Work Text:
Писать о музыке — всё равно, что танцевать об архитектуре.
Теснота кабака. Медовый жар крохотных ламп со стен и потолка, пятнами рассеивавших темноту. Близость столов и крохотного помоста, неловкой сцены, устроенной по прихоти хозяина. А на сцене блестит медь.
Гости сидят плечом к плечу. Сегодня людно, потому что на сцене блестит медь — саксофон и труба. Сегодня не сходишь, так, может, никогда и не услышишь больше. Ценители, правда, только с ближайших кварталов: в городе нигде не было больше афиш.
Откуда взялись эти ребята в полосатых брюках и поношенных начищенных туфлях — никому не сказали. С залом говорит только один, и тот с акцентом, а ребята, в общем-то, очаровательные. Саксофон, труба, африканские барабаны, фортепиано… Смеялись и жаловались, что не досталось рояля.
В стакане пряный карамельный ром. Данковский здесь случайно, так же случайно, как выдался у него свободный вечер. Палец в кожаной перчатке задумчиво касается кромки стакана. Чёрный взгляд бродит по залу, изучает публику, ищет, может, таких же случайных…
Там, где столы кончаются, есть один почти пустой. За остальными незнакомцы сидят по четверо-пятеро. А за этим — только одна дама. В белом летнем платье, в белых оперных перчатках, с воздушными песочными волосами, вся какая-то водевильная и простая. Она внимательно-внимательно глядит на сцену, и Данковскому не видно лица. Обнажённые светлые плечи плавно и легко покачиваются в такт, хотя непривычному слуху трудно разобрать ритм.
Саксофон гудит звонко, с хрипотцой, и что-то переменчиво-электрическое слышится в этой ласковой хрипотце. Звенит медь, постукивают плоские натянутые барабаны под долгими деревянными палочками.
Играют как-то всё подряд, и композиции выходят длинными, а мелодии при всей своей нежности кажутся даже диковатыми. Люди рядом морщатся и переглядываются как будто недовольно. А вот той, одинокой, в белом — подходит, нравится… Данковскому нравится тоже.
Ром кончается. Звук утекает во что-то совершенно минорное, тихое, мирное и при всей своей непредсказуемости деликатное.
Леди в белом мягко поднимается и выходит совсем близко к сцене, где предусмотрительно освобождено несколько квадратов паркета. Кирпичные контрастные тени льются на её изящную фигуру, когда она переступает с одного каблучка на другой, ведя медленно то плечом, то бедром.
Но ведь негоже даме танцевать в одиночестве. И, скользнув между столов, Данковский выбирается к ней. Здесь громче и свободнее, и никто не дышит в спину. Труба одобрительно, вольно фанфарит, тут же ловко сплетаясь с остальными.
Она благодарно улыбается ему. У неё аккуратное, доброе лицо. Мягкие губы, узкие щёки и оливковые с золотистым блеском глаза, обрамлённые пушистыми бледными ресницами.
— Они для нас играют, — полушёпот её тоже как будто вливается в мелодию, — Никогда уже так не сыграют…
Данковский обнимает её чуть-чуть, осторожно и уверенно. Она устраивается в этих объятиях так же уверенно, по-свойски.
Они — в центре внимания. Одна из тусклых ламп замечательно ясно освещает теперь их красивую, романтичную пару. И несколько сидящих за столами мужчин и женщин значительно переглядываются и выскальзывают в центр, пока не успела ещё кончиться песня.
Зал рассыпается в аплодисментах — в первую очередь, конечно, кланяющимся музыкантам, и только потом уже танцевавшим.
Рогатая вешалка, осенние пальто (прохладное столичное лето не балует). Его сюртук тонкий и чёрный, с блестящими пуговицами. Её салоп медовый, шёлковый, на лентах. После душного, набитого кабака снаружи кажется совсем свежо.
— У меня сегодня было такое меланхолическое настроение… Вы знаете, я ужасно не люблю одиночество, — она смотрит в медленно чернеющее небо. Летняя северная ночь светлая, хотя безлунная.
— Они, кажется, шутили в начале, что блюз — это когда хорошему человеку грустно, — на губах у него доброжелательная усмешка.
— Пожалуй. Да, блюз… Но мне уже не грустно. Спасибо вам, — она снова довольно улыбается и как будто смущённо опускает взгляд, но в смущении проглядывается лукавство.
— Скажите, вы курите? — у него в руке кожано-металлический портсигар-книжка.
— Курю, конечно, я курю… Какие у вас папиросы хорошие… Вы не пишете стихов?
— Нет, с чего вы взяли? Совсем не пишу, — широкие брови поднимаются удивлённо, — А мы, кажется, всё ещё не знакомы. Я будто знаю вас… всю жизнь знаю.
Она, принимая тёплую лесть, с улыбкой выдыхает дым:
— Ева, — вместо того, чтобы подать кисть для пожатия или поцелуя, пристраивается близко к его локтю, и теперь они идут неспешно под руку.
В полминуте от них шумно тормозит жёлтый трамвай.
— Данковский… Даниил Данковский.
— Поедемте ко мне?