Work Text:
Огни ночного мегаполиса вспыхивают, будто по принципу домино: от центра, уже плотно оцепленного полицией, к пригородам и отдаленным районам, встревоженным шумом сирен, по мере того, как распространяется страшное известие. Тела уже нет — увезли, и кровавый след в темноте впору принять за обычную лужу — хотя, конечно, над обычной лужей не суетилось бы столько экспертов, и едва ли кому-то пришло бы в голову обнести ее желтой лентой, отгораживая от толпы, собравшейся буквально за считанные мгновения. Десятки испуганных, обескровленных, заплаканных лиц в бликах мигалок отсвечивают красно-синим, и даже привычные ко многому журналисты не сдерживают эмоций. Сбиваются голоса, мелко трясутся руки, и изображение, пойманное в объектив, вздрагивает, когда оператор наводит камеру на горку цветов, уже сложенную рядом с ограждением.
Новость уже на всех каналах — да последние полтора месяца там и не говорят ни о чем, кроме серии убийств, прокатившихся по городу; но зевак не останавливает ни это, ни даже перекрытые улицы. Народ собирается поблизости, прижимается к ограждениям, невзирая на окрики полицейских, а особо любопытные тянут шеи, высматривая автомобиль, в котором, как гласят шепотки, сейчас находится главный свидетель.
Многие, впрочем, уже зовут его и виновником. Остальные — жертвой, но все без исключения сходятся во мнении, что происходящее однозначно связано с ним. После второго появления снайпера еще можно было верить в совпадения, после третьего — хоть как-то пытаться найти другое объяснение, но четвертое уже не оставило ни у кого ни малейших сомнений. Жертвами одна за другой становились девушки, но целью однозначно был он, и, чего бы ни добивались неизвестные: подставить ли, извести, а может, и то, и другое — сейчас они вплотную приблизились к успеху. Личность человека, сидящего на заднем сиденье в машине неотложки, определить можно лишь по документам, обнаруженным у него в пиджаке. С фотографии смотрит холеный мужчина с сияющими глазами, но в распоряжении фельдшеров сейчас лишь его опустошенная оболочка. Движения — вымученные, заторможенные, будто бы механические, и только по чьей-то просьбе: так робот исполняет команды. Застывший же взгляд устремлен вниз, на руки, все еще сжимающие бумажное полотенце, испещренное бурыми пятнами — и еще больше их на одежде, будто бы он сам истекает кровью. Да он и предпочел бы, чтобы оно было так — только бы кончился весь этот кошмар. Только бы больше никто не погиб.
— Мистер Андервуд?
Он вздрагивает от неожиданности и машинально отклоняется в сторону. Осознание того, что люди гибнут из-за него, будучи рядом с ним, трещит в ушах электрическими разрядами: «Не подходи — убьет!», порождая неконтролируемое желание разорвать контакт, закрыться, исчезнуть…
— Мистер Андервуд, — сержант полиции — крупный мужчина лет сорока — замирает на расстоянии нескольких шагов. — Я знаю, вам тяжело, но… Вы, как свидетель, должны дать показания…
— Да… Да, хорошо, — мысли путаются, и только сделав усилие над собой, удается выцепить главную. — Но… могу я сначала позвонить?..
— Конечно, — полицейский смотрит с недоумением, приподняв брови. И лишь когда пальцы уже нащупывают телефон, приходит понимание того, как прозвучал этот вопрос — типичный для задержанного по обвинению, но никак не для свидетеля. Впрочем, сам он себя уже приговорил — без права на обжалование.
— И… — в усталых глазах напротив плещется нескрываемое сочувствие, — не сочтите за грубость, но… думаю, вам стоит нанять охрану. Вас кто-то очень сильно ненавидит, мистер Андервуд.
Как будто хоть у кого-то еще могли остаться сомнения на этот счет.
***
— Срочные новости: известная модель Эшли Хилтон была убита около часа назад в районе Джонсон-Бич. Неизвестный произвел два выстрела, от полученных ранений девушка скончалась на месте. В настоящее время район оцеплен, полиция надеется задержать преступника по горячим следам. Напомним, это уже третье убийство в громкой серии…
Ощущая, как по телу пробегает невольная дрожь, Джейн зябко передергивает плечами и нервно поправляет наушник. Лицо блондинки, ежедневно улыбающейся с билбордов, так и стоит перед глазами: волнистые волосы до плеч, взметнувшиеся ресницы, белозубая улыбка… Кого и чем мог так прогневить мир глянца, что его обитателей истребляют одного за другим? Джейн, глядя на моделей, всегда, с самых юных лет, мечтала очутиться на их месте — но сейчас едва ли не впервые в жизни искренне рада быть на своем, рада, что до нее, прозябающей за кассой, никому нет дела.
