Work Text:
Сколько Ренли себя помнил, Роберт всегда и во всем был для него примером.
Конечно, героев в своих братьях видели в детстве многие, но короной на собственном знамени не мог похвастать больше никто. Старший Баратеон сотворил то, о чем другие слышали только в песнях, ударом молота переписав историю. Яростный, бесстрашный, будто бы рожденный совершать подвиги: все девицы Вестероса мечтали идти с ним под руку, а мальчишки — во всем на него походить, но Ренли единственный — во всяком случае, в ту пору — походил на самом деле и, разумеется, гордился этим без меры. Роберт виделся ему несокрушимым, самим воплощением силы и мощи — и оттого еще более удивительно было осознавать, что и у него есть свои слабости.
Главная из которых и положила всему начало.
В шесть лет Ренли казалось весьма и весьма странным, что война, изменившая жизнь всех Семи Королевств, началась из-за женщины. Впервые узнав об этом, он даже испытал легкое разочарование: существовало с десяток куда более достойных причин, и он с радостью подсказал бы их брату, вздумай тот поинтересоваться. И по-настоящему, почти до мурашек страшно было видеть Роберта, своего героя, воина и завоевателя, в пьяном беспамятстве: опустошенным, потерянным, шепчущим в то и дело пустеющую чашу заветное «Лианна».
Ренли скрывался за дверью с лихорадочно колотящимся сердцем и мысленно обещал себе никогда не влюбляться.
Да только и клятвы, и горький опыт, и голос разума совершенно бессильны перед серыми старковскими глазами. Будто бы это удел всех Баратеонов — теряться в них без следа, бесконечно представляя себе скуластое лицо в обрамлении растрепанных ветром темных волос, и без труда отличать северный ветер от всех прочих. Железный панцирь с оленем на груди защитит от мечей и копий, но под ним, на сердце словно выжжен невидимым клеймом лютоволк.
Не ярость им, не ярость — другое. Лезть вон из кожи ради улыбки на упрямо сжатых губах. Томиться от жара не под лучами дорнийского солнца, а среди снегов Винтерфелла. В лучших традициях одичалых преодолевать стену холодного безразличия. А в случае с Ренли боги, похоже, повеселились в особенности: словно недостаточно было наделить его запретной страстью к мужчинам — посовещались, да и решили: пусть полюбит дозорного на Стене, на всю жизнь привязанного к ней обетом.
Джон — имя точно создано для того, чтобы повторять его в исступлении, путаясь пальцами в непослушных кудрях, шептать на выдохе, когда все остальные слова растворяются в горячей волне, накрывающей с головой.
Джон — чёрными чернилами на измятом пергаменте, испещрённом пятнами воска. Редкие письма с другого конца Вестероса да обрывки воспоминаний о паре встреч — вот и всё, что у них есть. Быть может, всё, что когда-либо будет.
Когда Роберт не пытался напоить Ренли или подложить ему в постель шлюху, то зачастую рассуждал о любви — той, что все это время разрушала его изнутри. Той, что на самом деле его и погубила: клыки вепря пронзили лишь оболочку, опустевшую еще много лет назад, в тот самый миг, когда Нед Старк вернулся к своему королю с серым от горя лицом и ужасной вестью.
— Настанет день, и ты поймешь, — лихорадочно, как в горячке, шептал Роберт, потрясая брата за плечо, прожигая его пьяным взглядом, — узнаешь, каково это. Когда ради нее, — это уточнение, впрочем, было не слишком уместным, — готов, как Безумный Король, сжечь всё дотла, весь город, все Семь Королевств…
Желание походить на него Ренли давно перерос, но все же общего у них больше, чем кажется; и разочарование, тянущее в груди при взгляде на грузную фигуру, восседающую на троне, с годами — по мере того, как приходит то самое понимание — сменяется жалостью. Потому что страшно даже представить — а пока ворон летит из столицы на Стену и обратно, мысли в голову лезут разные.
Роберту же от них не освободиться вовсе — и тем понятнее облегченная улыбка на окровавленных губах, когда мейстер Пицель беспомощно разводит руками и вся Королевская Гавань застывает в молчаливом ожидании неизбежного.
В Вестерос идут перемены и междоусобица, но Роберт идет к Лианне — шел к ней и за ней всегда, с того самого дня, как впервые ее увидел. Так уж повелось, что для Баратеонов солнце всходит на севере.
Ренли знает это не понаслышке — и гонит коня вперед, а в спину ему несутся удаляющиеся раскатистые перезвоны колоколов. Хочется верить, что Роберт уже воссоединился с той, кого любил всю свою жизнь, но для младшего брата путь к солнцу лежит по земле, и путь этот невообразимо, несравнимо короче.
Ренли до солнца — всего лишь навсего три недели на север.