Work Text:
На старых снимках и видео она почти всегда улыбается: хитро-игриво, с легкой толикой вызова — и в глазах сияют лукавые искорки. Фирменный ракурс — вполоборота. Правильной формы лицо в обрамлении черных как вороново крыло волос. Любимый её цвет.
У них с братом из воспоминаний о ней — только горьковатый запах духов, теплое прикосновение изящной ладони и бесконечное сожаление о том, что детскому сознанию не удалось вместить больше. Что она успела увидеть их только сопливыми малышами и не довелось ни разу в жизни поговорить по душам. Да что там — даже узнать друг друга не довелось.
Поначалу, когда они спрашивали о маме, отец говорил, что она — в телевизоре, и они засматривали до дыр, раз за разом, все ее фильмы, впитывая жесты, привычки, голос… Неосознанно бередя незаживающую, не способную зажить семейную рану и еще не понимая, отчего все говорят так мало и тихо, а стоит им войти — замолкают вовсе. И уж тем более не придавая значения тому, что у фото на каминной полке сменилась рамка. Матери на нем чуть за двадцать, и она позирует на красной дорожке на премьере своего первого фильма.
Опьяненная мечтой попасть на экран, она в итоге только там и осталась.
Ежедневный ритуал — с утра включить последнее ее интервью, чтобы услышать задорное «Привет!». Закрыть глаза и представить то, чего уже никогда не будет. Заветное «мама» отдает на языке горечью и почему-то железом, летит в никуда вслед за адресатом, но Локи зовет все равно — потому что так между ними ощущается хоть какая-то связь, хоть что-то, что он может с ней разделить. И жадно впитывает всю информацию, каждая крупица которой словно придает четкости образу, хранимому в голове.
Это все она: бойкая малышка в красном костюме, остервенело колотящая о забор плюшевого Микки-Мауса. Серьезного вида девушка в мантии и шапочке выпускницы. Утонченная леди в роскошном платье, прижимающая к груди позолоченную статуэтку. Счастливая невеста, с гордостью демонстрирующая обручальное кольцо. Буквы и дата на белом гранитном надгробии.
— Какой она была?
Вопрос, красной нитью тянущийся сквозь года без нее, задаваемый всем, кто способен на него ответить. Он понимает, что тем самым причиняет им боль, но ничего не может поделать с завистью, обжигающей изнутри: чертовски несправедливо, что все они знали её куда как дольше и лучше, нежели довелось родным сыновьям. Даже у журналистов, фотографов, у случайно столкнувшихся с ней фанатов и то было больше возможностей узнать, рассмотреть, запомнить… просто сказать ей что-то. За один такой шанс Локи не раздумывая отдал бы десять лет жизни — если бы только мог.
— Упрямой, — с нежностью выговаривает отец, невидяще глядя перед собой — так, словно она вновь стоит напротив, живая и осязаемая. Все еще не смирился — даже после того как потерял ее дважды: сперва когда она ушла к другому, а затем — навсегда. И кажется, все еще любит. Локи не помнит, чтобы за столько лет в их доме даже на день появлялась какая-нибудь другая женщина — словно вместе с обручальным кольцом отец вложил матери в гроб еще одну клятву.
— Отчаянной, — тетя качает головой, смахивая слезу. Но в ее — женщины — случае это не так страшно, как видеть сотрясающуюся спину отца или спрятанное в ладонях лицо крестного, о чьей выдержке в свое время ходили легенды.
— Смелой, — шепчет он еле слышно. — За своих стояла горой… и глупости творила с видом, будто только так и надо, и никак иначе.
Контраст между ним нынешним и тем, который сопровождал мать на ее первом выходе в свет, очевиден. В нем, всегда относившемся к ней с отеческой нежностью, после ее смерти будто бы сломался внутренний стержень, дающий волю к жизни и силы идти вперед. Будто бы он и сам остался там, в прошлом, увековеченном в виртуальной памяти, — и потому тоже готов бесконечно пересматривать записи. Все, кроме одной: той, что в конечном итоге оказалась пророческой.
