы.
– Помогает хоть немного? – Себ кивнул. – Хорошо, – Грейс подвел возлюбленного к дивану.
– Райланд, – Себастьян ненавидел себя за то, как жалко это прозвучало. – Что, если... – губы пересохли от волнения. – Что, если я никогда не смогу играть на фортепиано?
Последовала долгая пауза. Грейс продолжала нежно массировать его пальцы, согревая. Себастьяну было интересно, услышал ли он. Услышал. Это было понятно по отблескам слез в глазах, спрятанных за стекла очков. Он точно услышал.
– Я думаю... нам не стоит загадывать наперед.
Это был ответ без ответа, но Себастьян оценил то, что Грейс не пыталась дать ему ложную надежду на то, что все будет хорошо. Они оба знали, что это не так.
– Ты будешь любить меня, если я никогда больше не смогу играть?
– Себ... – Грейс нахмурился, – конечно, я буду любить тебя, даже если бы ты больше не сядешь за фортепиано. Я всегда буду любить тебя.
– Приятно знать. Но я бы себя не любил. Я бы даже не знал, кто я…
– Ты Себастьян Уайлдер. Любовь всей моей жизни.
А этого достаточно?
У него не было ответа на этот вопрос.
– Мне кажется… – Себастьян покачал головой. – Мне кажется, ты не понимаешь”.
– Не понимаю чего?
– Мне кажется, что ты понимаешь, каково это, когда у тебя вот так отнимают мечту. Когда почву из-под ног выбивают. Я же... Я никто без джаза. У меня ничего больше нет.
Грейс аккуратно положил руку Себастьяна ему на колено.
– Я знаю, тебе больно. И физически, и эмоционально. Но у тебя есть не только музыка. У тебя есть я. У тебя есть клуб, даже если сейчас ты не можешь играть. Он все еще твой, – Грейс встал, засунув руки в карманы. – А по поводу того, что я не понимаю, – он пожал плечами, – у меня тоже отняли мечту однажды. Я выкарабкался.
– О, может, мне просто сдаться и пойти преподавать, как ты? Отличная идея, только я не смогу преподавать, если не смогу играть.
Грейс прикусил губу.
– Ладно. Я просто... – его голос затих. – Просто позови меня, если… Ну… – он поспешил выйти из гостиной.
Себастьян плюхнулся обратно на диван. Наверное, ему стоило извиниться за свои слова, но Грейс ведь действительно не понимал.
Никто не понимал.
Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Может быть, если он проспит достаточно долго, то проснется и обнаружит, что в конце концов все встало на свои места. Это было бы славно. Но ему никогда так не везло.
Во сне он слышал игру на пианино. Нестройную. Фальшивую. Неверную. Неправильную. Кто мог играть так неправильно? Он сбросил с себя остатки сна, просто чтобы избавиться от шума, но тот не исчезал. Более того, когда он проснулся, звук стал еще громче.
Кто-то издевался над фортепиано.
Споткнувшись о диван, он поспешил в гостиную, потрясенный тем, как его муж с грохотом ударял по клавишам.
– Что, во имя всего святого, ты делаешь?
– Научи меня.
– Что?
– Садись рядом и учи меня играть, объясняй словами.
– Я не…
– Не сможешь? Не справишься с задачей? Твои руки не слушаются, но рот-то отлично работает.
Себастьян нахмурился, затем его лицо чуть смягчилось.
– Ладно. Тогда подвинься, – он сел рядом с Грейсом, борясь с инстинктивным желанием сразу положить руки на клавиши. – Ты и вправду ужасно играешь,
– Значит, тебе есть над чем поработать, да?
– Я... Думаю, да.