Голос диктора из наушников все еще живописует картину преступления, когда на прилавок вдруг падает тень, и Джейн поневоле вздрагивает от неожиданности: увлеченная сюжетом, она напрочь упустила из внимания появление посетителей.
Молодой человек, возвышающийся над ней, небрежным жестом приглаживает темные волосы, отводя со лба челку, и выуживает из кармана кожаной куртки мятую купюру:
— Две бутылки «Перье» без газа.
Голос у него бархатистый, с хрипотцой — и ресницы на удивление длинные, отмечает про себя Джейн, однако сам он даже взгляда на ней не задерживает. Спутники его — кудрявый блондин с ямочкой на подбородке и усталого вида девушка в чёрном — топчутся чуть поодаль, и он, оборачиваясь к ним, уточняет:
— Еще что-то?..
— Сигареты, — тут же откликается девушка, — «Мальборо Голд», — и уже тянется взять поданную Джейн пачку, но кудрявый вдруг перехватывает ее ладонь и переплетает их пальцы. Какое-то слишком уж резкое проявление чувств — но она лишь улыбается краешком губ и протягивает за пачкой другую руку. На изящном запястье — тонкий браслет с подвеской, в свете лампы блеснувшей резными гранями. Джейн невольно переводит взгляд на свое, украшенное только россыпью веснушек, — и отчего-то чувствует себя еще хуже, когда темноволосый небрежно отмахивается:
— Не надо сдачи. — Хотя эта самая сдача почти вдвое превышает сумму их покупки.
Он подхватывает глухо звякнувшие бутылки, и троица уже разворачивается в направлении выхода, когда тишину магазина прорезает энергичная мелодия: у посетительницы оживает телефон.
— Да, привет, родной, — бодро чирикает она в динамик и тут же застывает, будто наткнувшись на невидимую преграду. — Да, а что? — Парни тоже замирают, нахмурясь, но она и не думает им ничего пояснять. — О Господи! Ты цел?
Джейн не должна этого слышать, но голос у девушки громкий, резкий, и все попытки отвлечься, абстрагироваться от чужого разговора только создают лишнюю акустику.
— Нет, я в порядке… нет! За меня не волнуйся, парни здесь, со мной… — Темноволосый словно в подтверждение касается ее плеча. — Давай я приеду. Нет, нет никакого риска, ничего не случится! — И она торопливым шагом направляется к выходу.
Спутники следуют за ней неотступно, нога в ногу — слаженность, достойная королевского парада, машинально констатирует Джейн, провожая их взглядом.
И неожиданно ощущает, что дышать стало на порядок легче — просто потому, что дерьмо, происходящее, кажется, со всеми вокруг, ее до сих пор не коснулось.
***
На самом деле они вообще друг другу особенно не нравились. Терри считал Берта невообразимо скучным, а Берт его — безнадежным остолопом, совершенно не подходящим для службы безопасности. Тем не менее, соперников друг в друге они разглядели сразу же — и чуть ли не с порога вступили в негласную борьбу за лидерство в рейтинге. Каждый хотел быть первым и прекрасно понимал, что в противном случае место на пьедестале займет другой. Лучшей мотивацией на все четыре года для них стала даже не обещанная руководством должность, а именно пресловутое соперничество, внешне почти никак не проявлявшееся — реагировали они друг на друга совершенно спокойно, — но неизменно подстегивающее изнутри. Секретом оно не было ни для кого — и, наверное, в большей степени поэтому остальные курсанты уже на втором месяце смирились с фактом, что лавры достанутся кому-то из этих двоих, и отступили, позволив им и дальше выяснять, кому именно. Берт не удивился бы, если бы узнал, что в группе делались ставки, но в таком случае все они прогорели бы: ровно за неделю до выпуска их с Терри вызвали наверх, объявили напарниками и приставили к отставному агенту ЦРУ. Возможно, как раз для того, чтобы помочь им сработаться — потому что сварливый старикашка больше нуждался в психотерапевте, нежели в охране. А они лишь убедились, что, когда проводишь рядом с человеком двадцать четыре часа в сутки, сближение происходит само собой. Как на необитаемом острове, где единственный оставшийся у тебя выбор — выживать одному или объединиться с другим «робинзоном»; и очевидно, что вдвоем шансов куда как больше.