Даже спустя все это время не удалось выяснить, почему машина сорвалась с обрыва — была ли это какая-то техническая неисправность, или что-то вдруг заставило мать вывернуть руль, или… нет, об этом не говорят вслух, никогда не говорили, но все же… могла ли она сделать это намеренно? Локи раз за разом задает этот вопрос самому себе, потому что больше никому — не решается.
Он знает: семья давно выбрала для себя виновника. Несмотря на то, что каждый из них сожалеет, что не был рядом, не был даже в одном с ней городе в тот роковой день; львиную долю ответственности оставляют тому, кто был — и не уберег. А может, и не только. По разным слухам, то ли отец, то ли крестный в тот день разбили ему лицо — и ни один, ни другой уж точно не были бы в восторге, узнав, что Тор и Локи тайком наведывались к отчиму. Все с тем же неизменным вопросом:
— Какой она была?
Тусклые глаза, словно выцветшие по сравнению с теми, что с любованием взирали на мать, облаченную в белое, вспыхивают болью. Проходит почти полминуты, прежде чем со сжатых в нитку губ срывается еле слышное:
— Моей.
Локи вылетает на лестницу, задыхаясь, и в висках бешеным пульсом бьется негласная клятва никогда никому не принадлежать.
Мама все так же непринужденно смеется с экрана.
Он знает, что похож на нее до боли: это одна из первых фраз, которые чаще всего приходится слышать при встрече. Копия — во всем, кроме глаз: глаза ее достались Тору, и Локи вглядывается в них жадно, будто бы надеясь в глубине найти ответ на заветный вопрос.
— Какой она была?
И бесконечное множество других. Что в ее кинообразах от нее, а что — от персонажей? Как она справлялась с давлением? Почему решила уйти от отца и оставить их, своих сыновей? И что, черт возьми, она делала в роковой день на той самой трассе?.. Как всё случилось?
Помимо нее самой, ответ может дать лишь один-единственный человек. Которого, увы, не найти по желанию — и приходится ждать очередной годовщины, на которую искомая персона неизменно появляется сама: светлые волосы, серебристыми линиями струящиеся по плечам, черные губы на мертвенно-бледном лице, дурманящий аромат духов. Минимум физического контакта, короткие отрывистые фразы, завораживающий шелест подола шелкового платья.
Локи едет за ней один, без Тора — и пусть брат простит его за это, — до отеля, возле которого останавливается такси; поднимается на третий этаж, но приблизиться к двери не успевает — та распахивается сама, и хозяйка грациозным шагом отступает с порога, пропуская.
— Не сомневалась, что это будешь именно ты.
Вот так просто — в лоб, совсем без предисловий, без удивлений… и, быть может, поэтому с губ вместо привычной фразы поневоле срывается новая, совсем другая:
— Могла ли она?..
Ответ взрывается в голове Хиросимой, оглушает поднявшейся волной:
— Так и было.
Он задыхается, захлебывается воздухом сквозь уже обреченную грудную клетку, потому что сердце колотится так, будто вот-вот прорвется сквозь последний рубеж. Локи не хочет, отказывается верить, и кажется, словно только что потерял мать еще раз, словно весь тот образ, что они с Тором собирали по крупицам тринадцать долгих лет, сейчас серыми хлопьями пепла оседает на волосах и ресницах. Как она могла, как посмела оставить их добровольно? Вот так осознанно отказаться? И ради чего? Что оказалось важнее?
— Я покажу, — мелодичный голос обволакивает невидимым коконом, и мертвенно-ледяные пальцы одновременно ложатся на опущенные веки и левое запястье с тонким продольным шрамом — точно таким же, как у матери, воссозданным сразу после того, как удалось различить его на одном из видео. Он копирует все, что может — чтобы не пропало, не забылось.