«Вдвоем» — это стало их кредо. Просто потому, что при их работе, круглосуточном дежурстве подле клиентов плечом к плечу, графике, тянущемся сквозь календарь непрерывной красной нитью, ни на кого другого попросту не оставалось ни сил, ни времени, ни даже смысла. Последнее Берт осознал после того как они впервые угодили под обстрел — и зарекся сближаться хоть с кем-нибудь: зачем привязывать к себе человека, если в любой момент рискуешь навсегда оборвать эту связь и оставить ее на нем неподъемной цепью?.. Но, к счастью, в мире оставалось достаточно девиц, готовых составить компанию на одну ночь. Порой даже сразу обоим — и в такие моменты они все еще, будто бы по инерции, продолжали стародавнюю конкуренцию. Ни один все так же не хотел уступать другому — ни в чем, даже в пойманной на себя пуле. Особенно в ней.
— Не смей, придурок, не смей умирать, — повторяет, как мантру, Берт, трясущимися руками зажимая рану в груди напарника, — даже не думай меня и здесь обойти, слышишь? Я тебе не позволю! — А в мокром от крови телефоне обнаруживает свой номер экстренным контактом — и вроде бы нет в этом ничего удивительного, но именно тогда в полной мере приходит понимание того, что больше-то им обоим рассчитывать и не на кого.
— Не позволю… — вновь упрямо шепчут губы, когда Терри до боли обхватывает за плечи, другой рукой пытаясь на ощупь расстегнуть ремень на брюках, и тянет в сторону разворошенной постели, оставляя решение за собой и из собственных рук вручая Берту пальму первенства.
Они цепляются друг за друга, как за последний обломок суденышка в бушующем море, просто потому, что иначе элементарно не выжить — не останется ни стимула, ни желания; так что приходится быть всем сразу. Припоминая священный отряд из Фив, Берт думает, что они с Терри опоздали родиться на пару тысячелетий. Древний метод и впрямь работает — а может, им просто везёт. Так или иначе, они оба живы и не потеряли ни одного вверенного им человека — результат поистине потрясающий, и репутация создается соответствующая. Уровень теперь, конечно, совсем другой: повышенная сложность отмечена круглыми шрамами, — но и деньги, и возможности тоже другие, под стать клиентуре. Бизнесмены, селебрити, вип-персоны — или же детки богатеньких родителей, которым обычно не грозит ничего серьезнее блокировки банковского счета: в подобных случаях можно позволить себе немного расслабиться.
Только не с ней.
При первой же встрече ее отец-сенатор грозит им немедленной расправой в случае неудачи:
— Если с ней хоть что-нибудь случится — хоть что-то, хоть даже одна царапина! — я вас из-под земли достану!
И сирены воют за окнами, и весь город стоит на ушах из-за покушения на дочь Джона Моррисона — в то время как сама она, вместо того, чтобы биться в истерике от ужаса, лишь нервно приглаживает дрожащей рукой волосы над виском — там, где пуля срезала прядь и оставила кровоточащую царапину. Невысокая, хрупкая, в мешковатых джинсах — всё еще кажется школьницей, только-только сошедшей со страниц выпускного альбома. В широко распахнутых глазах плещется растерянность, будто бы она до сих пор не верит, что всё это происходит наяву.
— Делия. Можно просто Дел.
Но «просто» — не для нее, дочери влиятельного политика, по милости которого вся столица теперь гудит, словно разворошенный пчелиный улей. По сети и ТВ почти круглые сутки обсуждают ход расследования, а саму Дел изводят звонками и сообщениями неугомонные журналисты — даже несмотря на то, что она и в лучшие времена предпочитала не давать комментариев, за исключением разве что интервью на открытии персональных выставок. Личную жизнь же не комментировала вовсе — ее избранник, известный модный фотограф, куда более расположенный к прессе, говорил всё сам; а она под вспышками фотокамер лишь крепче сжимала его руку. Яркие, успешные, сроду не замешанные ни в каких скандалах, они покорили вместе не одну обложку — но теперь переместились в криминальные новости: несостоявшаяся жертва и связующее звено между всеми убийствами.
— На пушечный выстрел его к ней не подпускать, вам ясно? — сбивающимся голосом твердит сенатор, ополчившийся на потенциального зятя столь же отчаянно, как еще недавно винил самого себя. — И ее к нему тоже. Тем более.
Будто бы и не знает, что дочка — ему под стать. Будто бы не сам вырастил ее такой.
— Нет, Пит, Боже мой, конечно же, нет! — За сегодня она говорит с ним уже в третий раз: кажется, теперь он наконец-то дал показания и освободился. — Прекрати это и приезжай. Одному я тебе остаться все равно не позволю. Нет, безопасно! Как раз здесь и безопасно: за семью замками и при охране. Да и снаряд дважды в одну воронку не попадает. — Свободная от айфона рука нащупывает пульт телевизора, дабы приглушить звук. Там уже в который раз за ночь повторяют репортаж о сегодняшнем убийстве, и погибшая девушка вновь улыбается с экрана.
Эшли Хилтон, двадцать шесть лет.
Двадцать шесть.
Двадцати семи уже не будет.
Дел все так же прижимает телефон к уху, но взгляд ее прикован к миловидному личику с ямочками на щеках; в то время как Берт не может отвести глаз от виска с непослушным коротким завитком. Пройди пуля буквально на полдюйма левее — и это ее, Дел, портрет украшала бы черная траурная лента. От одного только предположения невольно сжимается что-то внутри — больше, чем обычно, хотя он уже много лет не вздыхал свободно, полной грудью.
— Я тебя жду, — шепчет она в динамик — на тон ниже и несколько градусов теплее — и, опустив ресницы, прижимается щекой к дисплею, точно в попытке стать ближе к тому, чей слушает голос. Берт замирает: нечасто выдается возможность видеть ее такой — вернее, она нечасто себя такой показывает, — но уже через секунду телефон летит в кресло, а самому ему на плечо ложится изящная ладонь.
Пальцы у Дел всегда ледяные, а губы — сухие и горячие. Она тянет его за собой на диван — привычно устраивается между ними с Терри и закидывает на них руки.
— Прикроете?..
Берт чувствует, как она лёгкими касаниями выводит у него на шее какие-то замысловатые узоры: будто бы руны, будто бы колдовство — очаровала, заворожила, — из которого уж точно не выйдет ничего хорошего. И надо, уже тысячу раз надо было пресечь это, воспротивиться — а где-то в самой глубине души и вовсе хочется сомкнуть пальцы у нее на шее, сдавить, сжать посильнее: только чтобы увидеть в глазах хоть что-то, похожее на испуг, потому что, черт возьми, тут есть чего бояться, тут надо бояться…
Но вместо этого Берт лишь приобнимает ее в ответ. Напоминая себе, что они здесь как раз затем, чтобы не оставлять для ее страхов никаких оснований.
Холодные штрихи ложатся уже вторым слоем: каждый раз в такие моменты вспоминается крем-анестетик из тату-салона — Дел въелась под кожу совсем как пентаграмма на спине. Терри тоже, хотя ему не с чем сравнить: он никогда не делал татуировок.
У нее самой — по змее на каждой руке с внутренней стороны, точь-в-точь по линиям старых продольных шрамов, которых почти не различить — только если коснешься, но какой сумасшедший станет тревожить аспида, столь же опасного, сколько и красивого своей яркой, предупреждающей красотой?
Берт знает минимум троих.
Третий приезжает уже совсем под утро. Терри открывает дверь, на всякий случай оглядывает площадку и лишь после этого пропускает его, бледного, изможденного, даже с виду едва стоящего на ногах; а Дел как на крыльях летит навстречу, и змеи с готовностью ныряют гостю под пиджак.
— Пит, хороший мой… хороший… как же ты натерпелся, Господи… Я с тобой… я рядом.
У него подкашиваются ноги: будучи на голову ниже, она почти что держит его на себе, прижимается, целует, словно совсем ничего больше уже не замечая — в том числе Берта, наблюдающего за ними из дверей, пока Терри силой не уводит его за собой.