— Смотри.
И сознание враз проваливается в какую-то невидимую яму, обращаясь водоворотом, мысли и чувства в котором все те же — но не свои, не по-своему. Детский, пьянящий, почти неконтролируемый восторг: белое, зеленое, синее — «твоя, теперь полностью твоя, теперь, после всего, мы смогли, мы сделали это, понимаешь?» — и ощущение собственной важности, невероятной нужности, невесомо-легкой, щекочущей, распирающей изнутри; и смех, ее смех, который ни с чьим не спутать. «твоя. клянусь. навеки». Полет, эйфория, ветер — и вдруг резкое падение куда-то вниз: Локи сам взмахивает руками, пытаясь выровнять равновесие, но они больше не принадлежат ему, а перед глазами застывает на удивление четкий образ. Нет, не матери: она как раз та, что смотрит — на пойманного в чей-то объектив супруга, тянущегося через стол к незнакомой женщине, чтобы поцеловать.
За Хиросимой взрывается Нагасаки.
Крик эхом отдается от стен, и Локи, оглушенный, падает на колени, ощущая, как отхлынивают все яркие краски — туда, к кому-то другому; и водоворот затягивает его в свои глубины. Где-то в самой сердцевине разверзается черное жерло, и он с готовностью ныряет ему навстречу — только бы кончилась эта невыносимая, невозможная боль. Боги, и это испытывала мама?
Он судорожно распахивает веки, хватает ртом воздух, испуганно-неверяще взирая в застывшее лицо напротив — и не сразу понимает, что вместо зеленых ведьминских глаз на него смотрят голубые, знакомые до хрипоты, до железного привкуса во рту.
— Какой же ты у меня красивый… — голос не совсем такой, как в записи, но её, совершенно точно, вне всяких сомнений…
— Мама?..
— Прости меня, солнышко, — шепчет она, беря его лицо в чужие ладони, но теперь прикосновение их теплое и ласковое — именно такое, как он помнил, как всегда представлял. — Я лишь хотела… чтобы это прекратилось.
— Он… он… — Локи пытается подобрать слова и не может, не знает, какие: столько всего накопилось, столько нужно сказать, и он столько раз представлял, как скажет, все детство писал ей письма — а сейчас в голове необъяснимо пусто, и все его существо обращено лишь в единственное желание — тянуться навстречу ее рукам.
— Не вини его, — она качает головой, скользнув большим пальцем по его подбородку. — Он сам уже живет с этим грузом. Обещай, что не станешь больше встречаться с ним. Обещай мне.
— Я… да… мама!..
— Передай привет брату. И всем… скажи, что мне жаль. Что я люблю их, — спустя столько лет они не иначе как поменялись ролями: теперь она смотрит на него неотрывно-пристально, вчитываясь, запоминая, и Локи вдруг понимает, что это значит — и до боли стискивает поймавшие его ладони, но они холодеют, как будто бы тая в его пальцах:
— Нет… пожалуйста!
— Я люблю тебя, солнышко, — короткий поцелуй касается его лба и сползает по щеке ледяной каплей; а в следующую секунду Локи обнаруживает себя в кольце уже других рук — только лоб и щеки горят огнем от материнских прикосновений.
— Локи! Что с ним? Он что-то принял? Что тут было? — беснуется спешно вызванный Тор, а черные губы лишь кривятся в полуулыбке-полуусмешке.
«передай привет»…
— Брат…
«скажи, что я…»
— …люблю…
Тор жарко дышит ему в шею, двигается короткими быстрыми толчками: тянущая боль мешается с наслаждением, и Локи закусывает губу, впиваясь ногтями в широкие плечи, лихорадочно цепляясь за взгляд голубых глаз, как утопающий — за лишний глоток живительного воздуха.
Он верит: сливаясь в единое целое, они с братом пусть на мгновение, но возвращают маму.