Когда через полчаса они, так или иначе остающиеся при своих обязанностях, заглядывают в приоткрытую дверь гостиной, откуда доносятся голоса, Дел сидит на диване, а Андервуд — перед ней на полу, устроив голову у нее на коленях, и она гладит его по волосам — таким же кудрявым, как у Терри, только на порядок короче.
— Твоей вины в этом нет. — Тихий, вкрадчивый, успокаивающий голос плывет по комнате, как кальянный дым. — Ты вообще ни при чем, и прекращай, прекращай себя терзать, слышишь?
Он смотрит снизу вверх: затравленно, как загнанный зверь, и прижимается губами к ее ладоням, так что слышно только обрывки фраз:
— Они… все трое… и ты… если бы ты… я бы не смог…
Дел целует его в висок; наклонившись вперед, прижимается щекой к взлохмаченной макушке и медленно прикрывает блеснувшие глаза.
— Я бы тоже без тебя не смогла.
***
Пятое покушение становится последним: стрелка окружают, когда он целится в женщину-детектива, выходящую вместе с Андервудом из здания участка. Мужчина под тридцать, высокий, крепкий. Мотивов своих он никак не объясняет и вообще старается молчать, насколько это возможно. Даже с адвокатом общаться не стремится — это эксперты тоже отмечают в своем отчете, по результатам которого обвиняемый признается невменяемым. Тем не менее, это не мешает сенатору Моррисону мощным ударом сломать ему нос — в открытую, на виду сразу у нескольких свидетелей; однако никто и не думает его порицать, а фанаты Дел, Андервуда и убитой модели и вовсе требуют возвращения смертной казни. Преступник же лишь криво усмехается, глядя в искаженные ненавистью лица. Дел ловит усмешку на стоп-кадре, всматривается, щурясь, а затем залпом опрокидывает бокал мартини с водкой.
На прощание она целует в щеку сначала Терри, потом Берта и улыбается вымученно, но улыбка эта режет столь же больно, как отчаянные полузадушенные всхлипы сквозь ладони, судорожно зажимающие рот. Моррисон рассыпается в благодарностях, жмет руки и каждому выписывает по чеку с зашкаливающим количеством нулей.
На обратном пути Терри изо всех сил старается вести себя так, будто и не было в их жизни последних полутора месяцев: нарочито бодрым тоном рассуждает, как можно распорядиться деньгами, вовсю строит планы и всю дорогу сжимает Бертово колено — но их квартира губит все его старания, встречая холодом и пылью, буквально крича о долгом отсутствии хозяев; и невозможно не припомнить, при каких обстоятельствах они ее покинули.
Берт с порога торопится в ванную, надеясь ледяным душем смыть с себя наваждение, но стоит прикрыть за собой дверь — и в жар бросает пуще прежнего.
На банном полотенце еще чернеют следы от туши.
***
Делия уже-почти-Андервуд в своем черном платье от Диор совершенно неотразима — и, должно быть, ей говорит об этом каждый, кто подходит выразить поддержку, а затем и поздравить с помолвкой, доказательство которой ослепительно сияет у нее на пальце. Жених не отступает ни на шаг, даже глаз не сводит — и крепко держит за руку. Других на их месте наверняка осудили бы за обручение на фоне всеобщего траура, но об этих двоих говорят только, что они заслужили счастья, особенно после всего, что были вынуждены пережить. А чтобы совсем уж ни у кого не осталось в этом сомнений, заботливый папочка знатно вложился в благотворительный фонд памяти погибших девушек.
Делия пока-еще-Моррисон поднимает за них дорогой хрустальный бокал, чувствуя себя абсолютно спокойно под вспышками фотокамер.
И под прицелом.
Задыхающийся от быстрого бега, Терри ногой распахивает дверь как раз в тот момент, когда палец Берта ложится на курок.
— Ты что творишь?
Впрочем, он сам прекрасно видит и понимает, что: всё предельно ясно; и в груди расползается сосущая пустота от осознания того, как глубоко сенаторская дочка проникла в Берта, его Берта… или, может, была у него внутри все эти годы, еще со времен старшей школы. Терри ненавидит его за то, что он так погряз в ней, ненавидит себя за то, что немногим лучше, и, конечно, ее — за то, что сотворила с ними. Словно двух хищников, диких, опасных зверей, приручила так, что они, позабыв о главном из инстинктов, запрокидывают головы, подставляя шею под ласкающую руку.
— Берт. Остановись. Не делай этого. Опусти пистолет.
Берт смотрит на него с легкой, почти что нежной усмешкой, и Терри мысленно призывает себя не сорваться на крик, рвущийся изнутри, потому что никогда прежде в их отношениях не было места нежности. Сила, острота, страсть — до боли: оба давно убедились, что она отрезвляет лучше всего, а им в буквальном смысле жизненно необходимо всегда сохранять ясность разума. Только не нежность — в их случае это, право слово, даже как-то нелепо, Берт сам так говорил… Зато с ней, такой хрупкой, чуть ли не эфемерной, по-другому просто не получалось…
— Он ее не стоит. — И только после этих слов становится ясно, на кого направлено дуло на самом деле.
— Это не нам решать.
Безумие, настоящее безумие — самый его верх: здесь целая толпа народу, и как только хоть кто-то поднимет голову и всмотрится в тень — им обоим крышка. Даже удача не может быть вечной — они и без того уже слишком много шли ва-банк.
— Берт, она выбрала его. Она его любит. — И не дай Бог никому такой любви.
Во второй раз на памяти Терри у хладнокровного Берта так дрожат пальцы.
— Он ее предал.
— Она с этим справилась.
Внизу Дел рукой с кольцом обнимает высокую женщину в брючном костюме. Андервуд мнется рядом, будто бы не зная, куда деть освободившуюся ладонь. Осунувшееся лицо вновь разглаживается, лишь когда невеста вновь переплетает их пальцы.
Зависимый. Податливый. Сломленный.
Неужели этого хочет Берт? Неужели его, Терри, ему недостаточно?
— Пожалуйста, опусти пистолет. — Он готов умолять. — Господи, Берт, это ведь самоубийство. Ты ничего этим не добьешься, ты сам это знаешь… Ради Бога! — Терри уже больше десяти лет в него не верит, не верит ни в кого, кроме Берта, и сейчас сама основа его мировоззрения осыпается прямо у него из-под ног. — Я прошу тебя: отойди оттуда, пока тебя не увидели, давай уедем — помнишь, как мы хотели?.. Пока это возможно… Потому что если все выплывет, все, что мы сделали…
— Мы, — с нажимом повторяет Берт неживым, механическим голосом.
— Мы — это ты и я. С ней ты уже ничего не изменишь, только нас выдашь, а она… Она ведь все равно выкрутится, разве не понимаешь? Уж если она так все обставила, даже мужика этого как-то нашла и уговорила, думаешь, ей сложно будет свалить всё на нас?..
Шрам на виске — неоспоримое доказательство того, что она пойдет на все во имя достижения цели. Под пули. По головам. Терри помнит — и запомнит, наверное, на всю жизнь — как спокойно и невозмутимо «первая жертва стрелка» выпустила два снаряда в ту, что посмела затащить в койку ее ненаглядного — ту самую модельку, что потом истекла кровью на его руках. Первое — хотя кто знает? — в жизни убийство — не поведя и бровью, словно матерый киллер. Единственное, которое она совершила сама. Два других — на их с Бертом счету: девушки, просто в неподходящее время оказавшиеся рядом с чужим мужчиной. Ее мужчиной.
Терри повидал многое, и то, что его пугает, можно пересчитать по пальцам одной руки, но любовь Делии Моррисон, извержением вулкана уничтожающая все на своем пути, — первая в этом списке. Андервуд думает, что он наконец-то в безопасности, не подозревая, что с ног до головы обвит ядовитым плющом — без шанса на спасение.
Но у них с Бертом этот шанс еще есть.
— Пожалуйста…
Берт смотрит на него долго и пристально.
Упрямый придурок, ты можешь быть первым всегда, во всем, до конца, на всю оставшуюся жизнь, только не сейчас, пожалуйста, не сейчас, не в этом, не надо…
Щелчок повернувшегося барабана звучит приговором — для них обоих, неразделимых уже давно, если не с самой первой встречи, и Терри, не думая, бросается вперед — к Берту, за Бертом, в очередной, уже бессчетный раз; зная: взведенный курок обязательно должен быть спущен.
Когда звучит выстрел, Дел, прильнувшая к груди своего мужчины, обхватывает его за шею и просто закрывает глаза.